Созависимость

Снова рассвет. Сквозь сверкающий тюль яркими, желтыми переливами пробивается свет, ударяя в глаза даже сквозь закрытые веки. -Доброе утро, господин, - снова голос. Он сопровождается скрипучим звуком трения крупных колец плотных, тяжелых алых штор о дорогой резной карниз. -Пора всавать. Солнце взошло. Снова Себастьян шуршит рубашкой, распрямляя ее в последний раз перед тем, как застыть у кровати в ожидании пробуждения своего господина. Сиэль Фантомхайв не из капризных людей, любящих до последнего нежиться в мягкой кроватке. Он слишком устал от своей недолгой жизни даже для того, чтобы лениться. Он неспешно отодвигает от себя расшитое золотыми нитями одеяло, невольно скривившись. Он ненавидит золото. Нужно будет сменить этот убогий узор. Свешивает стройные, еще совсем детские ноги с высокой кровати, невольно проседая на мягком матрасе вниз. Смотрит своими равнодушными глазами в два ярких агата с черной каймой, что с привычной, успокаивающей насмешливостью и серьезностью глядят в ответ. Дворецкий замер в той же позе, с накинутой на руку чистой, безусловно дорогой одеждой, лишь нагнувшись слегка вперед, приветствуя своего господина в новом тяжелом дне. Глава фабрики игрушек еле заметно кивнул, давая добро сменить на себе ночную одежду на парадную. Себастьян незамедлительно опускается перед ним на колени, не прерывая зрительного контакта, в безмолвной просьбе поднять руки. Сиэль слушается. Рубашка в мгновение ока оказывается наброшена на худые, аристократично-белоснежные плечи главного слуги Ее Величества. Дворецкий отрывается от созерцания светящейся сиреневой пентограммы в правом глазу своего господина, начиная ловко перебирать пуговицы длинными пальцами, заточенными в идеально белых перчатках. Дойдя до самого конца, он вновь поднимает голову вверх, лукаво, но послушно всматриваясь в вечно угрюмое лицо Фантомхайва. Интересно, захочет ли сегодня господин?... Бледные губы искривляются в ухмылке, а ладонь медленно плывет к подбородку подчиненного. На деле прошло лишь несколько жалких секунд, но для них это были часы. Часы их безмолвных слов, их беззвучных объяснений, их невербальной борьбы, их неравномерного сотрудничества. Ладонь застыла в паре сантиметров от барахатистой кожи Себастьяна, лишь пальцы мельком пролетели над подбородком. Это была их игра, прелюдия, после которой ничего не следовало. Одной растянутой на нескончаемые воображаемые часы молчаливой прелюдии обоим хватало больше, чем любых разговоров и действий. Холодок чужих пальцев заставил Себастьяна задрать голову еще выше, и с наслаждением наблюдать за нависнувшем над ним Сиэлем. Его лицо было так же холодно, как и на людях, за исключением странной, восторженной, предвкушающей, злорадной улыбки. Ей он награждал только Себастьяна, только утром, и только после того, как тот без запинки, с одинаковой скоростью и размеренностью застегнет каждую пуговицу. Своеобразный утренний обряд, причины и последствия которого никто не знал и не может знать. Губы соприкасаются на мгновение, почти что с неприсущей им обоим нежностью. Никакой любви, заботы. В их симбиозе существует лишь тот, кто отдает приказ, и тот, кто его исполняет. Ведь, если задаться вопросом... ...в чем смысл жизни, или, правильнее будет сказать, существования последнего из рода Фантомхайв? Служить королеве? Нет. Отомстить за семью? Нет. Жениться на Лиззи и в будущем создать собственную? Нет. Он живет ради того, чтобы отдать приказ. Отдать приказ ему, и наблюдать за его безупречным исполнением. Снова и снова упиваться тем, как он исполняет любую его прихоть. ...в чем смысл пребывания на земле демона? Пожирать чужие души? Нет. Вершить зло, сеять хаос среди мирного населения? Нет. Противостоять ангелам, продолжать извечную борьбу между небом и преисподнеей? Нет. Он до сих пор здесь только потому, что должен исполнить приказ. Только потому, что в совершенстве исполненная прихоть его господина была для него единственно верным смыслом существования. И в данный момент, Сиэль Фантомхайв отдал, пусть и безмолвный, но приказ. И дворецкий Себастьян не имеет ни права, ни желания ему отказть. Их губы стакиваются невесомо, почти кружат вокруг друг друга. Но это не любовь. Это не нежность. Это игра, это всего лишь игра на двоих, которая закончится после смерти Сиэля. Ради этой утренней негласной традиции стоило жить. Но утро рано или поздно заканчивается, и оба снова приобретают извечную ауру важности, гордости и достоинства. Ради того, чтобы отдать и исполнить приказ, стоило существовать. Это созависимость.