whatever keeps you around, if it keeps you around

Насильно выплюнутый из собственной тюремной коробки, навязанной вам вашим тогдашним умершим лучшим другом, делает с вами интересные вещи, одна из которых, по-видимому, является натиском гормонов и побуждений в адском гонном цикле. Обычно у Сатору были бы стандартные (эквивалент лошадиного транквилизатора, специально разработанный для него) подавляющие средства, предоставляемые Техническим колледжем, но, как это часто бывает, многое может измениться в течение предполагаемых девятнадцати дней. Предварительная гонка не так уж и плоха, поскольку Инфинити делает большую часть работы ногами, чтобы скрыть свой постоянно растущий запах, но без блокировщиков запаха или его богом забытых подавителей можно сделать лишь определенное количество действий, прежде чем что-то обязательно пойдет наперекосяк. Сам Годзё Сатору в основном остается прежним, за исключением ручного усиления Инфинити (он расширил его досягаемость настолько, насколько мог, и врезался в людей, чтобы они отскакивали и рикошетили от него, к его большой радости и огорчению его жертв) и становится более агрессивным во время тренировок. Как бы неудобно это ни было, Годзё предполагает, что время не так уж и ужасно, месяц, прошедший со временем до его боя с Мегуной? Сукуми? Давая ему достаточно времени, чтобы покончить со своим неподавленным гоном. Последняя капля наступает на третий день предгонки Годзё. Он наблюдает за своими учениками (может ли он вообще называть их так?) во время спарринга, когда Инфинити лишь слегка колеблется, позволяя лишь самому легкому дуновению своего запаха проникнуть в потный воздух импровизированной тренировочной комнаты. Три человека потеряли сознание, а еще четверо обмочились, после чего Годзё быстро спрятался в укромном уголке базы, получив выговор от совершенно разъяренного Шоко. Itadori Yuuji должен был знать лучше, и он знает, он знает лучше, но после потери стольких важных людей это кажется неправильным — нет, это неправильно — выпускать Годзё из поля зрения на слишком долгое время. Было легче следить за Годзё, когда он был только в предгонке, Бесконечность широко раскинулась, чтобы тщательно сдерживать его запах. Даже если он не мог подобраться достаточно близко, чтобы подтвердить, что он всё ещё там, своими собственными двумя руками, Юджи всё ещё мог попытаться выжечь его присутствие в своём сознании, наблюдая за ним, время от времени проверяя, что Годзё всё ещё там, не ушёл, не был ли у него украден во второй раз. Юджи неожиданно нервничает без внушительной фигуры Годзё рядом, чувствует себя выставленным напоказ, не на своем месте. Он ёрзает во время еды, теряет самообладание во время тренировки, когда не может краем глаза увидеть Годзё. Кто может винить его за то, что он ищет утешающего присутствия своего учителя? Они жили вместе, когда он был, ну, технически мертв, и Юджи давно привык к обидчиво-чувственному поведению Годзё и его эклектичной личности, часто находя утешение в его выходках и глупостях. База, которую оставшиеся маги дзюдзюцу обозначили как свою территорию, была небольшой, но приличная ее часть была расчищена, чтобы разместить колею Годзё Сатору. Юджи подслушал много разговоров о печально известных колеях Годзё, прежде... ну, прежде. Кугисаки и Юджи отправились вместе на обязательную совместную проверку после миссии, во время которой Сёко сообщила Кугисаки, что ей понадобятся блокаторы запахов для ее предстоящего гона и что она должна будет забрать их в ближайшие несколько дней, прежде чем ее запах станет невыносимым и начнет раздражать других студентов и преподавателей. Нобара ныла о том, как блокаторы запахов вызывают зуд в ее обонятельных железах, сетуя на способность своего учителя просто блокировать свой запах от других с помощью своей проклятой техники. Разговор быстро перешел на другую тему. «Годжо-сенсей, должно быть, выбрал себе потомство, когда представил его...» — начинает Кугисаки, но Сёко ее перебивает. «Ему предлагали беты и омеги еще до того, как он появился, но Годзё просто отказывался от них». «То есть он их даже не признает?» «О, он их прекрасно признаёт», — фыркает Сёко, на её лице появляется едва скрываемое выражение раздражения, которое, по-видимому, навсегда запечатлевается всякий раз, когда тема разговора заходит об их учителе. Когда она понимает, что ученики с нетерпением ждут ее объяснений, она продолжает: «Годжо невероятно изменчив во время гона. Каждый раз, когда ему предлагают партнера, он не берет его, он сражается с ним». - Юджи чувствует это в тот момент, когда дверь скрипит. Бушующий ионный шторм, электрический и острый, кусающийся лед. Комната без окон, в которой заперся Годзё-сенсей, совсем не просторная, но кромешная тьма, которая поглощает комнату, в сочетании с сердитым, нефильтрованным запахом гона, замораживает Юджи, прямо в дверном проеме. Заяц в открытом поле, знающий, что за ним охотится хищник, но неспособный пошевелиться из-за страха, что его набросятся и съедят заживо. В конечном итоге решение принимается за него, так как Годзё настигает его прежде, чем он успевает моргнуть, ударяя спиной о дверь, определяя его судьбу. Запах Годзё становится ещё сильнее, когда последний лучик света с остальной части базы исчезает, окутывая комнату кромешной тьмой. Юджи кажется, что он слышит рычание, низкое и угрожающее, но всё его внимание приковано к странному, искрящемуся блеску Шести Глаз, раскрытых и светящихся неземными оттенками синего, оценивающих свою добычу, решающих, попадает ли он в категорию «драться или трахаться». Должно быть, это то, что чувствует бог, думает он. Годзё тыкается носом в его шею, пыхтит и покусывает, пока не находит запаховую железу Юджи. Тело альфы замирает, внезапно замирая на долгое, шаткое мгновение, а затем он зарывается лицом в шею младшего, вдыхая запах Юджи из источника, словно от этого зависит его жизнь, быстрыми, глубокими вдохами. Юджи представился только после того, как Сукуна обменялся сосудами и захватил тело Мегуми. После стольких лет он считал себя просто бетой, несмотря на то, что так и не выработал собственный запах; у него был постоянный оттенок тысячелетней, разложившейся альфа-вони Сукуны, прикрепленный к нему, к большому раздражению всех (и его собственного). Таким образом, после того, как он лишился нежелательного проклятия, обитавшего в нем, тело Юджи решило, что настало время запустить себя в представление. Быть омегой было действительно наименьшей из его проблем, хотя жара была неудобной и дерьмовой, Чосо был рядом, чтобы защитить его от любого нежелательного внимания. Его запах больше не нес затяжного, подавляющего запаха разложения. Вместо этого Юджи пах спорышем, похожим на знакомый родительский запах дедушки, и кровавым апельсином, ярким, сладким и цитрусовым. Поскольку он только что представился, запах Юджи не был особенно сильным, все еще едва уловимым в воздухе, когда он входил в комнату. Шоко сказала ему, что, скорее всего, так и останется, поскольку он представился так поздно. К тому времени, как мозг Юджи догоняет его тело, он замечает приглушенный сопящий звук, исходящий от альфы, которого тот определенно не издавал всего несколько минут назад. Годзё хихикает . «Блядь, я знал, что он это скрывает». Слова грубые и хриплые, застревают у него в горле. «Спрятался… Спрятал что?» «Твой настоящий запах», — приглушенно пропел Сатору, уткнувшись лицом в раскрасневшуюся шею Юджи, очевидно, все еще достаточно связный, чтобы хотя бы попытаться удержать свою раздражающую личность. «Знал, что ты не бета. Не может быть. Чертовы четыре глаза просто не могли справиться с тем, чтобы их сдерживал омега». Между секундой и следующей Годжо подхватывает его, как будто это ничего, как будто Юджи не восемьдесят килограммов жилистых, жилистых мышц. Его ноги схватывают заметку раньше, чем его мозг, обхватывая талию Годжо. Одна из рук альфы заходит под него и поддерживает его вес, в то время как другая пытается разгладить его спину в успокаивающем жесте, хотя это выходит больше похоже на грубое ощупывание, сгребая его спину и устраиваясь на заднице Юджи, сжимая ее так, словно она принадлежит ему. Юджи не осознает, что они идут, пока его бесцеремонно не сбрасывают на хаотичную импровизированную кровать поперек комнаты. Годжо опускается вместе с ним, перемещаясь и располагая их тела, пока он снова не урчит, на этот раз от удовольствия, навалившись своим телом на Юджи, позволяя своему весу навалиться на омегу и прижать его к кровати. Прежде чем он успевает остановиться, Юджи издает полусформированный вой. Если бы это был любой другой омега, звук прозвучал бы как призыв к их альфе поторопиться , отдать мне это , но поскольку это Юджи, милый, малыш-омега Юджи, он звучит скорее как вопросительное полуотрезанное « хочу ?» Годзё издаёт дрожащий рокот в ответ, прежде чем Юдзи даже понимает, что это он издал звук, милый. Милый, хочу этого, мой. Слабое понимание его человечности учителем, кажется, ускользает с каждой секундой, но Годзё не делает никаких движений, чтобы сорвать или разорвать их одежду — он даже не стоит, Юдзи бы почувствовал, как он вдавливается в его бедро или ляжку, если бы стоял. Годзё тает в изгибе меньшего тела Юджи, лицо все еще вдавлено в шею омеги, аромат смягчается во что-то более глубокое и мягкое, хотя он все еще тяжел и густ в воздухе, на языке Юджи, покрывая его чувства бурным, почти мятным запахом, с оттенком электричества, которое цепляется за его зубы, как будто жуешь оголенный провод. Он вздымается время от времени, изливаясь бурными волнами, как будто очищая область от любых потенциальных угроз, задержавшихся в очищенной зоне базы. «Мой ребенок. Мой». Юджи издает смущенный звук, но его прерывает громкое, раскатистое рычание. «Тихо», — рычит Годжо, кусая его за ухо. «Хорошие дети — тихие. Разве ты не хочешь быть хорошим, Юджи?» Рот омеги захлопывается по команде, и Годзё снова его чует, рыча, не умолкая, укусит Юджи в место соединения шеи и плеча, на этот раз сильнее, но все еще недостаточно, чтобы прокусить кожу, запечатав рот вокруг пахучей железы и оставив в ней след. Он не унимается, пока Юджи не начинает тихонько мяукать, царапая его спину и плечи. Альфа с хлопком отпускает его шею, приподнимая голову ровно настолько, чтобы осмотреть свою работу нечеловеческим взглядом Шести Глаз. Юджи под ним в беспорядке. Лицо и шея вспыхнули глубоким, соблазнительным оттенком красного, который дополняет его волосы, слезы текут из его больших глаз, мед и глина в них едва видны из-за его расширенных зрачков, одновременно пытаясь приспособиться к темноте комнаты, а также к тщательным манипуляциям Годзё. Метка на его шее быстро темнеет, бедра давно раздвинулись, чтобы вместить бедра альфы. Годзё не тратит времени, чтобы глубже втиснуться в Юджи, наконец чувствуя, как часть интенсивного давления, требующего держатьзащиту , мчащегося по его венам, смягчается. Он не уверен, как долго они там пробудут. Может, минуты, может, часы, детали затуманиваются в его голове под тяжестью альфы, прижимающей его к земле. Годжо, по-видимому, намерен держать Юджи под собой, не то чтобы ему было куда идти. Даже если бы Юджи удалось выскользнуть из мертвой хватки альфы, Годжо разорвал бы базу — и всех на своем пути — чтобы найти его