Ангел, который молчал, когда ему резали крылья

      Оби-Ван оказывается на пороге его комнаты с первыми лучами солнца. Это рано даже по меркам его ответственного, хлопотливого падавана, для которого новый день начинается часа на два-три раньше, чем для его мастера, любящего поваляться в кровати. И это так искренне забавляет Энакина, что он не находит в себе желания даже наигранно пожурить юношу за то, что тот разбудил его ни свет ни заря.       — Настолько не терпится? — только и усмехается он, приседая на кровати, отчего одеяло сползает с его обнаженного торса на пояс, и потирая глаза тыльной стороной живой ладони, чтобы хоть немного стряхнуть сонливость.       — Простите, учитель, — Оби-Ван виновато опускает глаза в пол. — Это было неуважительно с моей стороны. Я совсем не подумал о том, что разбужу вас. Мне зайти позже? Если, конечно, после моего проступка вы все еще хотите исполнить мою просьбу. Если нет — я приму это наказание с достоинством.       Кеноби произносит все это практически скороговоркой, переминаясь с ноги на ногу, и последнее движение невольно привлекает внимание его мастера. В принципе сложно не заметить того, что он совершенно босой, а из одежды на нем только нижнее белье и свободная туника для сна, достаточно длинная, чтобы прикрывать его бледные ноги до середины бедер. Когда-то она принадлежала Энакину. Решение же отдать ее своему падавану было спонтанным, сделанным, что для него не ново, на эмоциях, в день, когда Скайуокер, проснувшись раньше обычного, неожиданно нашел до смерти перепуганного этим мальчишку в своей кровати. Оказалось, Оби-Ван уже какое-то время тайком пробирался к нему в комнату по ночам, ведомый страхом надолго выпускать его из виду после того, как его бывший мастер, Квай-Гон Джинн, умер прямо у бедняжки на руках от ран, полученных в ожесточенном сражении с сепаратистами. Энакин тогда не стал ругать его за это. Ведь сам хорошо понимал, каково это — потерять самого близкого тебе человека. Но позволить Оби-Вану и дальше спать рядом с ним он не мог, как бы такая перспектива ни подогревала ему кровь во всех допустимых и не очень местах.              Потому что, во-первых, если Совет каким-то образом прознает об этом, у них может сложиться неверное впечатление, и его милого ангела у него просто отберут. Во-вторых, Энакин не питает иллюзий насчет своей порядочности, и не может рисковать бесконечным доверием Кеноби, что точно пошатнется, если однажды юноша проснется оттого, что знаменитый Энакин Скайуокер, гранд-генерал Войн Клонов, прозванный «героем без страха», его дорогой учитель и, в конце концов, (тайно) женатый человек пусть даже в сонной бессознательности втиснет свой утренний стояк между этих молочных, нежных даже на вид бедер. Тем более до появления у него собственного падавана он спал совершенно нагим, и далеко не сразу избавился от этой привычки и начал надевать хотя бы нижнее белье, что тоже добавляло неловкости.       Вот почему Энакину пришлось быстро придумывать альтернативу, чтобы не расстроить Оби-Вана и одновременно с тем помочь ему справиться с этим страхом. Эта туника остается его безмолвным обещанием всегда быть рядом. И, судя по тому, как Оби-Ван не расстается с ней ни на одну ночь, даже не всегда дожидаясь, пока она полностью высохнет после стирки, это обещание было услышано и принято к самому сердцу.       — Оби-Ван, к чему весь этот драматизм? Ты всего-навсего разбудил меня, а не продал мой световой меч джавам. И я все равно уже проснулся, так что нет смысла все откладывать, — поднявшись с кровати, Энакин переступает ногами осторожно, будто дорога к освежителю лежит через минное поле, огибая детали полусобранного дроида, щедро рассыпанные им по всей комнате. Еще одна причина, по которой он предпочел бы, чтобы Оби-Ван пришел попозже. Он не успел убрать весь этот бардак с пола, как всегда пообещав себе вчера сделать это завтра. Ну как «убрать» — просто сгрести в кучу подальше с середины комнаты.       — Дай только умоюсь, чтобы не клевать носом тебе в макушку, пока буду заплетать косичку.       — Значит, вы не злитесь на меня? — доносится до него робко из соседней комнаты.       — Кажется, я просто не умею это делать, — включая кран, ворчит на себя Энакин, вызывая у Оби-Вана, как-то все же услышавшего его слова за шумом воды, слабую улыбку. Но, уже вытирая полотенцем лицо, в их ученической связи Скайуокер чувствует, что помимо облегчения за ней кроется толика триумфального самодовольства, и его отражение в зеркале улыбается тоже от этого трогательного наблюдения. Ну, значит, ответ от него больше не требуется.       Возвращаясь из освежителя, от одного вида Кеноби забывший обо всем Энакин едва не спотыкается об голову дроида, но, незаметно раскрыв ладонь, вовремя отталкивается Силой от пола, с которым едва не встретился, удерживая равновесие и, кажется, даже вполне успешно делая вид, будто ничего только что не произошло. В конце концов, он должен поддерживать свою репутацию непоколебимого джедая перед своим собственным падаваном. Особенно таким, что ведет себя и выглядит как ангел, сошедший с небес прямо ему в руки, будто благословение. Его личная, заслуженная награда за борьбу на стороне Республики. Может, и вовсе — подарок самой Силы.       Оби-Ван уже сидит на его кровати, и лучи утреннего солнца окрашивают его рыжеватые волосы в золотой, просвечивающий насквозь на самых кончиках, словно они сами сотканы из света; ложатся на его стройную фигуру полупрозрачной вуалью, придавая поистине возвышенный вид. Его спина идеально ровная, а ноги подогнуты под себя так, что туника теперь закрывает их до острых коленок, на которых юноша сложил обе руки в терпеливом ожидании возвращения учителя. Всем своим существом он излучает прилежность, доверие и покорность. Даже его аура Силы резонирует теми же качествами, из-за чего Энакин чувствует себя почти кощунственно, когда не может удержаться и мягко касается ее чистоты своей сигнатурой, уже давно запятнанной темной стороной. Ощутив в Силе его прикосновение, Кеноби на миг прикрывает глаза от удовольствия, его пушистые светлые ресницы трогательно трепещут, и тонкие губы, растянутые сейчас в улыбке, нестерпимо хочется накрыть своими. Наверняка они так же сладки на вкус, как на вид.       Энакин делает глубокий вдох, чтобы не поддаться соблазну, пытается отвлечься на очень вовремя захлестнувшее его воспоминание о том дне, когда они соприкоснулись в Силе в первый раз. Вернее, впервые соприкоснулись в Силе по-настоящему. Когда Энакин на второй год их дружбы и ученической связи наконец осмелел настолько, чтобы перестать скрывать от Оби-Вана свою истинную, уже не столь идеальную (какой она представала в агитационных постах в голонете о его военных подвигах) суть, желая хоть как-то ответить на его безграничное доверие. Юноша был растерян и даже немного напуган, увидев столько черноты. На тот момент она уже почти скрывала за собой весь свет, и кто знает, как долго бы еще продержался Скайуокер, не одари его судьба собственным падаваном.       И все же Кеноби не сбежал, не отвернулся от него, даже не стал докладывать ни о чем магистрам в Совете. Он только обнял его и попросил рассказать, как это произошло. И Энакин рассказал, пусть это было больно даже спустя пятнадцать лет. В тот вечер он, изможденный воспоминаниями и долгим, неконтролируемым рыданием до спазмов в груди, так и уснул: лежа головой на коленях его прекрасного, всепрощающего ангела. В тот вечер Оби-Ван не пытался оправдать его действия в поселении таскенов, как в свое время это сделала Падме, за что Энакин был ей, конечно же, благодарен не меньше. Даже не озвучил каких-то банальных слов утешения. Он просто гладил его по волосам все то время, хотя наверняка прошел не один час, пока Скайуокер смог достаточно успокоиться. Не высказал ни одной претензии, не жаловался ни на усталость, ни на голод, ни на затекшие ноги, а просто молча позволил своему мастеру пропускать через него в их связь всю эту застоявшуюся боль, обиду и гнев, чтобы собственноручно выпустить ее в Силу, потому что знал, как тяжело тому давалась медитация.       А Оби-Ван в ней хорош. Он хорош в столь многом, что даже странно, почему ему до сих пор приходится ходить в падаванах (не то чтобы Энакина это не устраивает). Чего только стоит одна дипломатия. Там, где Энакин видит единственным вариантом агрессивные переговоры, Оби-Ван способен найти целый десяток альтернативных, ненасильственных путей решения проблемы. Крифф, да даже правилам он следует куда охотнее, чем его собственный учитель! Порой эта невыносимая правильность его ученика даже доводит Энакина до ручки, но в то же время Скайуокер находит ее необъяснимо очаровательной. Если так задуматься, это в чем-то забавно, ведь Энакин стал мастером тому, кто, по сути, лучше него во многих аспектах джедайского учения. Наверное, принимая такое странное решение, как объединение двух столь разных людей, Совет не столько спешил продолжить обучение оставшегося без мастера Кеноби, сколько надеялся, что тот сможет умерить пыл их Избранного. Что ж, в этом они не ошиблись. Оби-Ван действительно заземляет его, делает спокойнее, лучше буквально с каждым новым днем. Да так, что теперь оборачиваясь назад на свою жизнь, Скайуокер всякий раз искренне поражается тому, как он вообще раньше обходился без своего падавана. И, скорее всего, тем же вопросом ныне задаются как джедаи, так и его боевые товарищи клоны.       Энакин невольно сглатывает, на всякий случай поднимая ментальные щиты еще выше обычного, прежде чем медленно приблизиться к кровати. Даже опуститься на нее старается как можно более непринужденно, ничем не выдавая истинных желаний при виде такого Оби-Вана: сидящего на кровати, все еще хранящей его тепло, в его тунике, что явно юноше велика, и смотрящего на него столь невинно, с кажущимся (и, скорее всего, действительно являющимся) бесконечным доверием.       Как-то раз падаван признался ему, что его прошлый мастер большую часть его обучения был с ним холоден и эмоционально закрыт, как и подобает джедаю, следующему Кодексу, что запрещает излишние привязанности. Поделившись этим без какой-то задней мысли, Оби-Ван — да и сам Энакин, признаться — еще не подозревал, что вместо того, чтобы согласиться с подходом мастера Джинна, сменить тему и благополучно обо всем забыть, мастер Скайуокер как будто бы сделает своей целью на ближайшие годы во что бы то ни стало исправить эту его недолюбленность и заодно восстановить Кеноби попорченную Квай-Гоном самооценку. Вот только где-то на середине пути к своей цели он, кажется, немного перестарался и откровенно избаловал того своим вниманием и любовью. Причем, настолько, что не заметил, в какой момент она преобразилась из невинной в неудобную и чертовски неправильную.       Ну, что тут поделаешь? Полумеры — не про Энакина Скайуокера. Во все, за что он берется, он вкладывает полную силу. Как на войне, так и в любви. А Оби-Вана он уже давно любит так, что узнай об этом его бедная милая Падме, выгнала бы его из своей жизни и была бы совершенно права. Он сам от себя не в восторге, честное слово. Но все, на что ему хватает духу в отношении своих неправильных чувств к собственному ученику, это держать их при себе. Потерять кого-то из них двоих, его самых любимых на свете людей, недопустимо. Да что там: откровенно страшно. Даже без кого-то одного из них у Скайуокера не останется причин продолжать держаться за свет, что так и норовит выскользнуть у него из пальцев, если те не переплетены с чужими.       — Ты не против, если в этот раз я попробую кое-что новое? — спрашивает Энакин.       В конце концов, смиряться и отпускать — тоже не про него. Рана от смерти матери так и не зажила спустя пятнадцать лет и вряд ли это когда-либо изменится.       Из-за его широкой спины Оби-Вану не видно, что он достал из прикроватной тумбочки. Но он все равно отвечает положительно, зная: что бы его мастер опять ни задумал, это не нанесет ему никакого вреда. Никогда.       — Я хочу вплести ее в твою новую косичку, — в голосе старшего джедая неожиданно звучит предательская хрипотца, едва не выдавая его состояние, но, к счастью, Оби-Ван совершенно не придает ей значения. Кажется, он слишком поражен, чтобы заметить сейчас хоть что-то, кроме вещи в вытянутой перед ним ладони. — Это ведь не слишком?

      Странно? Жутко? Нездорово? Неправильно?

      В голове Скайуокера одновременно проносится целый десяток негативных эпитетов. Но волнение не позволяет произнести что-либо из этого, дабы не оказать влияние на искреннее суждение Оби-Вана. Все-таки сам он уже давно знает, что несколько болен на голову и сердце — это цена, которую приходится платить, если ты ступаешь одной ногой во тьму. Осталось узнать, считает ли так же его маленький ангел. И сейчас у него появилась отличная возможность для этого.       — Я… Это, ох… — не отдавая себе отчета, не сразу нашедший что сказать Оби-Ван протягивает руку, касаясь длинной темной пряди кончиками пальцев. И делает это так осторожно, словно та может рассыпаться в любой момент. Прядь немного вьется, что не оставляет никаких сомнений в том, кому принадлежала раньше. А Энакин ловит себя на том, что задерживает дыхание. Крифф, даже в бою с в десятки раз численно превосходящим его с ребятами противником он не чувствовал того же волнения, что сейчас. Однако когда Кеноби поднимает глаза обратно на него, они будто светятся изнутри, и в них нет ничего, кроме благоговения.       — Я почту за честь, мастер.       Скайуокеру моментально становится намного легче дышать. Он улыбается, незаметно выдыхая, и кивает как можно более непринужденно, будто Оби-Ван своим согласием не сделал его только что самым счастливым человеком во всей галактике. Не желая терять ни минуты из своего ставшего практически знаменитым нетерпения, Энакин приступает к одному из своих самых любимых занятий. Пожалуй, он любит его даже больше, чем собирать дроидов или пилотировать космические корабли. Потому что дроид (не говоря уже о кораблях) никогда не посмотрит на него так, как это делает Оби-Ван, когда он принимается расплетать его старую косичку. Будто он, Энакин Скайуокер, тот, кого среди других джедаев либо боятся за его мощь в Силе, либо не доверяют из-за нее же, весь его мир.       Перебирая в руках эти шелковые волосы, максимально аккуратно, чтобы даже один волосок не оказался в сочленении металлических фаланг на правой руке и случайно не сделал его ангелу больно; восхищаясь их мягкостью и длиной, с каждой новой петелькой, знаменующей собой очередной месяц, прошедший с зарождения их дуэта, Энакин вспоминает. Их совместные миссии, сражения, пережитые трудности и разделенные радости, которых, увы, было гораздо меньше, чем первых, за счет все никак не прекращающейся войны. Но все же они были — и каждая из этих больших и маленьких радостей так или иначе оказывалась связана с Оби-Ваном. Заплетая тринадцатую по счету петельку, Скайуокер вспоминает облегчение, что испытал, когда Оби-Вана после одной особенно паршивой заварушки на Внешнем Кольце наконец выписали из залов исцеления, где он провел добрые четыре недели, два дня и пять часов, в течение которых Энакин разве что на стены не лез от волнения и тоски, запугав своей мрачной угрюмостью и вспыльчивостью даже своих собственных людей настолько, что они сами принялись считать дни до возвращения Оби-Вана в строй. На двадцатой — как его радовало, что его ребята окончательно сдружились с его падаваном и теперь чуть что наперебой вызывались защищать его ценой своих жизней, если Энакина по какой-то причине не будет в этот момент рядом — опустим тот неудобный факт, что пару-тройку раз это чувство ему успевала подпортить ревность. К тому же после пары довольно красноречивых взглядов с его стороны никто не позволяет себе больше дозволенного в отношении его падавана. Джедаи в том числе. Его ангел до сих пор так забавно недоумевает, почему в присутствии его мастера другие люди, даже включая его собственных близких друзей, вроде донельзя раздражающего Воса, ведут себя с ним настолько сдержанно, будто он особа королевских кровей, на которую опасно даже просто как-то не так посмотреть. Каждая последующая петелька навевает воспоминания о том, как Оби-Вану удавалось вытащить их из кажущихся безвыходными ситуаций своим острым умом, подвешенным языком или банально своим природным очарованием, ни разу при этом не активировав светового меча. Энакин любит каждое из этих воспоминаний, лелея их в сердце, затопленном сейчас нежностью до краев. Это ближайшее к медитации занятие, что он может себе позволить.       Однако же когда наконец приходит черед его маленького подарка, и теплая медь волос постепенно смешивается с гораздо более темным оттенком, спокойствие незаметно сменяют трепет на кончиках пальцев и жар, зарождающийся внизу живота. Это не признак обладания. По крайней мере, точно не с его стороны. В этом жесте нет ничего общего с подчеркиванием рабской принадлежности, что ненавистна Энакину как ничто другое во вселенной. Скорее он буквально отдает Оби-Вану частичку себя в доказательство их взаимной любви, пусть даже его собственная любовь не столь невинна по своей природе, как любовь Кеноби, с которой тот смотрит на него все то время, пока он занят его косой. Это обещание его милому ангелу и предупреждение для других. Что они с Оби-Ваном — две половинки одного целого. Что там, где один, обязательно будет второй. И что только смерти под силу их разлучить. Впрочем, они и после нее обязательно найдут дорогу друг к другу. Энакин не просто надеется на это. Он знает. Чувствует, поскольку так ему обещает сама Сила, а у него нет причин не верить своей второй матери.       — Хм, а у меня получается все лучше и лучше! — через некоторое время с гордостью отмечает Энакин, любуясь проделанной работой.       «Еще бы хотя бы пару лет практики…» — думает он следом с налетом меланхолии, немного опечаленный тем, что столь приятное времяпрепровождение неумолимо подходит к концу, и уголки его губ едва заметно опускаются от пустоты надежд. — «Но лучше всего — всю жизнь.»       Новая косичка Оби-Вана выходит ожидаемо длиннее и чуть большего объема, чем обычно, а темная прядь эффектно выделяется в светлых волосах юноши, переплетаясь с его родными медными прядями крепко, красиво и чувственно, будто любовники, дорвавшиеся друг до друга после долгой разлуки или десятилетия, проведенного вместе, но в то же время порознь по глупости и незнанию о взаимности их чувств. Задумавшись над этим сравнением, навеянным ему скорее сердцем, чем разумом, Энакин едва не вздрагивает, чувствуя вдруг, как они с Оби-Ваном соприкасаются пальцами в тот краткий миг, который уходит у Кеноби на то, чтобы взять косичку из его руки, дабы самому полюбоваться ей вблизи. Расцветшая на этих пленительных губах улыбка дает еще больше возгордившемуся собой Энакину понять, что он все сделал правильно. Однако он не успевает вдоволь посмаковать это безусловно приятное ощущение, потому что спустя мгновение его ангел одаривает его чувством, что оказывается стократно приятнее и волнительнее. Внезапно тот приподнимется на коленях, положив ладони ему на плечи, и быстро, будто испуганно, клюет Энакина в щеку (практически в уголок губ даже!) в неловкой пародии на поцелуй.       — Спасибо, учитель.       Однако после этого ему, так трогательно охнувшему от удивления, попросту не позволяют отстраниться. Наплевав на все, Энакин подхватывает его под руки, одним слитным движением притягивая его к себе на колени и обнимая так крепко, что это почти больно. Словно напрочь забыв о пределах своей физической силы, лишь увеличившейся с обретением протеза на правую руку, и том факте, что он сейчас по пояс обнажен. Благо, о первом он все же вспоминает, ослабляя давление, и какое-то время просто молча нежит замершего пугливым зверьком Кеноби в объятиях, прижавшись носом к рыжему виску.       — До твоего появления в моей жизни я чувствовал себя потерянным, Оби-Ван. В какой-то момент даже начал задаваться вопросом: для чего я вообще все это делаю? Ради чего и кого сражаюсь? — шепотом признается Энакин, чуть отстраняясь, чтобы иметь возможность посмотреть на любимые черты: ясные голубые глаза, едва заметные веснушки, губы, так и просящиеся на поцелуй, и скулы, сейчас очаровательно тронутые румянцем. Не удержавшись и тут, Энакин отнимает левую руку со спины Кеноби, чтобы убрать с его взволнованного лица пару выбившихся рыжих прядок за так же заалевшее ушко. — Но когда я смотрю на тебя, моего смелого, доброго, такого чуткого падавана и просто прекрасного джедая, я думаю: он заслуживает жить в безопасной галактике.       Оба прекрасно понимают, что задача обезопасить всю галактику с ее несметным множеством планет, полных всевозможных форм жизни — добрых, нейтральных, злых по самой своей природе — неосуществима для одного человека, даже если он избран самой Силой, и у него за плечами есть маленькая личная армия. Но Оби-Ван и не ждет этого от Энакина. Никогда не ждал. Тем более он уже в самом безопасном месте на свете, какое только мог себе представить — в руках его мастера.       Будто не в силах долго оставаться без физического контакта с ним, Скайуокер вновь притягивает Кеноби к себе, комкая ткань своей старой туники на его спине и касаясь губами нежной кожи шеи, чувствуя, как она покрывается мурашками, а стройное тело его падавана, так правильно восседающего там, где ему самое место, слегка дрожит.       — Я жалею лишь о том, что судьба свела нас вместе так поздно. Совсем скоро твое посвящение, а значит я больше не буду твоим мастером, — шепчет он будто в горячке так быстро и рьяно, что проглатывает половину окончаний, стараясь еще крепче прижать к себе, хотя это уже чисто физически неосуществимо. Из-за чего Оби-Вану дышится все труднее, но он не спешит об этом сказать. — Вполне возможно, это вовсе последний раз, когда мне довелось заплести твою падаванскую косичку…       — Вы никогда не перестанете быть моим мастером, — лишь принимается успокаивающе перебирать пальцами мягкие, вьющиеся локоны. Один из них теперь часть его до самого посвящения в рыцари-джедаи, и мысль об этом щекочет грудную клетку Оби-Вана радостью прямо изнутри. — К тому же я ведь не испарюсь в воздухе, как только стану рыцарем, — теперь Энакин отчетливо слышит его ироничную усмешку, так любимую им. — Так что вы можете не бояться: я вас не оставлю. Мы всегда будем друзьями, что бы ни случилось. Даже если нас разделят годы и сотни световых лет. Даже если мы окажемся на разных концах галактики, не пройдет ни дня, чтобы я не думал о вас, пока судьба не сведет нас вновь. И это произойдет обязательно, потому что я чувствую, что того же для нас желает сама Сила.       Энакин отстраняется, чтобы с надеждой заглянуть в небесные глаза.       — Обещаешь?       Из них двоих он больше сейчас походит на растерянного падавана, нуждающегося в наставлении своего мудрого мастера. Позабавленный этим наблюдением, Кеноби, впрочем, совсем не против примерить на себя эту роль. Тем более ради Энакина.       — Конечно, — улыбка Оби-Вана из веселой преображается в откровенно нежную. — Я ваш. Всегда.       Его слова вызывают у Скайуокера судорожный вздох. Почему-то они звучат сокровеннее любого признания в любви. Может, потому что джедаи не могут никому принадлежать, как никто не может принадлежать джедаям. А это признание и есть та самая страшная, ужасающая каждого, от первого до последнего магистра в Совете привязанность в чистейшем ее проявлении. И Оби-Ван, его милый, до скрежета зубов правильный джедай, по которому разве что методички для других падаванов не пишут, не стыдится раскрыть ее существование в его сердце. Да, Кеноби безусловно исправил его в лучшую сторону. Но в то же время в чем-то наоборот еще сильнее склонил его к темной стороне.       Потому что держа своего ангела в руках, Энакин только в лишний раз убеждается, что сделает ради него что угодно. Даже потребуй тот утопить для него всю галактику в крови. На счастье этой самой галактики, его добрый, светлый до белоснежного сияния в Силе Оби-Ван никогда не станет просить его о чем-то подобном. Он скорее попросит его ее спасти и позволить помогать ему в этом мечом или словом на каждом этапе, каким бы сложным и опасным тот ни был. За это в ряду множества других причин Энакин его и полюбил. Оби-Ван есть воплощение его самой лучшей части.       — Это очень много для меня значит, Оби, я… — улыбка самого Энакина, однако, мгновенно меркнет, в итоге сходя на нет, стоит его взгляду опуститься ниже, на мягкие, нежные даже на вид губы, что сейчас так непозволительно близко.       После этого наблюдения он словно приходит в себя, вспоминая, в каком положении они находятся, и что он до сих пор не одет. Выпуская падавана из объятий, Скайуокер неловко прочищает горло. На краткий миг ему кажется даже, что тот выглядит разочарованным, но, скорее всего, он просто снова выдает желаемое за действительное. Поднявшись с кровати, Энакин начинает спешно собираться, между делом принявшись преувеличенно бодро болтать, чтобы заполнить воцарившуюся между ними неловкую тишину.       — В моей жизни есть сразу два ангела, — усмехается он, а у самого на душе вомп-крысы скребут. — Кто еще во всей галактике может похвастаться такой же удачей?       Кеноби принимается теребить в пальцах кончик его новой косички, то распушив его, то снова разгладив, не поднимая глаз на учителя, пока тот надевает свое джедайское одеяние. И наверное, это даже хорошо, что он не смотрит, иначе бы точно заметил причину, по которой Энакину пришлось так быстро выпутываться из начатых, казалось бы, им же объятий. Еще бы немного, и ее не смогли бы скрыть даже его достаточно свободные джедайские брюки, которые он сейчас так спешит надеть, что от чрезмерной суеты едва не запутывается в штанинах.       — Вы уже уходите? — судя по голосу Кеноби, мнимым энтузиазмом своего мастера он не заразился. — Так рано?       Впрочем, Энакин понимает это и так — по их связи в Силе, сейчас полной разочарования его маленького ангела. Чувствовать его, но не иметь возможности избавить Оби-Вана от этой эмоции невыносимо. Но сейчас Энакин попросту не доверяет себе и своей выдержке. Так будет лучше, с грустью думает он на этот тихий, почти жалобный вопрос, донесшийся до него с кровати, в сторону которой он не решается хотя бы посмотреть в лишний раз.       — Я обещал кое-кому встретиться… — уклончиво отвечает вместо этого.       — Понятно, — хмыкает его падаван. — Тогда передавайте от меня привет госпоже Падме…       — Ничего-то от тебя не скроешь, — Энакин закатывает глаза с нервным смешком, цепляя на пояс свой световой меч и наконец поднимая взгляд на юного джедая, будто застывшего в своей понурой позе. — Прикрой меня, ладно?       От этого зрелища больно колет в сердце.       — Как всегда, — вздыхает Оби-Ван, наконец слабо, но все-таки улыбнувшись.              Энакин вздыхает тоже, но уже облегченно, думая, что тот наконец выпустил неприятные эмоции в Силу и скоро придет в норму, за собственными переживаниями вовсе не замечая, что в какой-то момент Кеноби тоже закрылся от него за ментальными щитами. Каким-то образом они всегда были у него даже сильнее, чем у самого Скайуокера. Будто не он тут дитя Силы.       — У меня самый лучший падаван, — уже полностью одетый и готовый к выходу Энакин довольно ухмыляется, напоследок упирается коленом в матрас, чтобы наклониться к Оби-Вану и запоздало вернуть ему нежный, уже гораздо более продолжительный поцелуй в щеку. — Спасибо, Оби, и до вечера.       Не проходит, наверное, и пяти минут, как он покидает стены Храма в направлении апартаментов сенаторши Амидалы. Это чертовски походит на побег даже в его собственных глазах. Но Энакин, опять же, не питает иллюзий о своей нравственности. Он знает, что останься он в этой комнате еще хоть на минуту, подержи он дольше своего падавана, такого теплого и сладко пахнущего, так доверчиво жмущегося к его груди, (теперь еще и с частью его, Энакина, в себе!) и все может закончиться чревато. Ему просто необходимо выпустить пар как можно скорее, если он хочет смочь посмотреть своему мальчику в глаза сегодня вечером и видеть действительно его, а не обгладывающие выдержку Скайуокера изнутри фантазии о нем.       К счастью, у Падме сегодня как раз должен быть выходной. Его дорогая жена безусловно не заслуживает всего этого. И не обязана при своей любви к нежности в постели отдуваться за его нереализованные желания отпечатками подушечек пальцев на внутренней стороне бедер и следами зубов на шее, что приходится прятать за платьями с высоким воротником. Но то, чего она не знает, списывая то на страсть, то на плохое настроение своего мужа, ей не грозит. А главное — это не грозит Оби-Вану. Энакин находит в этом слабое, но все же утешение для себя. Увы, он тоже кое-чего не знает. Например, того, что когда за ним едва закрывается дверь, Оби-Ван бесцветно повторяет в давящую тишину комнаты:       — Я ваш навсегда…       А после, сжав в кулаке косичку, сворачивается клубочком на кровати своего мастера, второй рукой прижимая к уже настолько знакомо сдавленной от боли груди подушку, так приятно пахнущую им, что даже немного жалко портить ее горечью неумолимо подступающих слез.       — Но вы — никогда не мой…