Кукла с секретом

По новостям сказали, что осень в Берлине наступила внезапно. Они каждый год говорили одно и то же, и после их официального заявления город начинала пронизывать легкая меланхолия. Все резко забывали, что времена года сменяют друг друга, и уверовали в то, что солнце никогда больше не вернется. До чего же коротка человеческая память! Неужели никто не понимал, что осень нужна для того, чтобы весна наступила снова? На кухне в маленькой квартире на Пренцлауэр-Берг загремела посуда. Флаке вздрогнул и отошел от окна, внезапно вспомнив, что у него были дела поважнее, чем пялиться на телевизионную башню. Он покрутил в руках нераспакованную пачку оранжевых салфеток, которые приобрел на прошлогоднюю вечеринку по случаю дня рождения Шнайдера и с успехом забыл принести на пляж. Те остались неиспользованными, и теперь Флаке не знал, что с ними делать. Мысль о том, что он мог без потери для бюджета выкинуть что-то изначально не самое необходимое, чтобы через полгода купить точно такое же и снова забыть об этом, все еще удивляла. Наверное, он никогда не сможет привыкнуть к собственному достатку, хотя прошло уже много лет. Флаке помялся еще немного, нерешительно теребя пачку салфеток и оглядываясь по опустевшей комнате, некогда бывшей его гостиной. В ней стоял огромный угловой диван, на котором они со Шнайдером могли с удобством развалиться, не касаясь друг друга, но деля одно пространство на двоих. Как-то раз они лежали, пялясь в потолок и просто молчали, слушая, как птицы поют за окном… В итоге диван решили продать, так и не сойдясь во мнении, кому он достанется при переезде. Другие мелочи — лампы, растения, столики — уже упаковали в две разные кучи. Слева стояли коробки для Шнайдера, справа — для Флаке. Плакаты и картины со стен были сняты несколько дней назад, после чего они вдвоем перекрасили все в стандартный белый цвет, решив не тратиться на маляров. Получалось, что это стало последним совместным трудом, который они вложили в эту квартиру. Правильно ли они поступали? Флаке опустил взгляд на пачку салфеток. В этот момент с кухни донеслись шаги, и вскоре в дверном проеме появился Шнайдер. Он держал в руках две сковородки: для блинов и для вока. Флаке растерянно посмотрел на него, и увидел такую же смесь эмоций, которые не мог описать, но все же испытывал при взгляде на салфетки. Шнайдер закрыл рот и передумал произносить вслух то, что хотел. Флаке тяжело сглотнул. — Тебе не кажется, что все должно быть немного легче?.. — спросил он тихо. — Может, мы что-то делаем неправильно? Сковородки опустились. Шнайдер заметил в руках Флаке салфетки и смягчился. — Пойдем на кухню, — предложил он, перекладывая обе сковородки в одну руку, а вторую протягивая в привычном жесте. Флаке засомневался: а можно ли им было так делать теперь, когда они уже…? Шнайдер заметил его метания и на секунду потерял былую уверенность. Он опустил руку на несколько сантиметров, но затем посмотрел с непоколебимой твердостью: — Пойдем-пойдем. Я сделаю нам чай. Флаке осторожно взял его ладонь в свою. Она ощущалась так же, как и миллиарды раз до этого. Приятно. Несколько недель назад они вместе сходили в чайный магазинчик на углу у вокзала Фридрихштрассе и выбрали контейнеры для чая. Шнайдер купил два комплекта. Позже они заботливо раскладывали заварки поровну и вспоминали, в каких поездках купили ту или иную пачку. Когда основные чаи упаковали, на кухне остался скучный Ассам, который они, тем не менее, с удовольствием пили в компании друг друга. — Я вчера печенье купил, — сказал Шнайдер, заливая кипяток в заварочник, — Будешь? — Овсяное? — спросил Флаке таким тоном, чтобы было понятно его презрительное отношение к овсяным печеньям. Шнайдер улыбнулся. — Конечно. Сперва была тишина. Флаке посмотрел на оранжевые салфетки. — Тогда буду. Шнайдер выложил печенья из упаковки в пиалу и поставил на стол. — Молоко добавить? «Молоко портит вкус чая», — вспомнилось Флаке. Но чай был черным, и его делал Шнайдер. Поэтому Флаке сказал: — Да, пожалуйста. Шнайдер налил молока им обоим — он всегда добавлял несколько капель «для цвета» — и сел напротив Флаке. Их взгляды пересеклись в молчаливом напоминании о том, что теперь нельзя вытянуть ноги и переплестись под столом щиколотками. — У меня странное ощущение, — признался Флаке. — Я же не теряю тебя. Мы видимся каждый день, мы общаемся каждый день… Почему ощущение такое, что я больше никогда тебя не увижу? Шнайдер пригубил чай, и его губы поджались так, как он делал, когда скрывал свои переживания. — Изменения, — просто объяснил он. — Они пугают. Раньше у нас были одни гарантии, и мы к ним привыкли. А теперь гарантии будут другими, и у нас нет доверия, что они будут работать… Флаке согласно кивнул. — Да. Что теперь будет, когда будет отпуск? Ты поедешь в одно место. А я — в другое. Мы поменяемся там, и когда вернемся, будем уже другими. И так несколько раз, пока через десять лет не окажется, что мы абсолютно чужие друг другу… Шнайдер поморщился, собираясь запротестовать, но на его лице не было необходимой уверенности, чтобы Флаке ему поверил. — Сейчас мне это кажется неправильным, — признал он. — Но через десять лет и ты, и я — мы будем другими. Нас даже не будет волновать, что мы… — Шнайдер не смог произнести это слово, и Флаке испытал желание взять его за руку для поддержки. Вместо этого он вцепился в чашку отпил чая. Тот был обжигающим. — Мне это и не нравится. Я не хочу даже узнавать, что со мной должно произойти, чтобы ты стал мне чужим. Шнайдер отвернулся. Он теперь намного чаще закрывался и уже не был таким откровенным. Флаке стало стыдно за то, что он просил то, на что больше не имел права. — Прости, — попросил он и уткнулся носом в чашку с чаем. Они погрузились в затяжную меланхоличную тишину. Задул ветер, и приятно зашелестели листья. Небо было по-осеннему темным, несмотря на раннее утро. Пахло так, что становилось понятно: надо доставать теплые вещи. Впереди ждали долгие холодные месяцы. — Я тоже думал, что все будет намного легче, — вдруг признался Шнайдер. — Все же получалось само собой. Как ты познакомился с Йенни, и… Несмотря на чувство вины, Флаке все же заулыбался, едва услышал ее имя. Шнайдер не мог это не заметить. — Вот видишь! — его лицо тоже засияло улыбкой. — Ты любишь ее. Ты ни о чем не надумываешь и ничего не боишься, когда с ней. Я никогда не видел тебя таким спокойным. Разве нет? Флаке смущенно посмотрел на Шнайдера. Ему хотелось рассказать ему обо всем. О том, как тепло на душе, когда Йенни берет его под локоть. О том, каким сильным и смелым он чувствует себя, когда они гуляют по городу. О том, как вкусно от нее пахнет, особенно, когда они просыпаются вместе. О том, что он просто чувствует себя собой в ее присутствии, и ему не надо бороться за это. «Тебя я тоже…» Он не позволил себе сказать эти слова даже мысленно. Со Шнайдером у них было что-то другое, что не поддавалось описанию. Они проводили время вместе. Потом начали жить вместе. Они все делали вместе. У них ничего не было «сразу», и за все приходилось бороться. Они не умели быть открытыми и не знали, в чем разница между «Я дарю тебе самые дорогие подарки! Не моя вина, что они тебе не нравятся!» и «Выбирай то, что нравится тебе» или «Смотри, что я свистнул в канцелярском магазине… Мне кажется, эта скрепка похожа на тебя, когда ты дуешься». Между ними не было легкости и конфетно-букетного периода. Они разделяли общую цель. Их обоих интересовало, как строить отношения, и они на примере друг друга научились тому, что было важно. Так что теперь, когда у Флаке появились настоящие отношения… Он мотнул головой, выбрасывая дурацкие мысли из головы. Нет! У них со Шнайдером все было по-настоящему! Однако злые сомнения уже успели принести слезы к уголкам глаз. Когда Флаке набрался смелости поднять взгляд на Шнайдера, тот смотрел на него все с тем же теплом, что и последние несколько лет. — Я боюсь, что пожалею об этом, — честно признался Флаке. Его голос дрогнул, и ему пришлось сделать усилие, чтобы продолжить говорить. — И пойму только тогда, когда станет слишком поздно, чтобы все вернуть. Шнайдер горько усмехнулся. Некоторое время он молчал, а потом откинулся на спинку стула. — У меня есть кое-что для тебя, — признался он. — Я планировал подарить тебе на новоселье. Но я думаю, что сейчас самое время. Флаке вытянулся струночкой. Подарок? Тем временем Шнайдер продолжил: — Я сразу понял, что ты влюбился, и очень хорошо помню тот день… Мы отдыхали в горах, и Пауль поспорил с Оливером, что сможет догнать и оседлать корову, но у него никак не получалось перелезть через забор. Мы все смеялись, и я повернулся к тебе, чтобы посмотреть на твою реакцию… А ты смотрел на нее. У меня ушло несколько недель, чтобы набраться смелости и рассказать тебе о том, что ты влюблен. Флаке фыркнул. Он очень хорошо помнил тот день и как трясся в панике, думая, что все испортил. Это было больше года назад. — Никогда бы не подумал, что узнаю об этом так, — признался он. — Ты уже знал, — Шнайдер посмотрел на него своим особым цепким взглядом. — Ты просто игнорируешь изменения, даже если они уже произошли, — в его голосе не было осуждения, он просто цитировал то, что сам Флаке сказал о себе много лет назад. — Ненавижу изменения. — Ага, — Шнайдер скромно улыбнулся. — Но вот эти изменения — хорошие. Вот увидишь, — он поднялся из-за стола. — Я хочу подарить тебе кое-что, чтобы ты помнил об этом. Флаке посмотрел на него снизу вверх и вдруг понял. Вот он. Вот он этот момент. Как будто раньше все было не по-настоящему. Да, они уже давно не занимались сексом. Да, Шнайдер помогал ему успокоиться перед первым свиданием с Йенни. Да, он заказал им любимый завтрак Флаке после первой ночи, проведенной вместе. Да, они договорились разделить все совместное имущество пополам и выехать из квартиры, в которой прожили вместе больше десяти лет. Но все это казалось игрой, целью которой было решить, кто заберет диван, на котором они впервые занялись сексом по-настоящему, кому достанется блинница, а кому — сковородка для вока… Все это помогало поверить, что они со Шнайдером расстанутся, а на следующий день все будет, как раньше. Флаке уверовал в это настолько, что позволил себе забыть о том, что между ними больше ничего не было. Они ставили точку. Расставание наступило внезапно. Флаке поймал Шнайдера за руку жестом отчаявшегося, как будто мог исправить естественный ход вещей. Он гулко сглотнул, ощущая себя полнейшим глупцом. Шнайдер мягко улыбнулся, его глаза заблестели. — Все хорошо, Флаке, — он накрыл его ладонь своей. — Это не конец света. А всего лишь подарок. Они довольно долго молча смотрели друг на друга. Флаке вдруг показалось, что они больше никогда не смогут общаться взглядами, потому что отныне они будут всего лишь друзьями… Шнайдер не торопил его. А может, его тоже терзали сомнения. Флаке не знал. Он глубоко вздохнул и кивнул, отпуская руку. — Я буду через секунду, — сказал Шнайдер и вышел из кухни. «Секунда», на протяжении которой его не было, растянулась на вечность. Флаке глубоко вдохнул и выдохнул «буквой У», пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы. Его взгляд забегал по кухне, отмечая, что Шнайдер сложил электрический чайник и блендер в стопку вещей Флаке, а себе забрал прихватки и дуршлаг. Значит, сковородка для вока должна отойти ему. Вот только Флаке не умел готовить блины… Ему больше никогда не проснуться под запах блинов Шнайдера… — Видишь, я же сказал, что вернусь через секунду, — голос Шнайдера звучал преувеличенно бодрым. Флаке поднял голову и увидел его, стоящим в проеме с руками за спиной. Его вид напомнил ему сотни других моментов, которые они разделили в этой квартире. Флаке скромно улыбнулся. — Мне стоит волноваться? — уточнил он. — Нет, не стоит, — на губах Шнайдера играла легкая улыбка, одновременно очаровательная и слегка нервная. Он откашлялся. — Когда я почувствовал, что между нами все начало меняться, мне тоже было страшно. Я переживал, что это значит, что мы потратили время впустую. Что нам изначально надо было заниматься совсем другим… — Я так не считаю, — вставил Флаке. — Я тоже так не считаю, — Шнайдер подошел ближе, но не стал садиться. — А еще я считаю, что тебе не стоит так цепляться за то, что уже стало прошлым. Посмотри вокруг. Мы уже со всем разобрались. Ты уже принял решение. Осталось только шагнуть навстречу будущему. Флаке поджал губы. — Остались сковородки, — упрямо сказал он. — Я их заберу. И блендер, кстати, тоже. Ты все равно не готовишь, — Шнайдер помолчал, а потом, призадумавшись, добавил, — можешь взять чайник. И заварочник. — Договорились. — Договорились. Вот и все. Больше делить было нечего. — Я знал, что одних моих слов будет недостаточно, а потом вспомнил кое-что… — и с этими словами Шнайдер достал то, что прятал за спиной. Это была кукла. Флаке дернулся. Чем дольше он смотрел на нее, тем больнее становилось внутри. Это была не просто кукла. Это была миниатюрная версия его самого, в старом сценическом костюме — длинном полосатом пальто. Флаке тогда в последний раз носил длинные белые волосы, а потом перестал краситься. Это был тот самый тур. — Возьми, — Шнайдер протянул ему подарок, и Флаке взял тот поближе к себе. Его руки здорово тряслись. Шнайдеру пришлось помочь ему держать подарок в руках. Его ладони теплом легли сверху. Кукла сидела в большой прозрачной коробке, похожей на золотую клетку, с витиеватыми узорами на углах. Флаке издал непонятный звук: на грани между смехом и слезами. Он понятия не имел, что чувствовал, но что бы это ни было, оно захлестывало с головой. Шнайдер не отпускал его ладоней. Он сел за стол и тихо сидел, помогая пережить дрожь в теле. Флаке смотрел на куклу, как на приговор, но не мог и не хотел ничего поделать с внезапно проснувшимся желанием вытащить ее из коробки. Он просто не мог позволить ей сидеть в клетке, хотя многое бы отдал за то, чтобы защитить ее от того, что ждало снаружи. — Хочу открыть, — поделился Флаке, утирая слезы с лица. Он не поднимал взгляд на Шнайдера, стыдясь того, что разревелся, как беспомощный, которым не был. — Открывай. Тебе понравится, — в голосе Шнайдера звучали гордость и одобрение, и это помогло справиться с тряской. Флаке поставил коробку на стол и подцепил ногтем ленту скотча. Неужели Шнайдер специально сменил обычный скотч на бумажный, чтобы ему было легче? Флаке открыл коробку, заглянул внутрь и вдруг засмеялся без слез и без тряски. Он посмотрел на Шнайдера. Тот улыбался той самой самодовольной улыбкой, которая всегда завораживала. — Я же говорил, что понравится, — он убрал руки с его ладоней и отстранился, откидываясь на спинку стула. Флаке осторожно достал куклу из коробки. На блондинистых волосах аккуратно сидела блестящая тиара. Пока Флаке рассматривал ее, Шнайдер потянул коробку на себя. Их взгляды тут же пересеклись. — Одна часть тебе, а вторая — мне. Флаке вдруг мигом посерьезнел. — Почему мне достается тиара, а тебе — клетка? Шнайдер посмотрел на него взглядом, который было трудно прочесть. Он по-прежнему оставался открытым и нежным, но что-то в нем не давало Флаке покоя. — Потому что я еще не встретил «мою Йенни», — пояснил он спокойно, — и потому что мне важно помнить, что хорошее приходит вновь, а плохое — оно не навсегда. Флаке открыл было рот, чтобы спросить, что именно Шнайдер имел в виду под плохим, а что — под хорошим, как вдруг зазвонил телефон. Они оба подпрыгнули от неожиданности. Почти сразу же кто-то заколотил в дверь. — Я — к двери, — сказал Шнайдер, подскакивая. Флаке же достал телефон из кармана. Звонил Пауль и сообщил, что под окнами их ждали два небольших фургончика, вроде того, что был у них пятнадцать лет назад. Все тут же закрутилось и завертелось. Их друзья заполнили квартиру так, что стало нечем дышать. Флаке все еще испытывал желание накричать на всех, чтобы никто не смел трогать коробки, но теперь он мог стойко переносить эмоциональные бури, отвлекаясь на принцессу, которой был когда-то, и которая со временем останется просто приятным воспоминанием с полки. Сгрузив все коробки в фургоны, Флаке и Шнайдер поднялись в квартиру в последний раз. Стол и стулья с кухни вынесли, поэтому их кружки с давно остывшим чаем стояли на подоконнике вместе с пиалой, полной овсяного печенья. — Зачем ты сказал, что будешь печенье, если даже не притронулся? — будничным тоном спросил Шнайдер, словно они не проходили через масштабные изменения их жизни. — Мне нравится, как ты можешь сделать все уютно, — признался Флаке. — Я прошу печенье, а ты красиво выкладываешь его в пиале. Если я прошу у Пауля, он кидает в меня упаковку, — он потер свой глаз, вспоминая злосчастный фингал, который получил от пачки сухарей. Флаке дошел до подоконника и прижался бедрами к батарее, выглядывая на дорогу. Телебашня по-прежнему казалась внушительной, и он поверить не мог, что перебирался в квартиру, из которой больше не сможет ее увидеть. Зато детей в округе станет явно больше, потому что они с Йенни специально выбрали место, чтобы рядом располагались и детский садик, и школа. Шнайдер встал рядом, плечо к плечу, и тоже выглянул в окно. Флаке вдруг почувствовал себя на пятнадцать лет моложе, и его руку опалило воображаемым кипятком. Тогда они были на ярмарке последний раз. Теперь же та испортилась и превратилась в туристическое развлечение. Вместе с этим Флаке вспомнил, что первое время после армии Шнайдер часто плакал по ночам. Тогда они выходили на кухню вдвоем и пили ромашковый чай, искренне веря в то, что тот может успокаивать. До чего же необычно получилось, что они начали совместную жизнь со слез Шнайдера, а заканчивают слезами Флаке! — А помнишь… — заговорил Шнайдер, но Флаке не дал ему продолжить: — Да, — он повернул голову и с теплом посмотрел на знакомое до мельчайших деталей лицо. — Я все помню. Они синхронно поставили кружки обратно на подоконник и потянулись друг к другу за объятием. Флаке ткнулся носом в отросшие кудри Шнайдера и полной грудью вдохнул родной запах. Глаза закрылись сами собой. От того, как Шнайдер вцепился в ответ, защемило на сердце. — Ты обязательно встретишь «свою Йенни», — Флаке говорил шепотом, не доверяя голосу. — И станешь таким счастливым, что сперва не поверишь, что такое возможно. Шнайдер фыркнул и крепче сжал его в своих руках. — Я серьезно, Кристоф, — Флаке слегка отстранился, но не разорвал объятие, а обхватил лицо ладонями. — Пообещай мне. На секунду ему показалось, что Шнайдер хотел сказать что-то другое, но тот несколько раз кивнул и отвел взгляд. — Обещаю. Флаке погладил по щекам большими пальцами, тщательно запоминая, как тот выглядел с интимного расстояния, не зная, окажется ли впредь так близко. Он подался вперед и прижался губами ко лбу Шнайдера. — Пойдем. Один очень важный мне человек сказал, что у нас все будет хорошо. Но до этого «хорошо» надо еще дойти, — Флаке взял кружку Шнайдера и пиалу в свои руки. Шнайдер забрал вторую кружку, и они медленно дошли до входной двери, а затем остановились, чтобы последний посмотреть на то, что оставляли позади. Пятна от черничного торта уже не было, но Флаке знал, что оно было не на стене, а где-то глубже. — Кто это сказал? — спросил Шнайдер. Флаке засмеялся. — Ты, дурак, — и он боднул его плечом в плечо. Шнайдер улыбнулся и глубоко вздохнул. — Никогда не пожалею о том, что когда-то переехал сюда. — И я. Ты — намного более приятный сосед, чем Пауль, — сказал Флаке с улыбкой, вспоминая, как они однажды собрали вещи Пауля, пока того не было дома, и выставили их в прихожей. Они постояли несколько долгих минут, каждый по-своему прощаясь с местом, а затем тихо вышли, захлопнув за собой дверь. Оказавшись у почтовых ящиков, Флаке с тоской посмотрел на их потрепанный бокс, на котором больше не было их имен. Шнайдер приоткрыл дверцу и закинул туда все три комплекта ключей. — Вот и все, — его улыбка вышла грустной. — Все, — Флаке кивнул. Почему-то ему никак не удавалось сказать те самые слова, после которых у него бы возникло ощущения завершения. Возможно, со Шнайдером всегда будет так, ведь они были связаны чем-то большим, нежели работой. Флаке повернулся к лифту, в котором, будучи пьяным, бесчисленное количество раз заваливался на Шнайдера. — Я буду скучать по этому месту, — сказал он. — Нет. Ты довольно быстро забудешь о нем, и будешь жить свою жизнь, — возразил Шнайдер. — И будешь жить новыми воспоминаниями. — Может быть, — согласился Флаке не сразу. — Но это не значит, что воспоминания, которые у меня сейчас — менее ценные. — Нет, не значит. Шнайдер вдруг потянулся к своим печеньям, но Флаке прикрыл их рукой. — Эй! — он возмутился, и Флаке воспользовался этим моментом, чтобы выйти из подъезда. — Я сказал: эй! Верни печенье! — Ни за что! Это мой налог за блендер! — Какой налог?! Это мои печенья! — Нет, мои! — Да ты даже не ешь овсяные! — А теперь ем! Шутливо переругиваясь, они добрались каждый до своих фургонов и замолчали. Шнайдер первым протянул руку: — Ну, что? Увидимся завтра? Флаке улыбнулся. — Да. Я потом скажу точно, когда будет новоселье. Ты же придешь? — он перекинул кружку и пиалу в левую руку и крепко пожал ладонь Шнайдера на прощание. Прикосновение показалось странным, поскольку до этого они только держались за руки, а прощались объятиями и поцелуями. — Спрашиваешь! Я приду самым первым! Они разошлись. Флаке сел в фургон в смятении. Он ожидал, что расставание будет вызывать ощущение потери, но вместо этого испытал… Облегчение? — Долго же вы там возились. Он заулыбался, забыв о смятении при одном взгляде на Йенни. Сердце радостно екнуло. Флаке был рад, что в такой момент рядом с ним сидела именно она и никто другой. — Я оказался немного сентиментальнее, чем думал, — признался он. — Хочешь печенье? Йенни посмотрела на пиалу и поморщилась. Флаке засмеялся. — Ну, давай, одну, — сказала она и взяла самую маленькую. — Не люблю овсяные. — Я тоже не люблю, — поддакнул Флаке и хрустнул печеньем. Он знал, что у него на лице было самое глупое выражение, но нисколько его не стеснялся. — А кукла где? — С тиарой которая? — Йенни улыбнулась. — Я положила ее в рюкзак, чтобы точно не потерялась среди остальных вещей. А что? Тебе достать? — Нет-нет, — Флаке откинулся на сиденье и пристегнулся. — С тобой ей точно безопаснее. Они взяли по еще одному печенью и потихоньку тронулись с места.