Où nous ne sommes pas.

Oxxxymiron – Где нас нет.

Где нас нет - горит невиданный рассвет. Где нас нет - море и рубиновый закат. Где нас нет - лес как малахитовый браслет. Где нас нет, на Лебединых островах.

Натаниэль на Жана смотря всегда начинал мечтать о чем то несбыточном и невозможном. О чем-то, до чего дотянуться казалось чем-то бредовым и неправильным, как будто в жизнях их и намека на это «нечто» не было, что уж говорить о великом. Смотря на Моро, Натаниэль дыхание задерживал, будто бы неосознанно, смотря на струящиеся по плечам кудри, глаза черные, словно бездны две утягивающие в пучину. В глазах этих отражался целый мир, который Веснински не видел никогда – там, где не было его никогда. Там были плещущиеся в небе волны золотого рассвета. Жан на него в ответ смотрит всегда неохотно – знает, что парень опять в фантазиях витает и вытащить его оттуда та еще задача. Нет, для француза сложного в этом не было ничего, для любого другого было бы. Жану хватит моргнуть, поддаться ближе, провести рукой по щеке и прошептать тихое «нет». Этого достаточно было чтобы вытащить его из мира того, в который они не попадут. Мир свободы. Для них мир – стены вороньего Гнезда. Низкие потолки, узкие коридоры, темнота и боль, страх, да смерть что кажется каждый раз в затылок дышит, почти невесомо плеча касаясь желая за собой утащить. Права на что-то другое у них не было. В их жизнях нет ничего удивительного, все будто бы идет по одному и тому же сценарию для каждого. Здесь нет права на индивидуальность, мечты, мысли – всё это бред, трата времени. Судьбы их давно отданы в руки Морияма и Гнезда, от них не зависит уже ничего. Ни смерть, ни жизнь, ни боль. Натаниэль за свои желания, мысли, чувства и волю дерётся, Жан уже давным-давно послушно голову склонил, бездумно ступая за Веснински уже не гадая к чему это его приведёт, все равно одно понятно – ждёт их только смерть. А как эта смерть наступит было не столь интересной темой для раздумий, да и вариантов у них было не то, чтобы много. Жана эта бойкость чужого характера восхищала и раздражала одновременно. Может быть сам он немного завидовал этому – его просто не хватило на то, чтобы сохранить свою волю и мысли. Те утекали вместе с кровью из его рук и ног, те утекали вместе со слезами которых уже не осталось, те утекали вместе с остатками его души, которые в отчаянии пытался собрать Веснински. Которые он каждый раз вбивал в голову Моро заново, отчаянными глазами смотря, губами одними шепча это жалостливое и глухое «Пожалуйста, нет…» которое каждый раз возвращало рассудок на место. Осознание что это рыжее недоразумение без него не справится приносило тягучее чувство ответственности и может оседало мягкой дымкой осознания того, что в этом аду он важен хотя бы для кого-то. Может быть лишь на этом знании он и выживал – продолжал цепляться за эту бессмысленную жизнь, которая не принесла бы ему уже ничего, а всем смыслом был Натаниэль Веснински. Его мысли иногда поражали своей глупостью – казалось бы этот человек должен был сломаться вместе с Жаном, но он каждый раз вставал, собирал всю волю и мысли в кулак, оставляя их при себе и не давая Королю этого ощущения эйфории от очередного сломанного ворона. А Жан вечерами все равно слушал чужие рассказы, мечты, обещания. А Натаниэль на Моро смотря видел, что тот и слову единому не верит, да даже и не собирался. Это только больше укрепляло в Веснински желание доказать тому, что слова его не пустой звук и все они когда-нибудь сбудутся и все-то, что он говорит не просто предистерический бред. Веснински мечтал слишком много. «Может это то, на чем держится его рассудок?», – думалось Жану и он послушно молчал слушая чужие россказни. Складывая руки на груди и спиной упираясь о стену, он чувствует как пружины кровати прогибаются под его весом. Скрипят жалостливо. Натаниэль, – на своей кровати, – на него не смотрит. Глазами утыкается в прикроватную тумбу на которой лежит две новые открытки и хватая одну смотрит. Тишина у них была разной:иногда такой приятной, нежной и почти успокаивающей, а вторая вот такая, когда хотелось только в угол забиться и кричать, швыряться, да даже пойти к другим воронам лишь бы оглушающая тишина не била по ушным перепонкам, угрожая раздробить мозг в клочья. Жан не любил вспоминать и думать. В голову его давно не приходит хороших или относительно нормальных мыслей. Он как будто просто разучился думать. И от этого становилось противно, от осознания что мысли его прогнулись под существование, а не жизнь. — Жан, — Голос Натаниэля тишину разрезает, глаза его пустые уставляются в потолок. Француз его не видит, но по голосу слышит чужое выражение. Слишком уж хорошо они друг друга знают, чтобы даже по мелочам таким определять настроение. — Жан? — Oui, Натаниэль. — Отвечает на французском просто зная, что так Веснински в себя быстрее прийдет, и так и случается. Голубые глаза моргают несколько раз, прежде чем недоразумение мотает головой из стороны в сторону, а радужка глаз становится снова живой. Или такими, что отдаленно напоминает живое. — Тебе не идёт этот мёртвый взгляд. И тот прекрасно знает о чем Жан говорит, губы поджимает и отворачивается, пальцами цепляет простынь, тянет. Та слегка складками собирается под чужой ладонью. — Жан, ты же помнишь что я обещал? — Взгляд он переводит резко и голубые глаза впиваются в Моро, заставляя того оживится слегка. Этот взгляд он тоже знал, когда радужка глаз чужих глаз будто бы трещинами шла вместе или бриллиантами блистала. Жан помнит много, – помнит и то, что предпочел бы забыть, – а для обещаний Натаниэля в голове его будто бы есть отдельно место. Для тех обещаний что даны не в отчаянной дымке сознания, а в искреннем желании исполнить. Он кивает. Помнит хорошо, даже слишком. А ещё лучше помнит, как Натаниэль с улыбкой и слезами на глазах хватался за щёки Моро, лбом прижимаясь и утирая кровь с его лица шептал о тех местах, где их никогда не было и не могло быть. О тех местах, где им быть не суждено потому что они узники вороньего гнезда и не дано им будет видеть ярких рассветов, что разольются в небе над лесами. О тех местах, где была свобода, закаты отливающими рубинами и блеском свободы которая предстоит. Им такая жизнь не дана была, у них права даже на мысли такие не было, а Натаниэль все равно на перекор системе Вороньего Гнезда и самой жизни шёл. Самое ужасное что помнилось это то, как слезы жгучие ошпарили лицо, смешиваясь с чужими. Потому что Жан бы на всё готов был пойти, лишь бы однажды всё то о чём Веснински говорил оказалось правдой. Чтобы они вдвоём, чтобы их жизни не зависели от того, насколько они полезны, что бы зависели они только от них самих и никого более. Натаниэль мечтал, любил и верил. Жан разбитый, уже неспособный к жизни и вере всё равно цеплялся за Веснински, хватал чужие ладони пачкая их кровью и ломался-ломался-ломался, чувствуя себя так словно рёбра вырвали вместе с внутренностями всеми и выдрали сердце, хотя казалось что вырывать там уже давно нечего. Да и то не помогло, потому что ныла у него душа, а отобрать что-то неосязаемое у него не смог бы уже никто. Даже чувствуя пустоту душащую внутри, стоило Натаниэлю рот свой открыть всё это резко исчезало и головой на коленях чужих лежа, слушая про то, как небо разливается красками желтыми, оранжевыми, розовыми, фиолетовыми, он прикрыв глаза словно оказывался там, где говорил Натаниэль. Там, где они свободны, там где они любят, там где боли не столько. «Там, где нас нет и не будет», – Жан снова давится мыслями своими и пытается унять душащий в горле ком стоящий, прикрывает глаза и вздыхая кивает. Помнит. Конечно помнит. — Я помню. — «Но это так больно.» – говорить не надо. Натаниэль слышит как голос Моро ломается и хмурится. Щеки изнутри прикусывает, открывает рот, чтобы сказать что-то, но в итоге молчит только. — Жан, ты мне веришь? — Этот вопрос в ступор вводит, заставляет уливлённо распахнуть глаза и посмотреть в сгорбившуюся на противоположной кровати фигуру. Что? С чего он решил спросить? Разве мог он не доверять? Они никогда не задавали друг другу таких вопросов. Моро снова оглядывает Веснински, будто бы пытаясь найти намёк на что-то ещё, чего с первого раза увидеть не вышло. Не вышло и со второго. С третьего тоже, а Натаниэль всё ждёт ответ. И Жан понимает, что права выбора у него нет – не тогда когда Натаниэль смотрит так и выглядит так, словно неправильный ответ сломает в нём что-то, заставит обрушится хрупкий механизм души и самой его жизни, который поддерживает желание не просто существовать, которое являет себя его смыслом. Моро облизывает искусанные в кровь губы, чувствует корочки засохшей кожи и кивает. А ещё немного погодя добавляет тихое «Да». Натаниэль кивает, плечи опускаются и глаза не выглядят такими растрескавшимися словно вместе с неверным ответом рассыпались бы и они, и душа Веснински. Парень поднимается со своей кровати и шагами тихими подходит к Жану, – тот и не дёргается, – ладони кладёт на чужие щёки и ведь большим пальцем по татуировке тройки. Как будто стереть пытается. — Я сделаю всё, Жан, — Голос у него глухой, а Моро слышит в них столько эмоций, сколько же и чувствует в дрожащих ладонях. Ногти впиваются в кожу и Жан слегка склоняет голову, приникает к этому прикосновению, отдавая себя в руки Натаниэля. — Я сделаю всё, но ты убедишься, что это не пустые слова. И непонятно, заверяет он Жана или себя, да и не так это важно сейчас, когда они друг на против друга, а мир сужается до одного лишь этого момента. Это – всё, что важно и имеет смысл. Это – всё, зачем они живут и они буду навсегда смыслом жизни друг для друга, а как разбираться и что с их жизнями делать дальше они придумают. «Обязательно придумаем», – отчаянно шепчет Веснински, а Жан согласно кивает. Иногда Жана поражает то, как легко может растрескаться хрусталь чужих глаз. Ещё больше поражает, что почти каждый раз это связанно с тем, что больно самому Жану. Каждый раз глаза Натаниэля расплываются в слезах, которые он кажется даже контролировать не может, когда он губами прижимается к шрамам на руках. Руки дрожат, грудную клетку давит, угрожая перемолоть рёбра в труху. А Веснински даже взгляд поднять не может, давится уродливыми рыданиями, которые рвутся из глотки и прижимается ближе, шепчет тихое «Мне жаль». И в этом «Мне жаль» столько всего, что кажется их жизней не хватит чтобы разобрать это до конца. У них осталось три часа – потом всё воронье гнездо просыпается, но сейчас желания спать ни у одного ни у другого нет. Не может Жан чувствовать и каплю сонливости, когда Веснински на коленях склонился и смотрит на него такими глазами. Как будто он извиняется за всё – в чём виноват и в чём нет, извиняется за то, что их жизнь сложилась вот так. «Ты бы всё равно ничего не изменил,» – рвётся с языка, но вместо этого Моро сползает с края кровати на пол и прижимает Веснински к себе, укрывая его в объятиях, будто бы стараясь упрятать от всей жестокости мира. Зарывается пальцами в рыжие пряди, мягко разглаживает, чувствует как пальцы чужие впиваются в его футболку, слышит какой-то шёпот – уже бессвязный, смысла не имеющий от слова совсем, а может имеющий слишком много смысла, чтобы Жан мог это осознать. Сейчас это всё не важно. Сейчас он должен держать его, позволить сломаться, чтобы собрать заново. Потому что Натаниэль при всей своей напускной уверенности, иногда оптимизме и извечной дерзости – такой же переломанный. Руками дрожащими хватается, что-то говорит, извиняется, иногда срываясь на крик, но даже не думая и не пытаясь отодвинуться от Жана. Наоборот, почти комком безобразным сворачиваясь и прижимаясь ближе, растворяясь в моменте, слезах и отчаянии. Они – все что есть друг у друга и они не посмеют отпустить друг друга. Каким бы жертвенным мучеником не был Натаниэль он знал, что Жан не простит его, не будет счастлив, не сможет жить без него. Он скорее в бездну прямо за ним прыгнет, нежели станет жить. От этого сознания кажется только больнее было. Моро слышит, что Веснински всхлипывает реже, – вырубается наверное, – и оставляет мягкий поцелуй на макушке, шепча тихое «Поспи.». Натаниэль как по какой-то команде чувствует, как накрывает сонливость. Бессонные ночи не проходят без последствий, не отпускают его просто так, пожирая изнутри вместе с кошмарами лезущими в мысли бесконечно. А Жан будет держать его. Даже с места не сдвинется до подъёма, позволяя Натаниэлю утонуть в обычно беспокойных снах, что с присутствием Жана будто успокаивались как и его душа. Жан тихо вздыхает. Стаскивает торчащее с края кровати одеяло и накрывает это рыжее недоразумение, расположившееся в его объятиях. Шрамы после поцелуев огнём горят – таким же, коим Веснински ненавидит Короля за то, что тот виноват в тех, и, что куда хуже. себя самого за то, что не уберёг. До подъема осталось может быть полтора часа? Нет, меньше. Не важно, потому что Моро чувствует как дымка сна обволакивает и его. И во снах, в это жалкий час оставшийся, они будут вместе, им будут снится бескрайнее небо, море закатов, блеск рассветов и оглушающее своей силой чувство свободы.

Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута,

Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.

Во тьме я вижу дали иноземные,

Где милосердие правит и свет над берегами,

Где нас нет.