Внутренний конфликт

Кроули раздирал внутренний конфликт. Раздирал он его уже на протяжении нескольких столетий, примерно с того времени, как его платонические чувства к Азирафелю оказались не более чем завесой. Завеса приоткрылась в 1549-м году вместе с обнажившимся запястьем Азирафеля, когда Кроули прошибло холодным потом и желанием прикоснуться к нежной коже зубами.  Не укусить, не впиться - нет, просто дотронуться, мягко сжать, почувствовать упругость чужого тела на контрасте с собственной угловатой твердостью, а потом укнуться носом, зажмуриться, и, может быть, заплакать от переполнивших незнакомых эмоций. В 1549-м Кроули быстренько сбежал под дурацким предлогом, чтобы сидеть на полу в своих московских хоромах, качаться взад-вперед и пырить туманно светящимися глазами в пустоту. В этой пустоте тем временем структурировался новый мир, образы сменялись под неслышный сломанный метроном, накладывались друг на друга и сами на себя, вспыхивали, гасли и снова вспыхивали. Внезапно оказалось, что нежная привязанность к Азирафелю была продиктована не только интересом и восхищением, а еще и влечением - мягким, ненавязчивым и совершенно безжалостным. В новом мире воспоминания о чужом взаимном желании, за которым Кроули периодически наблюдал из научного интереса или по долгу службы, вдруг сменили личины и обрели совсем другие голоса. Теперь всюду он видел Азирафеля - и образы катились, как мячик по ступенькам бесконечной лестницы, начинаясь обнаженным запястьем и заканчиваясь тяжелым членом ангела на его собственном языке. В этот момент на грани сознания что-то задымилось, и Кроули обнаружил себя сидящим в мокрых штанах - его Усилие вдруг обрело собственную волю и теперь нещадно подтекало, провоцируя новые и новые картинки в голове своего обладателя. Демон представлял Азирафеля целиком и отдельными крупными набросками, его голени, затянутые чулками на премьере «Гамлета», короткий завиток его волос, мягко касающийся уха, его грудь, которая на мгновенье показалась в свободном вороте римской тоги. Следуя необоримому желанию, Кроули сжал каменно стоящий член - впервые за свое пятитысячелетнее с хвостиком существование - представил на месте своей руки руку ангела - и тут же кончил, скуля через сжатые челюсти. Оргазм потряс его своей силой, и сквозь его пелену Кроули вдруг ясно уловил чудовищную мысль - как ему жить дальше? С тех пор прошло четыре с половиной столетия, и демон научился сосуществовать с этим дивным новым миром, отодвинутым большую часть времени на второй план. Почти каждая новая встреча с Азирафелем добавляла в коллекцию новые наброски (минет в переулке Венеции, поцелуи в шею в Бентли в 1941-м, фроттаж после выхода первого фильма про Джеймса Бонда) - наброски, совершенно не имевшие отношения к реальности, но рождающиеся сами собой от долгих взглядов, случайных прикосновений и мягких улыбок.  В своих мечтаниях Кроули перепробовал совершенно всё - но больше всего ему нравились кадры, наполненные нежностью на грани того, чтоб стало больно, ласковые пальцы ангела на демонической спине, трепетные касания носами и стоны, которые издавал бы Азирафель, стоны точь-в-точь как те, что случались во время поглощения ангелом чего-то особенно вкусного.  Проблема была в том, что Кроули никак не мог решить, хочет он трахать сам или чтобы трахали его. Не то чтобы этот вопрос имел вселенское значение - зачем гадать о несбыточном - но в то же время Кроули порой думал об этом месяцами, представляя, сравнивая, взвешивая и ожесточенно мастурбируя. Теперь дилемма вдруг встала (ха-ха) на повестке дня, потому что начальство от них отъебалось, и взгляды ангела вдруг сделались еще более долгими и тяжелыми, а эфирно-оккультные колени начали соприкасаться под столом гораздо чаще. Кроули хотел и не мог решиться, хотел - и боялся снова поспешить, напугать Азирафеля, не справиться. Боялся, что катастрофа произойдет, когда он кончит от первого же поцелуя.  А потом Азирафель мягко надавил на грудь развалившегося на диване Кроули, и оказалось, что переживал он зря. И когда несколькими днями позже Азирафель потянул его за галстук, укладываясь спиной прямо на ковер в книжном, вдруг выяснилось, что можно было не выбирать.  И это было охуенно.