Sinister

      Её шаги мягкие, неспешные. То ли кошка, то ли лисица... То ли худшая дрянь среди когда-либо встреченных им грешниц. Он ненавидит каждое прикосновение её шёлковой кожи. Бледная, чистая словно нетронутое полотно перед художником. С виду. Да, только с виду. В действительности же, если перестать верить глазам, позволяя себе по-настоящему увидеть, она вся покрыта грязью и кровью. Её белые как снег волосы рассыпаются по обнажённым плечам, пока её чёрное сердце разгоняет по венам яд.       — Не говори, что не хотел меня видеть.       Она улыбается мягко. Её губы розовые, нежные как лепестки сакуры, но поцелуи отравляют его сознание. Она ведёт изящными пальчиками по проклятым меткам на его плечах, груди. Точно заточенными лезвиями. Его проклятая душа кровит от её прикосновений.       — Исчезни, — холодно приказывает Двуликий, зная, впрочем, что она слушать его не станет. Она никуда не уйдёт, пока не доведёт его душу до исступления, пока не растерзает его безразличие на мелкие кусочки, пока не заставит его захлебнуться собственной яростью от бессилия.       Лезет к нему на колени, сжимает его бёдрами. Ластится словно нагулявшаяся кошка. Сукуна рычит, но отталкивать не спешит. Бесполезно — она безрассудная и упрямая. И он сам в действительности не хочет, чтобы эта пытка столь скоро прекратилась.       Словно затягивая на собственной шее петлю, он позволяет ей прикасаться. Может быть... Да, может быть, хотя бы в этот раз он сможет обуздать эмоции и не поддастся на её подлые провокации.       — Какой ты покладистый, — мурлычет она, утыкаясь носом ему в шею.       И он срывается. Словно по команде.       Она больше ничего не скажет. Даже если захочет — не сможет. Сукуна сжимает её горло так крепко, что вот-вот раздавит все кости. Она фактически умирает сейчас от его рук, и эта сцена ужаснёт любого. Но Сукуна готов поклястся, что видит, как в её глазах горит грешное озорство. Она не боится за свою жизнь. Каждый раз ныряя в эту пропасть, она знает наверняка, что он остановит её падение. Выпустит всю кровь до капли, снимет кожу сантиметр за сантиметром, истерзает в ней всё живое до последнего сокращения мышц, но никогда не позволит умереть. Остановится, подведя её к порогу, и за мгновение до сам же и захлопнет дверь, не позволяя Смерти забрать её.       В её искривлённом ухмылкой лице он отчётливо видит отражение себя самого. Чистое зло. Без капли смертных предрассудков. А ведь она... Да, она смертная. Человек. Она буквально ничто в сравнении с Королём Проклятий. И всё же... И всё же она здесь, вернулась к нему, к Двуликому. Зализала свои раны и пришла чтобы получить в награду ещё больше.       Больше. Она всегда хочет больше. На залитом кровью и слезами полу она просит его о большем. Давясь собственным криком, умоляет не останавливаться. Больше боли, больше страданий. Её хрупкая человеческая душа, изувеченная до неузнаваемости, ужасает даже проклятия.       — Сколько ещё ты выдержишь? — спрашивал он не из сочувствия, а лишь из любопытства.       — А ты?       Она смеётся, срываясь на кашель. Как будто бы это он был её жертвой, а не наоборот.       — Давай же, постарайся, — она больно кусается его собственной надменностью, — постарайся для меня, ладно?       Он снимает пробу с выступающей на её губах крови — первосортный яд — и рычит подобно зверю. Он жаждет раздавить её сейчас, стереть в порошок, выжечь её изнутри, но вновь и вновь сдерживается. Как бы сильнó ни было желание уничтожить эту дрянь, Сукуна постыдно хочет, чтобы она жила.       Находясь в его абсолютной власти она ограничивает его, связывает, управляет. Только от неё зависит, что именно он делает и как. Открытая словно на ладони, слабая, беззащитная — она отдаёт приказы, не говоря при этом ни слова.       Оставляя в покое почти бездыханное тело, Сукуна на несколько долгих мгновений закрывает глаза. Гнев клокочет в груди, потому что прямо сейчас вместо того, чтобы утолить первобытную жажду крови, он вынужден отступить.       Применяя обратную технику, он частично восстанавливает повреждения на её теле и душе. Мог бы излечить полностью, но нет. Пусть страдает. Жаль только, что он этого не увидит — она не любит показывать. Гордая.       — Убирайся, — холодно чеканит он, оставляя её одну в своих покоях.       «Гордая», — ядовито шипит он в мыслях, физически ощущая натяжение невидимого поводка в её руках. Он бы сделал ей одолжение, он бы избавил её от страданий, от боли, через которую предствояло пройти, но она никогда об этом не просит. Не просит, тем самым вновь ограничивая волю Короля Проклятий, не позволяя удовлетворить его собственное желание.