дрейф

Лололошка не понимает.   …много вещей, на самом деле. Почему небо голубое, почему скинтонит так похож на свежеиспеченные круассаны (он не помнит, чтобы даже слышал подобное название в Поэне раньше, рассеяно думает он), зачем бы кто решил бы построить апогей людской и не только жестокости в лице Видомнии, или почему ему не могут перестать сниться мертвецы, взывающие к нему, протягивающие когтистые конечности- Сложно “понимать” во всем значении сего слова, когда проснулся пару месяцев назад в пещере, без каких-либо воспоминаний о жизни былой (а она была - это одна из единственных вещей, в которых он точно уверен. Шрамы на его руках не дадут соврать). Как он оказался в такой ситуации он тоже не до конца осознает - в голове лишь сладковатая пелена спиртного отдается яркими пятнами-образами. - Я не причиню тебе вреда, ты же знаешь это, да? - обманчиво мягко говорит Эо, и Ло кажется, будто в его улыбке аномальное количество зубов. А потом рука на его щеке, и- Мироходец рефлекторно закрывает глаза, когда теплый язык резко приближается к шву его губ - и те сразу же открываются, потому-что это именно то, чего от него хотят. С венцом сомнений, окольцовывающим мозг острыми шипами, - так, что оставлять больно, но убирать - еще больнее, - Ло не понимает, хочет ли этого - но Эо помогал ему столько раз до этого, он не будет вредить ему, верно? Он не может двигаться. Он не может говорить. И, наверное, коли мог бы, то не стал бы в любом случае- туман, ласково поразивший все зоны черепной коробки, никак не покидает, и Ло не знает, может ли вообще сказать хоть что-то под его действием. И Эо- ...Друг, равзе нет? Разве друзья не близки между собой? Может, он чего-то опять не понял? Разве не лучше быть желанным в любой форме, чем не быть таковым совсем? ("Нет!", панически шепчет где-то в затворках разума - там, куда у него сейчас нет доступа) И это- это не плохо, когда его губы кусают, когда во рту появляется слабый привкус медного (Лололошке кажется, будто он задыхается); когда грудь сжимается чувством, доселе неизвестным, что контрабандист даже охарактеризовать не может. Может быть, бабочки, жалобно старающиеся вырваться наружу из клетки? Лололошка не двигается, не издает и звука - он не понимает, как. Гарант не останавливается, наклоняя его голову и направляясь ближе к шее, - он не помнит, как с него сняли шарф, запоздало думает мироходец, - там, где сонные артерии булькают-танцуют под кожой, и целует-кусает почти нежно, всасывая кожу зубами. И у мироходца табун мурашек. И каждый поцелуй прожигает что-то внутри, в нервах. И это совсем не плохо. Холод начинает колоть виски больше, когда жилистые руки скользят дальше, к ширинке потрепанных жизнью джинс, и глаза Лололошки распахиваются, когда он слышит лязг ремня и шорох ткани. - Не беспокойся, - просто улыбается мужчина, и улыбка эта напоминает солнце: невозможному мироходцу кажется, будто ему пытаются прожечь сетчатку глаз. - Я позабочусь о тебе. Ло не знает, что ответить, поэтому снова закрывает глаза, молча. Он не может смотреть. Он не может. Было бы лучше дрейфовать; не давать своему разуму кое-как крутить шестеренки, чувствовать все это; быть не больше, чем куском мяса на тарелке мясника (так ли видит его сейчас Эо?), но дымка сознания никак не останется настолько, чтобы унести все ощущения вместе с собой - потому-что если это действительно то, как ощущается забота, то ему не хочется чувствовать ее когда-либо еще. Кожа на бедрах - млечный путь из мириад звезд-шрамов: маленьких, больших, разной причудливой формы, и когда серое крупное пятно, видимо, старается только увеличить их количество на мраморной коже, то Ло даже не замечает сначала - как и не дышит или моргает соответственно, пока смутно не чувствует, как горячие пальцы исследуют по шрамам, касаясь будто чего-то древнего и священного, стягивают с него нижнее белье. И это- Странно. Хорошо. Плохо. Кажется, будто его вырвет, проносится мимоходом мысль. Это должно доставлять удовольствие? Люди делают подобное ради удовольствия. Лололошка не понимает. Он должен понимать. Он должен понимать? Когда касаются его клитора, кажется, будто Ло скоро выпрыгнет из кожи вон - покинет Поэну и всех ее жителей, оставив там лишь телесную оболочку, и станет работать инопланетянином. Интересно, гадает он, приняли ли бы его братья-астралы на дальних планетах? Были ли бы там лучше, чем здесь, или он стал бы одним из миллионов скоплений звездной пыли? - Это приятно, не так ли? - говорит Эо, добавляя второй палец, глубже толкаясь, слишком резко и сильно, все еще кружа большим пальцем по клитору, и единственное, что может сделать в ответ Ло - тяжело дышать. - Ты уже мокрый. Ты действительно сам хотел этого, да? - низко усмехается мужчина, и где-то в ребрах и животе Лололошка чувствует себя онемевшим. Пальцы Эо были больше и толще пальцев Ло, жадно исслюдуя внутренности мироходца, из-за чего растяжка была грубой и не особо приятной (не то, чтобы это так волновало мироходца - за все свое время в Междумирье он пережил сражения определенно более неприятные и болезненные, да и, наверное, его удовлетворение не было таким важным здесь). Он, наверное, продолжает что-то говорить, но Ло не слышит его - где-то снова раздается скрежет ремня и подожди стой не надо на его голове черепе что-то отдается теплом, сжимая, и Сантиметр за сантиметром он горит изнутри - ощущение, будто это даже переносится на лицо, рассеянно думает Лололошка, иначе объяснить скопление соли вокруг глаз он никак не может.

***

Когда он поднимается на ватных ногах, смотрит на человека в зеркале, не понимая, что делать с этим (он не может назвать его "своим") телом, и, бегло попрощавшись в Лисом, выходит из бара, мир продолжает вращаться. И, наверное, это нормально.