vine and love

«И она всё твердила себе: всё пройдёт, время исцеляет раны, — но не верила в это.»

Поющие в терновнике

      Хлое всегда было сложно понять, для чего люди ходят в церковь. Зачем молятся тем, кто, возможно, никогда не услышит их молитв? И пусть бабушка с детства старалась привить той любовь к Господу, это у нее мало получалось, потому что у маленькой девчушки было свое представление о мире, пусть она и была тогда еще совсем мала. И никакие убеждения были не в силах изменить ее мнение, как бы родственники не убеждали, что однажды та передумает и взовет к нему. Ну разве это серьезно и достойно взрослого поведения?       До восемнадцати лет все эти походы на служения давались ей трудно, ведь мало что могло побудить ее к совершению того, что девушка считала бессмысленным. Да и родные уже перестали так наседать, позволяя делать свой собственный выбор. Что еще было нужно для счастья? Разумеется, кроме свободы делать то, что только вздумается. Разве только отдельное жилье и, быть может, найти свою любовь в жизни. В нее верилось не то что с трудом, а вообще не представлялось возможным встретить. Кто-то сказал бы, что брюнетка как-то чересчур ни во что не верит, такого не бывает в столь юном возрасте. Но этот кто-то не знал, что ее родители развелись после пятнадцати лет брака, разбивая все ее надежды и мечты о доме, куда всегда будет хотеться вернуться.       И пришедший в их церковь новый священник сначала показался ей совсем не тем, за кого его все принимают. Он был не похож на обычного служителя церкви, слишком высок, хорошо сложен и слишком красив. Зачем же было этому мужчине идти по такому пути, в котором их дороги точно никогда не смогут пересечься? Если только она не решит прийти к нему на исповедь. Но о чем же рассказывать? В чем каяться? В том, что она не может перестать смотреть в его голубые глаза? Что не может не сохранять внутри себя каждую чертову улыбку, что он дарит прихожанам? Всем, кроме нее. Не смотрит в ее сторону почти, а если и встречаются взгляды, то он становится чересчур суров и напряжен, будто бы знает, что по ночам она представляет, как он приходит к девушке, что ждет его, с предвкушением закусывая губу.       И пусть ее не поймут, осудят злые языки, но она не может сдержать свои чувства, что рвутся наружу при виде Святого Отца. Так странно, что жизнь распорядилась их судьбами именно так, что встретиться им было суждено в подобных обстоятельствах. Неужели не могла эта участь достаться кому-то другому? Хлоя ведь ни разу ни о чем не просила господа, но сейчас была готова молить всех известных миру богов, чтобы все было иначе. Не странно ли, что именно этот мужчина ничего не делал, чтобы она поверила, но девушка уверовала? Как же часто люди даже не вспоминают о таких вещах, пока не случится что-то, что не под силу обычному человеку. Или когда они ищут чуда, встречи, иных обстоятельств.       Спустя пару недель она смогла ненавязчиво выведать, что зовут того Генри, что приехал мужчина лишь на некоторое время, по истечении которого отправится в свой дальнейший путь за тысячи километров от той, что теперь не знает покоя без служб и проповедей. Она старалась найти возможность завязать контакт с ним, собирала после ухода прихожан библии, чтобы после дрожащими руками передавать в его теплые и сухие. Ее же часто были влажными и холодными от волнения, наверняка ему было неприятно от такого контраста, как думала девушка. Кому же может понравиться подобное сочетание?       Мужчина же одаривал ее такой же теплой улыбкой в эти моменты, тихо благодаря и отправляясь на очередную молитву. Что же такого нужно совершить, чтобы после замаливать свои проступки? И что, если священник бежит от чего-то, а церковь стала для него неким спасением? Сможет ли тогда это место спасти ее разбитое сердце, когда придется опустить? Забудет ли его кудряшки, которые придавали его внешности что-то совершенно отличающее его от других священнослужителей? Те всегда были прилизаны, закрыты и суровы к проступкам. Он же не ругал за опоздание на молитву и не требовал следовать именно его вере, позволяя слушателям самим выбрать свой путь.       После очередной ссоры с матерью девушка прибежала туда, где в последнее время чувствовала себя куда комфортнее, нежели дома. И пусть двери этого места, скорее всего, закрыты, Хлоя следовала за каким-то внутренним чувством, которое подсказывало, что там ее кто-то может ждать. И в действительности здесь и правда оказалось не заперто. В её сердце разлилось тепло от осознания, что есть возможность обсудить с кем-то свои чувства и получить совет о том, как понять свою маму. Иначе для чего же тогда исповеди, если они не могут помочь найти выход из тьмы и облегчить душу?       В церкви пахло свечами и ладаном, что когда-то казались для девушки неприятными, но теперь ассоциировались с неким теплом и уютом, которые источал от себя Генри, особо даже не стараясь для этого. Кабинка для исповедей была пуста, но в соседней точно кто-то находился, ведь маленький источник света освещал силуэт, по которому трудно было понять, кто был его хозяином. Девушка лишь помнила, что в этот день мужчина должен был молиться в это время, каким-то образом без особых усилий запомнив его расписание и привычки.       Начать с чего-то было трудно, все же не так уж и просто выворачивать свою душу перед кем-то, кто, возможно, знает тебя и будет после мысленно вспоминать все, что ты наговорила. Не все были чисты душой и не имели в запасе ничего постыдного. Даже ее чувства к священнику могут оказаться более непозволительными, чем Хлоя себе представляет. Именно в такие моменты вспоминается, что они оказались настолько праведными, что отказались от людских слабостей, показывая свою силу перед другими, что ищут спасения в объятиях друг друга или бутылки.       Задернутая шторка колышется какое-то время, будто показывая этим знак, что очередная душа заплутала и искала то, за что можно ухватиться и вытянуть себя наружу. Как же люди все-таки это делают? Как решаются рассказать о чем-то что пугает их? Неужели дело в легкости, которая наступает после?       — Святой Отец, простите меня, ибо я согрешила. — Голос чуть дрожит, она не совсем уверена, что именно так стоит начинать свою первую исповедь, но ей больше ничего не приходит в голову, кроме фразочек из просмотренных когда-то фильмов.       — Я слушаю, Дитя Мое, что привело тебя в столь поздний час? — бархатный тембр становится неожиданно приятным, потому что в такие моменты ждешь скрипучий сухой ответ, а не то, что успокаивает одним подобным вопросом.       — Мы с матерью часто ссоримся, кричим друг на друга и говорим много плохих слов. Все началось, когда мой отец решил оставить нас ради другой семьи, и наша злость на обстоятельства стала настолько сильной, что мы уже не могли перестать выплескивать ее друг на друга.       Пальцы сами водят по деревянной поверхности, на которой девушка сидела, вырисовывая неосознанные узоры. Казалось, это даже успокаивает и позволяет расслабиться, чтобы говорить дальше.       — Однажды, вы сможете остановиться. Обернетесь и поймете, что все это было лишь тяжелым этапом вашей жизни. Это и станет началом чего-то нового и крепкого между вами.       — Тогда я хочу, чтобы еще один этап дался мне куда проще, чем это происходит. — Перебивать, конечно, некрасиво, но если уж говорить про этапы, то стоит отметить и тот, который волнует куда больше, чем ссоры с матерью. — Я влюблена в одного человека, который никогда не ответит мне взаимностью... Но разве я так много хочу? Только толику внимания от него и чтобы не избегал моих взглядов, которых и так мало, потому что я стараюсь не лезть к нему со своими чувствами. Он здесь совсем недавно, но уже полюбился многим жителям.       — Кто же этот человек?       — Священник.       Тишина следовавшая за скорым ответом, совсем не нравится девушке. Неужели теперь ее перестанут пускать в церковь, да еще и расскажут всем о том, почему так произошло? Не хотелось бы, чтобы Генри именно так узнал о ее нежных чувствах. Она еще сама толком не осознала, что это притяжение оказалось чересчур сильным, завлекая все глубже и дальше в свои непролазные дебри. Когда просто симпатия в такой короткий срок переросла в нечто более сильное, что заставляет замечать, как мужчина щурится, когда улыбается особенно широко? Как ему не нравится, когда кто-то оказывается слишком близко, нарушая его границы? Как он каждый раз разминает плечи после особенно долгой проповеди?       Молчание затягивается, а неловкость и страх становятся все более осязаемыми, когда собеседник все же нарушает эту паузу.       — Встань на колени, Дитя Мое.       И Хлоя подчиняется, прикрывая глаза, опуская голову и чувствуя непрошеные слезы обиды, что рвутся наружу. Даже здесь ей не смогли дать ответа, что же делать со своей неправильной привязанностью.       Шторка отодвигается с характерным звуком, девушка едва вздрагивает, когда ее подбородка касается теплая знакомая рука, которую она успела запомнить в те короткие мгновения соприкосновений. Она распахивает свои глаза, глядя в чужие голубые, что полны печали, грусти и некого сочувствия к девушке. Ну вот, теперь ему жаль ее. Уж точно не жалости она хотела добиться. И совсем не так он должен был узнать о ее чувствах. А то, что он понял, о ком она говорила, было настолько ясно, что захотелось отвернуться, чтобы скрыть свою боль и не видеть его разочарование.       Вот только ей не позволили, мягко, но крепко удерживая. Мужчина опускается на одно колено, приближаясь своим лицом к ее, от этого сердце заходится в лихорадочном беге, норовясь разорвать грудную клетку, чтобы совершить побег. Горячие потрескавшиеся губы касаются лба девушки, оставляя влажный след на коже. Румянец окрашивает щеки Хлои, и она уже давно бы упала в обморок, если бы не была загипнотизирована абсолютно каждым движением Генри. Запоминала, впитывала, вырезала на подкорке сознания. Пыталась насладиться этими краткими секундами, что неслись слишком быстро.       Что же теперь будет?       Скрип входной двери заставляет отстраниться в испуге, что кто-то мог их заметить и понять неправильно. Мужчина исчезает, оставляя после себя тепло, что быстро рассеивается прохладным воздухом ночи. А девушка с затуманенным взглядом на негнущихся ногах выходит из церкви на улицу, где луна необычайно ярко освещает фигуру, что сгорбилась от тяжести ноши, которая лежала на плечах Хлои. И мысль была только о побеге, о том, чтобы собрать вещи и нестись куда подальше, чтобы больше не бредить тем, кто никогда не сможет и не захочет стать для нее кем-то большим, чем пастор.       Голова так сильно разболелась, что, кроме этого отчаянного желания, больше ничего невозможно было распознать. И ноги несли ее сначала домой, а после на вокзал. И не успокаивало ничто, пока наконец за окном поезда не стали мелькать деревья и поля, унося влюбленную прихожанку в неизвестность, где она начнет заново, где не будет искать голубые глаза, не будет хотеть его внимания и чего-нибудь еще. Где не будет никаких требований и желаний, потому что не будет напоминания, что есть что-то, что она не может получить.       И теперь все будет иначе, другая жизнь и другие люди, которые не станут напоминать о том, как было больно когда-то. А к груди прижимают дрожащие руки Библию, что была схвачена уже даже по привычке, между листов которой спрятана фотография мужчины, сделанная втайне и, конечно же, без разрешения. Отчего-то так становится чуть легче, ведь есть нечто, что у нее никто не отнимет, пусть девушка и будет стараться даже не думать о том, чтобы открыть книгу и взглянуть на дорогой сердцу лик. Успокаивала только мысль о том, что мужчина не позволит себе отношения ни с кем, решил же себя посвятить церкви, а значит, никто не сможет побывать в его объятиях, о которых она так мечтала.       И, может быть, это ее наказание за то, что в свое время она недостаточно верила, не так усердно молилась, как могла бы? Что, если это было ее испытание, которое она должна была пройти, чтобы доказать, что Хлоя достойна чего-то хорошего? И если это все же оно, то какова будет ее награда? Вряд ли же мужчина придет к ней и станет умолять, чтобы она стала его, чтобы дала шанс быть рядом. Это было бы не похоже на правду, скорее на чью-то больную фантазию. А девушка пока не сошла с ума, чтобы верить в подобное. И все же заветы церкви были для нее слишком сложны, чтобы понять и принять их. Может быть, однажды?

***

      Так проходят несколько лет, в которые церкви обходятся стороной, чтобы даже запах не мог напомнить о чем-то болезненном. Да и страх случайно увидеть там кого-то знакомого, пусть и вдалеке от родного дома, все равно был внутри, вылезая раз за разом наружу. И никогда Хлоя не сможет быть уверена, что сможет избавиться от этого чувства навсегда. Да и то, что все нужно было начинать буквально с самого начала, отнимало много времени и сил, чтобы это помогало отвлечься хоть на некоторое время. Никто не учил ее строить новую жизнь, значит, придется сделать это самой, в надежде, что все у нее получится.       Поиски собственного жилья заняли немало времени, пока приходилось перебиваться одноразовыми подработками и ночевать в сомнительной компании, никогда не зная, проснется ли она утром. Накопленные карманные и подаренные на дни рождения немного облегчали ее жизнь, но понадобилось немало сил, чтобы в итоге оказаться там, где она сейчас. Много кто попадался ей на пути, желающий обмануть, но помогало то, что девушка перестала доверять кому-либо и закрылась в себе, не подпуская никого чужого. Страх быть отвергнутой засел слишком прочно, поэтому одиночество в те моменты было лучшим спасением.       И сейчас, когда она получила повышение на работе, снова взялась за учебу, пусть и немного несвоевременно, казалось, что жизнь более чем наладилась. А учиться никогда не поздно, как она считала, главное, что девушка определилась с курсом своей жизни и теперь упрямо следовала за своими желаниями. И вроде бы пора уже и открыться чему-то новому, ведь как не зря, кстати, парень, что часто встречается ей в магазине неподалеку от дома, пригласил ее на свидание. И Хлоя была готова попробовать нечто новое, что пока заставляло улыбаться так глупо и наивно, будто бы она не знает, что часто следует за подобной блаженностью.       И до этого у нее были попытки построить отношения, но свелось все к ужасному паразитированию с ее стороны, потому что парень искренне любил ее, заботился и хотел сделать счастливой, в то время как она представляла другого, когда закрывала глаза во время поцелуя или чего-то более интимного. Пусть тот страдал, когда она неожиданно бросила его, просил объяснить, что он сделал не так. Но девушка считала лучшим выходом просто молчание, нежели слова о том, что она того никогда не любила и лишь искала спасение в чужих руках. Может быть, и стоило слушать родных и бабушку, тогда ее ношу смог бы разделить некто, кого она старалась забыть.       Солнце приятно согревало ее плечи, которые мало скрывали лямки белого топа, ветерок пробирался под легкую ткань, лаская кожу. И хотелось улыбаться, расправляя юбку, и в легкую припрыжку спешить домой, чтобы выпить вина, послушать музыку и просто наслаждаться такой сейчас легкой жизнью, в которой она пусть и не счастлива, но очень довольна своим положением. И на свидание нужно обязательно согласиться, Брайан был крайне милым парнем, который стоит ее внимания. Как же она жила раньше, не имея никакого ориентира впереди? Неужели возможно оставаться на плаву, когда все так неопределенно?       А прохожие были такие разные, кто тоже чему-то радовался, кто злился, кто-то грустил, а кто-то смотрел прямо на нее с некоторым удивлением и облегчением. Растрепанные кудри, серая клетчатая рубашка и синие джинсы. Это было так непохоже на того, кого она когда-то знала. А голубые глаза все бегали по ее фигуре, будто бы в неверии, что это действительно Хлоя, а не плод богатого воображения. И руки чужие тянутся, чтобы коснуться и убедиться в увиденном, а девушка даже не останавливает, дает возможность проверить себя, чтобы ощутить, как все такие же теплые ладони касаются ее предплечья и губы чуть приоткрыты, когда тот выдыхает, будто бы что-то отпустил в этот момент.       — Это ты?       — А это ты.       Так странно, что она обращается к нему на «ты», но чувство неправильности быстро проходит, когда девушка напоминает себе, что ей уже давно не восемнадцать, а двадцать три. И он больше не ее пастор, а она не прихожанка церкви, где должна выказывать должное уважение к служителю церкви. Да и в целом-то они никто друг другу, значит, можно общаться так, как им обоим удобно, не придерживаясь каких-то правил.       — Куда же ты тогда делась? Твоя мама в полицию писала, найти тебя пыталась, да вот только ты исчезла, и никаких вестей от тебя не было.       И так почему-то злит, что сейчас упоминают о том, что Хлоя ничего не сказала, когда бежала, разве должна она была?       — А что бы это изменило, Святой отец? — получилось более озлобленно, чем хотелось бы, но сейчас из нее выходила наружу вся та обида, которую она испытывала долгое время. — Тебе было бы как-то легче, знай, куда я сбежала? Ты бы из жалости стал со мной общаться? Нет же, все также стыдливо прятал бы глаза, зная, что какая-то соплячка влюблена в тебя.       — Да ты хоть понимаешь, как испугала меня своим побегом? — внезапно и мужчина стал зол на что-то, выпуская наружу эмоции. — Я же думал, что ты сделала с собой что-то из-за того, что я был тогда растерян, что не знал, как повести себя, и так трусливо сбежал. Я корил себя всё это время, что не смог остановить. Такое мне в кошмарах снилось, где ты приходила и лишь молча смотрела. Места себе не находил, все взгляд твой в толпе мерещился. Тогда я и понял, что тоскую по тебе, что не смог справиться с тем, что появилось во мне, когда впервые увидел тебя. Тянуло меня к тебе с самого начала, потому и избегал, чтобы не пошли слухи о мужчине-священнике, которому уже тридцать лет, а таскается он за девчонкой восемнадцатилетней, совсем еще ребенком неразумным!       И стало как-то совестливо в этот момент, потому что Хлоя всегда считала себя главной жертвой обстоятельств, которая не может вытерпеть груза, что лег на ее плечи. А было ли просто мужчине, который и знать не знал, что живется ей хорошо, ведь ни весточки она не отправила своим родным, оставляя позади всё, что, как ей казалось, тянуло ее назад. Она делает шаг навстречу, затем еще и еще, чтобы позволить теплым большим рукам обхватить ее маленькое хрупкое тело. Прижимается щекой к груди, где бешено бьется сердце, так напоминая девушке ее же, когда стоял Генри перед ней на одном колене, касаясь ее подбородка.       Мужчина же глубоко вдыхает, будто бы впитывает ее запах, запоминает и наслаждается моментом, о котором будто бы мечтал. И так это было похоже на то, что чувствуют подростки, когда впервые влюбились в кого-то и ладошки их потеют, выдавая волнение перед объектом симпатии. Только они уже не подростки, да и мужчина стал еще старше, становясь при этом только красивее и желаннее. И, если бы не эта встреча, она так бы и не понимала, что не перестала любить, храня это чувство где-то глубоко внутри, будто оберегая от кого-то, откладывая до нужного часа. Наступил ли этот мифический час?       Хлоя поднимает голову, вглядываясь в глаза напротив и отстраняясь, дабы было удобнее сказать следующее:       — Либо мы сейчас идем вместе ко мне домой, открываем бутылку вина и разговариваем о том, что было в нашей жизни, пока мы друг друга не видели, либо просто расходимся в разные стороны и делаем вид, что никогда так и не встречались.       Ответа не требуется, когда мужчина берет девушку за руку своей чуть более шершавой, сжимает не сильно, позволяет вести, чтобы после оказаться в квартире, где немного не прибрано, оттого становится ясно, что девушка редко и мало времени проводит дома, больше используя это место как возможность поспать, поесть и помыться. И старалась она устроить уют, но будто бы чего-то всегда не хватало. А может, и кого-то, потому что сейчас немного растрепанный мужчина посреди гостиной так вписывался во всю эту картину, что становилось всё на свои места, словно так и должно было быть с самого начала, и он — та самая деталь, которой всегда не хватало.       Они и не замечают за беседами, как проходит три часа, попивая красное вино без закуски, потому что девушке больше нравилось, когда оно пьянило, а еда не отвлекает твой организм на дополнительные переваривания. Мужчина не был против, потому что на некоторые разговоры требуется смелости чуть больше, чем было в его арсенале, когда он оказался в обществе теперь уже достаточно симпатичной девушки, которая со временем стала выглядеть только привлекательнее и больше не вызвала бы осуждение со стороны общества.       Между делом Генри рассказывает, что так и служит в церкви, а в городе оказался, потому что предложили новую должность здесь, но с условием принятия обета безбрачия. От этого в груди что-то колет, перекрывая все сказанное до этого о том, что он не уезжал из ее родного города в надежде однажды снова встретить Хлою, что каждый раз в ночную службу вздрагивал от открывающейся двери церкви, надеясь увидеть там ее. Для чего же бередить старые раны, если он все еще не хотел бы быть с ней? Только чтобы успокоить самого себя? А как же тогда она?       И этот вечер кажется настолько чудесным, хотелось бы, чтобы длился он как можно дольше, а разговоры не кончались. И чтобы были они только о приятном, но проскальзывает многое, что одного заставляет сжимать руки в кулаки до побеления костяшек, когда разговор заходит о чем-то, что неприятно волнует их обоих, а другую — нервно отводить взгляд, чтобы после сменить тему, будто бы ничего и не было.       Ведомая противоречивыми чувствами, девушка также рассказывает о своей жизни, не забывая упомянуть о том, что ее позвали на свидание и в ее планах согласиться. Предпочитает не замечать, как в голубых глазах на пару мгновений вспыхивает злость вперемешку с ревностью. Они оба зацепили друг друга, теперь можно выпить еще, чтобы отвлечься пьянящим чувством от неприятного. Но она слишком неаккуратна и обливается вином, пачкая свой любимый топ, по которому расползается уродливое бордовое пятно, которое она спешит застирать, чтобы не лишиться дорогой сердцу вещи.       — Я скоро вернусь. — бросает, прежде чем скрыться в ванной, оставляя мужчину наедине со своими мыслями и алкоголем.       Попытки оттереть пятно прямо на самой себе ни к чему толком не приводят, а будто бы делают даже еще хуже. За своим увлечением она и не замечает, как в дверях появляется Генри, который смотрит на нее некоторое время, прежде чем подойти чересчур близко и положить свои руки на талию девушки. Она смотрит на него через зеркало, отпустив некогда белую ткань, что от воды в некоторых местах стала полупрозрачной. Ее глаза затуманены, так же, как и его. Разгоряченное вином тело сзади девушки кажется слишком горячим, когда Хлоя прижимается к нему, чувствуя, как тяжело тот дышит. А мужчина ведет одной рукой вверх, пробираясь под влажную ткань, доходя до груди и сжимая ее, вызывает тихий стон, и это становится отправной точкой для дальнейших действий.       Девушку резко разворачивают, сажая на тумбу и разводя ее ноги, чтобы устроиться между них. Руки ведут вверх по бедрам, останавливаясь возле нижнего белья и будто бы спрашивая разрешения. А разрешение и не нужно. Тогда он не сдерживается и впивается в ее губы жадным поцелуем, словно бы он долго бродил в пустыне, а теперь наконец нашел колодец с водой, которой никак не может напиться, все время кажется, что мало и нужно еще. Хочется запомнить каждую ее родинку, каждый сантиметр, каждый тихий вздох и каждое касание, которые она ему дарит. Отпечатать это навсегда где-то внутри себя, чтобы не было даже шанса забыть.       Рядом с ним кажется, что одежда лишняя, что все это не нужно, что стоит просто довериться, открыться, отдать от себя все, что только возможно. И пусть мало шансов, что останется он рядом после этого, девушка не может остановить его или себя, позволяя этому поглотить их. Укусы и царапины сменяются несдержанными поцелуями, которыми он извиняется за каждую отметину, что оставили его зубы или пальцы, а она — за каждую свою метку на нем, после которой жмется, ища опоры после волны удовольствия, которое она и не мечтала получить от этого мужчины никогда.       Всю ночь они наслаждаются друг другом, пока утром сил не остается ни у кого из них. И мужчина будет винить себя потом за все это, будет жалеть, что не смог остановиться, но будет счастлив от того, что у него есть хотя бы эти воспоминания. И никакие фантазии, которые преследовали его раньше, когда он представлял, что девушка окажется снова в его церкви и он сможет перед ней объясниться, после выпрашивая свое прощение за неуместную реакцию, которая причинила столько боли им двоим, не сравнились с тем, как это было на самом деле.       Нет, у него были отношения и девушки ранее, но никто и никогда так не смотрел в его глаза, не видел он столько преданности и доверия, столько нежности и любви, сколько носила в себе Хлоя, сохранив их только для него. Оттого крайне больно сейчас перебороть себя и желание забыться сном рядом с девушкой. Невыносимо тяжело одеваться и стараться двигаться тихо, чтобы в прихожей все же услышать шорох за своей спиной и обернуться для того, чтобы увидеть ее глаза, в которых сейчас столько боли и нежелания принимать такое предательство. Только теперь бежит он.       — Уходишь?       И кажется, будто вот-вот этот охрипший голос сорвется на крик, только больше не от удовольствия и наслаждения, а от того, как он поступает с ней вновь.       — Я бы хотел, чтобы ты меня не стала ненавидеть, но если тебе так станет проще, я готов принять любое твое решение.       Она вновь идет к нему навстречу, накинутый на хрупкие плечи халат скрывает ее тело, что будет еще не один день хранить память об этой ночи. И он чертовски благодарен, что она не вышла к нему обнаженной, как и оставалась в теплой постели, иначе бы он точно не смог уйти сейчас, плюнул бы на все свои обещания в церкви, женился бы на этой девушке, которая каким-то образом смогла пробраться в самую душу. Постарался бы стать для нее лучшим мужем, но он в очередной раз выбирал следовать своему пути, вместо того чтобы выбрать личное счастье. Лишь потому что знал, что люби он ее, она всегда была бы превыше Бога, а верь он в него меньше, разве смог бы так завлекать людей, как делал это сейчас? Поверили бы в его проповеди, если бы он сам больше не верил бы ни во что, кроме любви к ней?       — Я ведь тебя люблю…       Этот шепот разбивает сердце, и он поднимает руку, касаясь ее щеки, проводит большим пальцем по влажной дорожке все же сорвавшейся слезы, что проследила свой путь до подбородка, после с неслышным звуком разбиваясь о пол. Улыбается, а в голубых глазах самого море из боли, слезы, что требуют своего выхода, но кто-то из них должен оставаться сильным, должен взять на себя то, что не сделал бы другой, отойти в сторону, чтобы они оба получили то, что всегда хотели. И не важно, что все их желания сейчас сошлись в том, чтобы заполучить внимание того единственного, кто стал дорог.       — Это пройдет.       Дверь с щелчком закрывается, когда мужчина все же делает последний шаг, оставляя девушку одну. И спешит прочь, подальше, чтобы не было повода вернуться, чтобы не было шанса отступить и сдаться. Он сохранит в себе все, что произошло за последние часы. Он будет молить Бога, чтобы она стала счастливее, чтобы смогла забыть его и пойти дальше. Будет молить о прощении за то, что причинил столько боли и нарушил все свои запреты, которые только были в его голове. Будет стараться принять то, что рядом с ней будет кто-то другой, думать об этом как о благословении, а не о проклятии. Иначе точно сойдет с ума и начнет преследовать ту, что сам себе пообещал отпустить.       Хлоя же цепляется за косяк двери, за стены, за все на пути, чтобы дойти до кровати и обессиленно расплакаться, не выдержав. Хочется побежать за Генри, догнать, цепляться за руки, кричать и умолять, чтобы он не поступал так, чтобы остался, чтобы просто был рядом. Она стала бы ему примерной женой, родила бы замечательных детей, которые уважали бы и любили своего отца, а он был бы просто замечательным заботливым мужем, который всегда спрашивает, как прошел ее день. Мужчина был бы прекрасным отцом, он бы не кричал на своих детей, и те гордились бы тем, кто он.       Из старой сумки достается потрепанная Библия, что ложится на прикроватный столик, а оттуда достается фото, на котором священник в рясе с прикрытыми глазами молится о чем-то, что известно только ему одному. Именно таким она его запомнила, а ворвался в ее жизнь вновь он совершенно иным, но все с теми же убеждениями, из-за которых они никогда не смогут быть вместе. И пусть сейчас невыносимо больно, потому что теперь Хлоя знает, каково это быть с тем, кого ты любишь, но она примет его выбор и постарается быть счастливой.       А через пару недель девушка узнает, что больше она не одна и мужчина все же что-то оставил ей после себя. На работе, так кстати, предлагают перевод в другой город за тысячи километров, и она совершенно точно не станет сообщать об этом священнослужителю, предпочитая и про ребенка оставить все в тайне. Она будет любить его и вспоминать эту ночь с благодарностью, что она вообще была. Иначе у нее не было бы этого подарка, который ей дороже всех мужчин. А учебу можно закончить и заочно.       И, сидя на вокзале с чемоданом и билетами в руках, она не замечает голубых глаз, что с тоской смотрят на девушку. Так будет лучше для всех. Так будет лучше для нее.       Новый город встретит ее чудесной работой, просторной квартирой, добрыми друзьями, которые будут долгое время ругать мужчину, что оставил девушку одну беременной, сколько бы она не убеждала их в том, что это было ее решение, скрыть все. И лишь под Рождество она приедет в город, где они встретились вновь, чтобы сдать сессию. И, проходя по знакомым улочкам, набредет на церковь, в которой решит исповедаться, потому что давно чувствовала в этом потребность, но что-то внутри мешало ей сделать это ранее.       — Святой Отец, простите меня, ибо я согрешила.       Копошение в соседней кабинке, из которой должен раздаться голос священника, что слушает исповеди и отпускает грехи, чей-то испуганный визг, когда этот некто выскочил из своего укрытия, торопясь к чужой шторке. Последняя преграда резко исчезает, а перед ее глазами появляется Он. Падает на колени, видя округлившийся живот, хочет коснуться его через одежду, но одергивает себя в последний момент.       — Я слушаю тебя, Дитя Мое, — голос чуть хрипит, выдавая волнение.       — Я влюблена в одного человека, который никогда не ответит мне взаимностью. — Девушка улыбается, беря мужчину за руку и кладя его руку на свой живот, позволяя почувствовать, как малыш пинается.       — Кто же этот человек? — улыбка касается его губ, а голубые глаза перестают быть такими пустыми, как были до этого.       — Священник.       В церкви пахло свечами и ладаном, что когда-то казались для девушки неприятными, но теперь ассоциировались с неким теплом и уютом, которые источал из себя Генри, особо даже не стараясь для этого. Рождественский хор пел, а люди молились о счастье, пока двое просто смотрели друг на друга, понимая, что теперь в их жизни точно все будет хорошо без лишних жертв. Или они все же были нужны, и это просто был их путь к друг другу?       — С Рождеством, Святой Отец, это девочка.