Eiderdown

.

Рико Аманай умирает от выстрела в голову. Когда Сатору обнаруживает на полу штаб-квартиры этих ублюдков из Звёздной религиозной группы её распростёртое тело, то вспоминает, что такое впадать в ярость. Пуля проломила ей череп. На коже краснеют засохшие брызги крови. Аманай была хорошей девочкой. Она была обычным ребёнком. Ощущая тупые приливы злобы от горя, чувства вины и других сожалений, Сатору захотелось выследить каждого грёбаного отморозка, ответственного за случившееся, и вышибить им мозги. Сделать с ними то, что они сотворили с ней, и оставить их подыхать. Ты же Сатору? Сугуру не разделяет его чувства. Среди сектантов нет шаманов, говорит он. В этом нет смысла. Когда они, едва передвигая ноги, выбираются из здания культа с безвольным, безжизненным телом на руках, никто не попадается им на пути. Здесь тихо и спокойно, совсем как в земле, в которой похоронят Аманай.

-----

Сатору обычно не напивается. В возрасте семи лет он прокрался в маленький винный магазинчик в безлюдном районе. Стояло прекрасное утро, было около девяти, и это значило, что редкий посетитель был или уже навеселе, или с жуткого бодуна. Из чего следовало, что продавцу полагалось более длительное время на перекур. Сатору неслышно открыл заднюю дверь и прошмыгнул между рядами. Проскользнуть мимо поля зрения продавца, стоявшего за окном, было совсем несложно, если пригнуть спину и передвигаться на корточках. А всё потому, что Сатору не терпелось понять, какого хрена все взрослые без конца разглагольствуют об этом. Ну ладно, подумал он, посмотрим, вдруг это лучше конфет, и схватил первую попавшуюся бутылку с нижних полок, до которых смог дотянуться. Когда он украдкой пронёс её в ближайший парк, открыл и сделал маленький глоток, то тут же всё выплюнул и закашлялся. Взрослые ничего не понимают, решил он.

-----

Сатору не напивается. Когда ему было тринадцать, его остановили в парке несколько студентов колледжа и с торжественным видом предложили отхлебнуть из бутылки сётю. Эй, ты, сказал один из них, жестом подзывая Сатору подойти. Давай, это вкусно, отвечаю. Но наблюдающие за его действиями глаза мальчика были, как у акулы. Голодные и жадные до добычи. В свои тринадцать Сатору уже понимал, что значит такой взгляд. Чего тормозишь, со смехом спросил другой, раскрасневшийся, как помидор. Боишься, мелкий? Сатору помнит, что в тот момент подумал: «Тупые, слабые людишки», а потом выхватил из чужих рук бутылку и, движимый гордостью и чистым упрямством, сделал три больших глотка. Поистине удачным стечением обстоятельств можно назвать то, что возле парка он врезался в пожилую женщину. Она увидела, что он едва держится на ногах, и, не задавая лишних вопросов, подставила свою спину и спросила, где находится его дом. Сатору помнит, как тряслись под его весом её морщинистые, покрытые возрастными пятнами руки. Но она не отпустила его до самого конца их пути.

-----

Сатору не напивается. Ему стукнуло уже шестнадцать, и Утахиме пригласила Сёко в караоке-бар. Утахиме обладала взрывным темпераментом, и Сатору всегда испытывал радость и до смешного детское чувство собственного превосходства, когда дразнил её, действовал на нервы и доводил до белого каления. К большому неудовольствию Утахиме, он настоял на том, чтобы они с Сугуру пошли вместе с ними, а когда она неохотно уступила, приложил кучу усилий, чтобы надавить на все её болевые точки, пока она не начала орать и швырять в него вещи. Так продолжалось всю дорогу. Сёко и Сугуру держались в стороне с невозмутимыми улыбками на лицах. А потом Сёко предложила ему бокал пива. Только на следующий день, терзаемый головной болью, тошнотой и желанием помереть, Сатору узнал, что Утахиме была в полном восторге от того, насколько невменяемым и беспомощным он был в баре. — За тобой было поистине увлекательно наблюдать, — сказала Сёко. — Я никогда не видела, чтобы Утахиме была такой расслабленной рядом с тобой. — Скажи мне, что никто не снимал видео, — простонал Сатору. — Покажу тебе попозже, — прошептал Сугуру. — Это было чудесно, — промурлыкала Сёко. — Ты выглядел просто кошмарно. Никогда бы не подумала, что ты станешь грустить, когда нажрёшься. — Я не грустил! — Годжо, ты не отлипал от Гето всю ночь и ныл о том, как же это несправедливо, что его волосы всегда гладкие и шелковистые, а твои похожи на поседевшее крысиное гнездо, — сказала Сёко, — с чем я согласна. А потом ты разревелся, потому что он популярен. А потом из-за того, что девчонки за ним бегают. А после этого… — Хватит, я понял. — Только не обижайся. Совсем не похоже, что Гето был против. — Как я мог быть против, — сказал Гето. Выглядел он при этом так, будто беззвучно смеялся. — Сатору дарит мне столько радости, когда напивается. Ну и друзья. Сатору раздражённо откинулся назад, балансируя на задних ножках стула под опасным углом. Всем друзьям друзья. Вместо того, чтобы отвезти его в общежитие, они продержали его в баре всю ночь ради собственного развлечения. Сёко и Сугуру наперебой утверждали, что видеть его таким прилипчивым и настойчивым было крайне бесценно. Все эти слёзные мольбы, жалобы, рассуждения о дружбе… Очевидно, предоставленная возможность была слишком уникальна, чтобы можно было её упустить. — Иначе я бы отвёз тебя домой, — с улыбкой пояснил Сугуру. Фыркнув, Сатору откинулся назад ещё сильнее и продолжил опускаться всё ниже, ниже и ниже, пока Сугуру не подставил руку, чтобы придержать его.

-----

По этой причине Сатору не напивается. Трёх попыток в жизни было достаточно, чтобы прийти к выводу, что Сатору Годжо и алкоголь несовместимы. Две этих попытки были до ужаса позорны: он слабо помнит, что говорил, ещё более смутно помнит, что делал, кроме того, существует целая куча людей, которые видели всё это и потешались над ним. Хотелось бы думать, что у него нет комплексов, но чувство досады всё равно никуда не уходит. Поэтому, когда он в следующий раз увязался за Утахиме в караоке-бар, то ограничился одним-единственным глотком алкоголя, чем очень огорчил Мэй Мэй. Поэтому, когда ему было шестнадцать, а Сугуру и Сёко как-то купили к ужину саке, он отказался даже пригубить его. Сказал, что это плохо влияет на пищеварение. Вот почему к своим семнадцати Сатору напивался всего лишь два раза в жизни. — Ты какой-то скучный. В таком возрасте уже пора пить. — Сёко, — предостерегает Сугуру, — перестань давить на него. — Ты считаешь, что Годжо может быть внимательным к моим словам? — Я могу быть таким, каким ты захочешь, — говорит Сатору, прижимаясь щекой к руке Сугуру. Он надеется, что его улыбка достаточно похабная, и, скорее всего, так и есть, потому что Сёко закатывает глаза, а Сугуру закашливается. Сатору напивался всего лишь два раза в жизни. Делать это снова было бы тупо. Он 1) быстро пьянеет, 2) не любит резкий, обжигающий вкус алкоголя, 3) его друзья самые что ни на есть конченые ублюдки, 4) его сила ослабевает, когда он в состоянии алкогольного опьянения. По этой причине Сатору не напивается. А потом происходит следующее: Рико Аманай умирает от выстрела в голову.

-----

Не то чтобы Сатору не умел сопереживать. Он считает, что это одно из величайших заблуждений на его счёт со стороны наблюдательных поборников морали. Годжо Сатору — это ненавистник праведности, смотрящий свысока на слабых. Он превратит вас в пепел и будет наслаждаться звуками пламени. Вы же слышали? Этот обезумевший от своей силы мальчишка смеялся во время битвы с убийцей магов. Он в полной мере оправдывает своё имя и является гордостью клана. Но когда Сатору Годжо держал в своих руках труп Аманай, он вспомнил, что такое впадать в ярость. — Я всё знаю от учителя Яги, — говорит Сёко, встретившись с ними в общежитии. — Вы в порядке? — Думаю, что… — Сатору не в состоянии даже закончить фразу. Они только что из морга. Холод металлических столов для вскрытия, жужжание флуоресцентных ламп, стерильный запах смерти — всё это выматывало. И даже раздражало, если говорить честно, и какая-то часть Сатору испытала чудовищное, эгоистическое облегчение, когда он перестал чувствовать вес Аманай в своих руках. Он больше не хотел видеть её кровь на себе. Сатору думал, что Яга будет убеждать их в том, что они сделали всё, что могли. Думал, что увидит у него тот спокойный, смиренный взгляд, который появляется каждый раз, когда происходит что-то ужасное. Чего Сатору не ожидал, когда они вернулись в пропитанной красным одежде, так это того, что Яга встретит их на входе с полным пакетом еды. Я слышал об этом человеке из клана Зенин, мягким голосом сказал Яга. Ничего больше вы бы и не смогли сделать. А потом он разразился тирадой о чём-то смехотворном: о силе, цели и идущей вместе с ними ответственности, но все его слова звучали приглушённо для Сатору. Всё, что он делал — что ему удавалось делать — так это наблюдал, как тяжесть этих речей ложилась на плечи Сугуру, опуская их всё ниже. Интересно, существует ли какая-нибудь модель, как правильно чувствовать себя в этой ситуации, размышляет он. Зайдите к Сёко, сказал Яга, заметив, что они молчат. Думаю, вам это нужно. Так что сейчас Сатору сидит на подоконнике у Сёко и не обращает никакого внимания на сад за окном. По небу перемещаются облака, закрывая собой заходящее солнце, и Сатору может предсказать, что совсем скоро начнётся дождь. — С нами всё будет в порядке, — говорит Сугуру. Он стоит, прислонившись спиной к стене, и в его позе чувствуется невероятная выдержка, несмотря на беспокойно теребящие пуговицы на форме пальцы. Как будто он не знает, чем их занять. Видимо, Сёко тоже это замечает, поскольку предлагает ему свои сигареты. — Судя по статистике, у нас всё равно будет рак, — говорит она, когда Сугуру смотрит на неё чуть дольше положенного, — если проживём достаточно долго. — Не надо это ускорять, — вмешивается Сатору. А потом добавляет обиженное «Эй», когда Сугуру достаёт сигарету из пачки. Сугуру улыбается ему и пожимает плечами. — Кажется, самое время начать. Объяснение жутко тупое, но Сатору не может сообразить, как ответить. Аманай умерла от пули в голове, и Сугуру был единственным, кто видел это. Прямо сейчас Сатору находится в переломной точке: ему семнадцать, и он чувствует себя так, будто балансирует на острие ножа между юностью и тем, что будет дальше. Поэтому ему остаётся лишь смотреть на крепко зажатую сигарету в трясущихся руках Сугуру и вспыхнувший алый огонёк, который появляется, когда Сёко подносит зажигалку. Сугуру затягивается. Внезапно в горле пересыхает. — У той девочки был кто-нибудь из близких? — спрашивает Сёко. — Да, но мы не смогли найти Курой после того, что произошло, — отвечает Сугуру. — Ясно. Начинается дождь. В саду за окном громко барабанят капли. Если бы ты скучала только по этому, Аманай, думает Сатору, наблюдая, как от воды темнеет асфальт на территории школы, и глубоко вдыхая запах мокрой земли. Они отправились на поиски Курой или того, что осталось от неё, в надежде, что это что-то исправит, но всё закончилось безрезультатно. — Наши будущие миссии точно не будут хуже этой, Сугуру, — тихо говорит Сатору, не давая разгореться подступающему к горлу чувству вины. Непринуждённо подпирает щёку рукой. — Мы ведь сильнейшие, не так ли? Сугуру переводит на него взгляд и что-то неразборчиво мычит с сигаретой во рту. И только когда Сатору мрачнеет, обиженный таким ответом, тепло улыбается и подходит, чтобы взъерошить ему волосы. Заряжает настоящий ливень. Растворяясь в потоке, Сатору наблюдает, как Сугуру закуривает ещё одну сигарету. Вторую, а потом и третью.

-----

С нами всё будет в порядке, говорит Сугуру. Они не ошиблись: последующие миссии были лучше. Только вот в последнее время Сатору отправляется на них один. Тут уж ничего не поделаешь. Через три месяца после смерти Аманай Сатору на пути к тому, чтобы стать сильнейшим. Он совершенствует обратную проклятую технику, чтобы восстанавливать себя, и уже способен поддерживать Бесконечность на постоянной основе. Абсолютно с любой миссией он может справиться самостоятельно, не ощущая всплесков адреналина и радости от победы над теми, кто просто чудовищно слаб. И ему скучно. Он может ходить на миссии один, потому что гарантированно с ними справится. Потому что ему всегда сопутствует успех. В полной мере оправдываю своё имя и являюсь гордостью клана. Сатору Годжо появился на свет, и равновесие в мире пошатнулось… — Послушай, — говорит ему как-то Яга, вызвав их в свой кабинет, — я не думал, что это возможно, но в последнее время ты ещё больше дуреешь от своей силы. — Не перестаю ему это говорить, — влезает Сугуру. — Эй! — возмущённо оборачивается на него Сатору. — Почему ты на стороне учителя? — Потому что ты должен быть осторожен, — Яга вдавливает ручку в куклу, которую Сатору раньше не видел у него в руках. — Тебя называют сильнейшим в мире магом. Это значит, что за твоей головой будут охотиться не только проклятия. — Так и должно быть, — Сатору улыбается, складывая руки на груди и вздёргивая подбородок. — Не вижу в этом проблемы, учитель. Я не против быть в центре внимания. — Ты что, не понял, о чём я говорю? — Вы что, не поняли, о чём я говорю? Я сильнейший! Он говорил наполовину серьёзно. Думал, что Сугуру уловит шутливость его слов. Так что теперь Сатору смотрит на него, предвкушая презрительную насмешку, но… На лице Сугуру появляется странное выражение. Сатору не сразу понимает, что оно означает: недостаточно напряжённое, чтобы можно было принять за обиду, и слишком озадаченное, чтобы расценить как злость. В принципе, какие-то догадки есть, можно попробовать… — Ого, — ухмыляется Сатору. — Да ты завидуешь. Сугуру моргает, приходя в чувство. — Я тебя умоляю, — он несильно пинает Сатору по голени. — Кто вообще станет завидовать такому, как ты? — Вот это да, Сугуру обиделся, — не торопясь, с издёвкой произносит Сатору. — Только не грусти, у тебя куча других привлекательных качеств. Одно. Или даже целых два. — Значит, на одно или два больше, чем у тебя. — Второй по силе тоже звучит неплохо, — хлопает ресницами Сатору. — Вполне себе мило. Но если тебе невыносима сама мысль о том, какой ты неудачник, по этому критерию ты без вариантов первый, то я всегда могу утешить тебя. Как ты на это смотришь, м? — Вы не могли бы уйти? — вмешивается Яга. — Не будь таким самонадеянным, — полностью игнорирует учителя Сугуру. — Ты же знаешь, что в ближнем бою я всегда побеждаю. — Вообще-то, если тебе настолько нравится быть сверху… — Выметайтесь отсюда!

-----

С нами всё будет в порядке, говорит Сугуру. Но Сатору начинает замечать кое-что странное. Через два месяца после смерти Аманай их отправляют на совместную миссию. Им предстоит разобраться с тремя проклятиями особого уровня. Эти проклятия причудливы. Они сильны. Но всё-таки недостаточно сильны, несмотря на свои размеры, думает Сатору, и в его глазах загорается маниакальный блеск. Он слышит треск; обычно кости ломаются примерно как ветки, но сейчас это не так — они ломаются глухо, тоскливо, как будто глубоко внутри них обитает скорбь. И Сатору, чёрт бы его побрал, наслаждается этим. Он снова чувствует азарт, нанося удар за ударом, каждый из которых разрывает противников на клочки; чувствует, как по венам снова течёт пьянящий адреналин. А потом он смотрит на место резни и спускается с небес на землю. Среди гражданских есть одна жертва. Они не успели вовремя добраться до неё — тело женщины лежит на земле в неестественной позе, у неё проломлен череп, разодранные куски плоти обнажают кости, и всё это зрелище приправлено запахом сырого мяса. В сравнении с размером площади кровавого побоища, Сатору чувствует себя чуть ли не карликом. Когда он поворачивается, чтобы взглянуть на застывшего Сугуру, то обнаруживает, что тот смотрит прямо на тело, а глаза у него, как у животного на бойне. — Сугуру? Сугуру вздрагивает. Едва уловимо, но Сатору всё равно это замечает. — Извини, отвлёкся, — с неестественной лёгкостью говорит Сугуру. С его голосом что-то не так. Словно он раздаётся очень близко, но в то же время издалека. — Просто она выглядит очень юной, вот и всё.

-----

С нами всё будет в порядке. Стоит сказать, что Сугуру никогда не был слишком шумным и неугомонным, но в последнее время он стал ещё более тихим. И это бросается в глаза. После смерти Аманай прошло три месяца. Сугуру уходит в себя. Это проявляется в его то и дело застывшем, отсутствующем взгляде, во вдумчивом выражении лица, в том, как он пытается расслабить напряженные мышцы в крепко сжатой челюсти, как через силу передвигает ноги, чтобы продолжать идти. Он изгоняет и поглощает, изгоняет и поглощает, изгоняет и поглощает, изгоняет и поглощает… — У тебя всё хорошо? — спрашивает как-то Сатору, когда они сидят на крыше общежития и наблюдают, как последние лучи садящегося солнца скрываются за горизонтом. — Да. Это просто стресс, вот и всё. — Какой ещё стресс, — Сатору надавливает пальцем между бровями Сугуру, — заставляет тебя так хмуриться? Сугуру смеётся и откидывает его руку. — Ты мне кто, мамочка? — Я просто не хочу, чтобы у тебя появились морщины. Вдруг ты станешь ещё страшнее. И все твои поклонницы лишатся работы. Это же трагедия века! Те, кто сейчас за тобой бегает, станут обходить тебя стороной. — Тогда выходит, — улыбается Сугуру, склонив голову к плечу, — что ты полностью получишь меня в своё распоряжение, не? — уголки губ ползут вверх, а глаза смотрят игриво и хитро, когда Сатору бьёт его по руке (нет, Сатору совершенно точно не покраснел, спасибо, что спросили, просто солнце сегодня слишком яркое). — А если серьёзно, — говорит Сугуру, как только Сатору возвращает себе хоть какое-то подобие самообладания и перестаёт его колотить, — то у меня всё хорошо. Сатору прочищает горло (и нет, он всё ещё не покраснел, заткнитесь). — Точно? Уверен, что у тебя нет необходимости порыдать у меня на плече или что-то типа того? — Ты за кого меня, блядь, принимаешь? — За слабака, — отвечает Сатору и начинает хохотать, когда Сугуру замахивается ногой, чтобы пнуть его в грудь. В последние месяцы они редко проводят время вместе. Их отправляют на разные миссии. Это для повышения эффективности, говорит Яга. Так удобнее. Сатору предполагает, что это своего рода признание того, какими сильными они стали, но его всё равно расстраивает невозможность часто видеть Сугуру. Посылают их всегда в места, где у второго нет никаких причин появляться, а в конце долгого дня оба выжаты как лимон. И тогда наступает момент, когда его слабо развитая интуиция говорит: «В этом нет ничего хорошего». Но потом Сугуру хватает Сатору за щёки и растягивает их широко в стороны, не забывая ругаться на него с притворным негодованием, их смех разносится над крышами, и Сатору вспоминает: «С нами всё будет в порядке».

-----

Но и через четыре месяца после смерти Аманай Сугуру не становится лучше. Он замкнулся в себе, доходит до Сатору, и при этой мысли его начинает одолевать странная тревога. Медленно усиливающееся неприятное ощущение скребёт его изнутри. Вечерами Сугуру с вежливой улыбкой запирается у себя пораньше. Сатору замечает, что каждый день даётся ему с трудом, как будто в его жизни не осталось ничего, кроме работы, на которую он тащится, как загнанная лошадь, опустив голову. — С тобой всё хорошо? — Это просто стресс, — Сугуру щёлкает его по лбу. — Сатору не о чем беспокоиться.

-----

Но Сатору всё равно беспокоится. Прошло пять месяцев после смерти Аманай, и Сугуру перестал нормально есть. Сомен, одно из его любимых блюд, остаётся на тарелке нетронутым. Сугуру говорит, что у него нет аппетита из-за — ни за что не догадаетесь — стресса. Сатору не до конца понимает, что это значит. Может, думает он, наблюдая, как Сугуру прощается с ними и в очередной раз говорит, что ляжет спать пораньше, может, это из-за того, что он без остановки поглощает проклятия, изгоняет их и поглощает… — По какой причине ты постоянно просишься на миссии вместе с ним? — спрашивает Яга. — Я думал, что тебе нравится, когда никто не мешается под ногами. — Глупости говорите, учитель. Не сомневаюсь, что обрести нерушимую веру в способности вашего юного дарования, то есть меня, было легко, учитывая стремительный прогресс за один только последний год! Я глубоко ценю любые лестные слова в свой адрес. Присущие мне таланты вызывают трепет даже у меня самого… — Боже милостивый. — …но я не люблю быть один, — решает сказать полуправду Сатору. — Тут уж ничего не поделаешь. Яга тяжело вздыхает. Сатору смотрит, как резко постаревший Яга пропускает волосы между пальцами. Странно видеть, как в нём борются противоречивые эмоции. Перетасовать назначения студентов таким образом, чтобы это пошло на пользу их здоровью, не должно быть настолько сложно, не правда ли? Сатору ни черта не понимает, в чём здесь может быть проблема. — Сатору, ты же знаешь, что это зависит не от меня?

-----

Их по-прежнему не отправляют на совместные миссии. Таково желание руководства, единственное, что говорит Яга.

-----

Тогда Сатору в голову приходит потрясающая идея. Наступает один из вечеров, когда все трое свободны. Редкое, почти случайное совпадение: в этот день миссии у всех были несложные, а завтрашние начнутся не слишком рано. Сатору в голову приходит потрясающая идея, и он решает её реализовать. Комната Сугуру находится всего через одну от его собственной — идти до неё всего ничего. Сатору стучит два раза, четыре, шесть, восемь, а потом нетерпение берёт верх. Дверь яростно сотрясается в петлях, когда он чуть ли не вышибает её, прокладывая себе дорогу. Перед ним стоит Сугуру, его рука висит в воздухе, в нескольких сантиметрах от того места, где должна быть дверная ручка. На Сугуру привычные спортивные штаны и белая футболка, распущенные волосы свободно лежат на плечах. — Сатору, — удивлённо произносит он. — У меня есть потрясающая идея. Несколько секунд Сугуру смотрит на него в недоумении, а после подозрительно щурится. — Я не стану помогать тебе что-нибудь поджечь. — Нет-нет. Хотя… может быть, потом, чуть позже… Неважно, я пришёл сюда, потому что у меня появилась гениальная идея, как поднять тебе настроение. Скрестив на груди руки, Сугуру наваливается плечом на стену, в глазах вспыхивает искорка веселья. Сатору старается — стоит признать, очень усердно старается — не обращать внимания на то, как бешено бьётся венка на шее Сугуру, чуть выше воротника футболки, и на пряди волос, падающие на залившееся румянцем лицо. — А для чего нужно поднимать мне настроение? — спрашивает Сугуру, приподнимая уголок рта. — Давай сходим с тобой куда-нибудь. Сугуру замирает. — Что?.. — Давай сходим с тобой куда-нибудь, — повторяет Сатору. — Сегодня прекрасный вечер, так что тебе не помешало бы выйти из своей комнаты и проветриться. Можем двинуть в караоке или в бар, и я там намахну! Сугуру продолжает стоять как вкопанный. — …Я же становлюсь забавным, когда выпью, правда ведь? — заполняет неловкую тишину Сатору. Отсутствие реакции со стороны Сугуру заставляет его нервничать. Разве сделанные им выводы не логичны? Или Сугуру забыл свои собственные слова, что Сатору дарит мне столько радости, когда напивается? — Позовём с собой Сёко, если хочешь. И Утахиме с Мэй Мэй. Но я сомневаюсь, что эти душнилы согласятся. Только испортят всё. Завершив свою тираду, Сатору с сияющими глазами ждёт ответа. Следующие несколько секунд Сугуру смотрит на него с изумлением, которое постепенно сходит на нет. Выражение его лица становится осторожно нейтральным — Сатору может охарактеризовать его только так. — Ты хочешь, чтобы я… — начинает Сугуру и останавливается. — Сходил со мной куда-нибудь, — повторяет Сатору, прищурившись. — Ты на последней миссии головой, случайно, не ударялся? — Хамло, — немного отрешённо говорит Сугуру. Сатору с любопытством разглядывает его ещё несколько секунд, после чего Сугуру наконец приходит в себя и вздыхает. Отрывается от стены и чешет затылок. Это что, смущение? Сатору не может определить точно, потому что Сугуру смотрит на него слишком пристальным, слишком внимательным взглядом. — Я просто подумал… — тихо произносит Сугуру. — Ай, ладно. Я не смогу. Не сегодня. — Почему? — нахмуривается Сатору. — Ты же говорил, что будешь свободен. — Да, это так, но я бы предпочёл… остаться у себя. — Почему? Лучше бы он этого не говорил. Сатору плохо понимает, что в его вопросе — абсолютно искреннем — не так, возможно, деликатности какой-то не хватает, но лучше бы он этого не говорил, ведь выражение лица Сугуру становится нечитаемым. — Для этого нужна причина? — резко говорит Сугуру. — Да что с тобой не так? Пойдём, будет весело! Ничего даже делать не придётся, просто посидим, отдохнём. В этот раз я планирую выпить! Ты и так слишком долго просидел взаперти. — Сатору, — предостерегающим тоном прерывает его Сугуру. — Нет. Сегодня мне нужно побыть одному… — Но ты повторяешь одно и то же месяцами! — возражает Сатору, чувствуя, как теряет самообладание, потому что из него неконтролируемым потоком начинают сыпаться слова. Какого, блядь, хера с этим придурком так трудно? Они могут притворяться сколько угодно, но стало уже очевидно, что… — В последнее время что-то происходит. И ты это знаешь, не правда ли? Ты ведёшь себя странно, продолжая твердить, что всё в порядке, хотя дураку понятно, что это не так. — Сатору… — Только не говори мне, что это просто стресс! Лицо Сугуру становится совершенно непроницаемым. Какой-то частью мозга Сатору понимает, что это несправедливо. Что он ведёт себя как навязчивый ребёнок, но у него складывается впечатление, что Сугуру надеется, что он всё поймёт и так, если они отложат обсуждение проблемы на достаточно длительный срок. Как будто они играют в догонялки. Чего он, блядь, от него хочет? А, я всё понял, тебе не нужно ничего объяснять, вопросов ноль. Но в этот момент Сугуру смотрит на него так, как никогда раньше не смотрел. Его взгляд отстранённый, холодный как лёд, и Сатору мгновенно хочется забрать свои слова назад. — Тебе настолько сложно смириться с тем, — ужасающе спокойным и ровным голосом говорит Сугуру, — что прямо сейчас я хочу побыть один и не видеть никого, включая тебя? И он захлопывает дверь прямо перед носом Сатору. В коридоре никого нет, стоит полная тишина. Сатору крепко сжимает кулаки, ошеломлённо уставившись на дверь. Успокойся, говорит он себе, успокойся. Ведь если он не возьмёт себя в руки, то обрушит эту чёртову стену целиком. — Что за хуйня вообще. Дверь ему не отвечает. Не отвечает и Сугуру, пугающе затаившийся в своей комнате. Неясная тревога возвращается вновь, вгрызаясь в него изнутри, впиваясь своими когтями. Рискнул, называется. В нём разверзаются клокочущие бездны ужаса, потому что невозможно просто стоять и смотреть, как твой друг избегает тебя и притворяется, что с ним всё в порядке. Почему ты не хочешь видеть меня, в смятении размышляет Сатору, почему ты отдаляешься. В глубине души он чувствует себя жалким, поскольку именно Сугуру всегда сдерживал и заземлял его, не давал совершать ошибки. Был тем, на кого Сатору мог равняться. Но теперь настало время, когда Сатору видит его таким, каким не видит больше никто, пытается разобраться в проблеме — и становится очевидно, что у него это не… Сатору запихивает руки в карманы и пинает пол. Твою ж мать, он не собирался напиваться без Сугуру, ведь он его друг, его лучший друг, единственный во всём мире, но почему ты не хочешь видеть меня, почему ты так холоден. Сатору обычно не пьёт, но… — Мне нужно выпить. — Что? — удивляется проходящая мимо Сёко. — Пойдёшь с нами?

-----

Разумеется, Сёко и так планировала выбраться куда-нибудь с Утахиме и Мэй Мэй, ещё до того, как у него появился шанс позвать её. — И никто мне ничего не сказал? — делано возмущается Сатору, стараясь не вспоминать вид захлопнувшейся перед ним двери. Сейчас в этом нет никакой необходимости. — Я-то думал, что мы друзья! А у вас, оказывается, клуб для избранных. — Прошу прощения, это ты нас избранными называешь? Сатору расплывается в ухмылке. — Спорим, что Утахиме и Мэй Мэй обрадовались, что я иду с вами. — Ну как тебе сказать. Вообще-то, ни для кого не было сюрпризом, что Утахиме пришлось поуговаривать, чтобы он присоединился к их компании. Услышав об этом, Сатору восторженно ахнул. Одно его присутствие приносит радость окружающим, ну кто будет с этим спорить, особенно когда Утахиме так легко вывести из себя. Последним веским аргументом, по словам Сёко, стало то, что она обнаружила у двери Гето надувшегося, явно поставленного на место Годжо, было бы жестоко отказать ему, Утахиме, не так ли, ладно, вот это было немного обидно. — Кстати, а где Гето? — спросила Сёко, в недоумении озираясь по сторонам, как будто тот, о ком она спросила, в любой момент может материализоваться где-то рядом с Годжо. — Он что, не идёт с нами? Сатору пожимает плечами, стараясь выглядеть максимально естественно. — Я пытался убедить его, но он сказал, что занят сегодня. — Удивительно, что он отказал тебе, — говорит Сёко. И её слова остаются без ответа. — Ладно, — теперь Сёко сверлит его пытливым взглядом, тем самым, который у неё бывает, когда она разрезает скальпелем кожу у трупов, чтобы слить кровь. На самом деле, подобное отношение у неё почти ко всему. Но Сатору не пойдёт у неё на поводу. — Ты в… — Это не наше такси подъехало? — прерывает её Сатору. — Утахиме и Мэй Мэй нас ждут. Сёко бросает на него испепеляющий взгляд. Вероятно, он означает что-то вроде ну и пожалуйста, идиот, пока Сатору, насвистывая, намеренно уводит взгляд в сторону. Но Сёко есть Сёко. Беспардонная в большинстве случаев и легкомысленно относящаяся ко всему вокруг. Не утруждая себя дальнейшими расспросами, она улыбается и делает шаг по направлению к такси. Едут они в Гинзу. Такси останавливается прямо возле бара. «Люпен» находится далеко от школы, так что добираться им пришлось довольно долго. Здание расположено недалеко от центральной части района, на безлюдной, узкой улице с трещинами на тротуарах. Выбравшись из машины и попав под свет уличных фонарей, они идут к вышибале на входе. Сатору держится позади. Он абстрагируется от ленивого разговора трёх девушек и, поёжившись от холода, засовывает руки в карманы. Вечер просто великолепный, чтобы как следует поразвлечься, но от этой мысли становится только хуже. Весь горизонт усеян огнями большого города, и только несколько упрямых звёздочек поблёскивают на тёмном полотне неба. Прохладный декабрьский воздух бодрит при каждом вдохе. Ай, в жопу всё это, думает он. Если Сугуру отказывается от приглашений, то это его проблема. Сатору это не касается, и он ничего не может… — Что-то ты непривычно молчалив, — говорит ему Утахиме. Сатору отгоняет мысли прочь. — Вот это да, — тянет он, ухмыляясь и разглядывая её поверх очков. По тому, как вытягивается её лицо, становится понятно, что она уже сожалеет о том, что повернулась и заговорила с ним. — Ты так сильно скучала без моего голоса? Клянусь, я исправлю это и сегодня вечером не отойду от тебя ни на шаг, идёт? Утахиме выглядит до чёртиков напуганной, и Сатору с трудом сдерживается, чтобы не засмеяться. — Утахиме, — чуть ли не пропевает он, а потом сокращает дистанцию между ними и наклоняется к её лицу. — Что же это! Неужели моё обаяние лишило тебя дара речи? Это ты так смущаешься? — Меня сейчас вывернет, — Утахиме делает вид, будто у неё к горлу подступает тошнота. — Ты такая жестокая. А я, между прочим, стараюсь как могу. — Отстань от неё, Годжо, — говорит Сёко, несмотря на то что и сама наслаждается происходящим, просто умело скрывает это. — Хватит давать людям повод не любить тебя и доставай документы. Естественно, они поддельные. Вышибала на них даже толком не смотрит. Лишь оглядывает Сатору и Сёко скучающим, оценивающим взглядом, очевидно, понимая, что им точно не может быть больше двадцати, и жестом приглашает войти. Ой блядь, Сатору морщится от внезапной атаки на все органы чувств. На барабанные перепонки давят тяжёлые басы, противно воняет алкоголем, а от духоты и влажности в переполненном баре чуть ли не тошнит. Всё помещение залито оранжевым светом, повсюду снуют смеющиеся люди с напитками в руках. Паркетный пол, кожаные сиденья на барных стульях. Приходится напрячься, чтобы добраться через переполненный бар до нужного места. — Сейчас мы занимаем столик и заказываем по бокальчику чего-нибудь покрепче, — Мэй Мэй подмигивает ему, пока они рассаживаются на свои места: Мэй Мэй с Утахиме с одной стороны, а они с Сёко с другой. — И начинаем нашу вечеринку. — А крепкие напитки на вкус сладкие? — спрашивает Сатору. — Что? Да тебе и впрямь семнадцать. — Просто давно не пил, — обиженно защищается Сатору. — Алкоголь влияет на твоё настроение положительно или отрицательно? Мэй Мэй лишь улыбается и подзывает официанта, который, что подозрительно, подходит к ним за нечеловечески короткий промежуток времени. Мэй Мэй что-то говорит ему — их голоса тонут в несмолкаемой болтовне вокруг, и Сатору не может их расслышать — а потом официант кивает и уходит. Сатору наблюдает, как тот пробирается по блестящему паркету, профессионально лавируя в толпе. Даже с такого расстояния ощущается исходящее от всех посетителей бара тепло, их отвратительный запах, пропитанный алкоголем, от которого Сатору выворачивает. — Кстати, хочу поздравить, — говорит Мэй Мэй, когда официант оказывается вне зоны слышимости, — с повышением до мага особого уровня. Обиженно фыркнув, Сатору подпирает щёку ладонью. — Если честно, я считаю, что это должно было произойти раньше. — Просто прими комплимент, неужели это так сложно, — бормочет под нос Утахиме. — Знаешь, я ставила на то, что Гето повысят первым, несмотря на твою репутацию, — улыбаясь, говорит Мэй Мэй. — Гето и его очаровательная, нигилистическая улыбка могут свернуть горы. Сатору хлопает ресницами. — Нигилистическая?.. — Не воспринимай меня всерьёз, — скалится Мэй Мэй. — Просто он производит такое впечатление. Ну, ты сам знаешь. Это его загадочное, ханжеское лицо. — Простыми словами, пожалуйста, — влезает Утахиме. — Лживое, — поправляет себя Мэй Мэй. У Сатору дёргаются пальцы. Чёрт. Это так жалко. Отчасти он пришёл сюда, чтобы позлить Сугуру, и отчасти для того, чтобы тупо отвлечься, так что сейчас он даже удивлён тем, насколько напряжён. Напряжён до такой степени, что возникают вопросы, почему он до сих пор не прокусил себе язык и не разломал стол на части. Сугуру. Стоит только кому-нибудь произнести твоё имя, как… — Годжо, — говорит Сёко. — А ты знаешь третьего мага особого уровня? Сатору берёт себя в руки. Ловит её взгляд — и да, это снова он, тот же самый взгляд — извечный спутник скальпеля. — Кому это вообще интересно, — пренебрежительно отмахивается Сатору. — Я слышал только, что она постоянно ошивается по заграницам и ни хера не делает. — Её зовут Юки Цукумо, — Утахиме скрещивает руки на груди. — По крайней мере, относись уважительно к равной себе. — Для чего? Нахмурившись, Утахиме открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент официант приносит на подносе их заказ. Горка мандаринов, лайм и соль. Четыре прозрачных бокала. Две бутылки с разными этикетками. Если Сатору правильно определил цвет и марку, то в одной из них должно быть вино. Удерживая одну из бутылок высоко над столом, Мэй Мэй элегантно наполняет все четыре бокала, примерно на пять сантиметров каждый. Потом переводит взгляд на Сатору. — Добавить? — Пусть лично я и нахожусь на пути к алкоголизму, — говорит Сёко, — но не потакайте ему в этом, госпожа Мэй. — К черту всё, давай. Мэй Мэй одаривает Сёко самодовольной улыбкой — которую та, конечно же, возвращает, безразлично отвернув голову, — и наливает в бокал ещё немного. Когда она заканчивает, Сатору практически выхватывает бокал (пальцы до сих пор чешутся, чтоб их) и делает большой глоток. После чего чуть не выплёвывает всё обратно. — Перестарался? — ухмыляется Мэй Мэй. Годжо откашливается, пытаясь избавиться от горечи на языке. Блядь, как же жжётся эта дрянь, почему люди вообще получают удовольствие от этого. — Мэй, — жалобно говорит он, испытывая желание избавиться от собственной глотки, — что это… что это за дерьмо? Это какой-то жидкий огонь? — Виски «Ямазаки» двенадцатилетней выдержки. Так что можно сказать и так. В попытках вспомнить, как дышать снова, Сатору сглатывает ещё несколько раз. Даже запах этой отравы, резкий, интенсивный, жгучий, разъедает слизистую его носа. Утахиме разрезает дольку мандарина и цепляет её на край своего бокала, Сёко делает маленький глоток, потом ещё один. Сатору наблюдает за ними, чувствуя, как пламя в желудке охватывает всё его тело; чёрт, как бы ему ни нравилось быть душой компании, сегодня у него нет для этого настроения, особенно когда Сугуру не… И Сатору вливает в себя остатки виски. — Ещё, — бормочет он, двигая бокал к Мэй Мэй. — У кого-то не задался день, — поднимает бровь Утахиме. — Ты же понимаешь, что здесь сорок три процента? — Просто налейте что-нибудь, что поможет мне уснуть. — Было бы неплохо потом проснуться после этого «чего-нибудь», — встревает Сёко. — Пусть сам учится на своих ошибках, — веселится Мэй Мэй. Услышать такое от неё равносильно тому, что Сатору неизбежно ожидает крупный проёб, но в данный момент всё это не имеет значения. Рухнув на деревянный стол, он пытается вычленить, о чём Утахиме рассказывает Сёко: что-то о технике, которую ей довелось увидеть, о прочитанной недавно статье. Весь их разговор сливается в сплошной космический шум. Вряд ли он вспомнит хоть что-то наутро. И тут каким-то шестым чувством Сатору понимает, что здесь что-то не так. Он поворачивает голову. В дальнем углу бара за столиком сидит мужчина в компании друзей. Их трое, а может, и четверо, смотря как считать; один из них, находящийся в полной отключке, с трудом просматривается за горой пустых пивных банок. На всех деловые костюмы и пиджаки, а пахнет от них, скорее всего, искусственной роскошью ярко освещённых опенспейсов. Обычные люди, никакие не шаманы. На вид им около двадцати пяти. Тот мужчина тайком пялится на Сатору. И даже когда Сатору поднимает голову и встречается с ним взглядом, мужчина не дёргается и не отводит в смущении глаза. Он просто удивлённо смотрит в ответ, а потом улыбается и игриво машет рукой. Спустив на пару сантиметров очки, Сатору подмигивает ему. — Да ладно? — раздаётся рядом голос Сёко. — Неужели запал на него? — Это всего лишь безобидный флирт, — отвечает Сатору, смеясь про себя, потому что мужчина краснеет и судорожно отворачивается. — Небольшая, ни к чему не обязывающая забава. Не могу сказать, что это что-то значит. — То есть когда ты флиртуешь, это ничего для тебя не значит?.. — А почему ты спрашиваешь, Сёко? — усмехается Сатору. И да, ой, кажется, язык начинает немного заплетаться. — Хочешь увидеть, как я засосусь с парнем? — А как же. Я просто горю желанием увидеть, как ты засосёшься с каким-то парнем. Он слышит акцент на слове «каким-то» и хочет поймать её взгляд, но Сёко сразу отворачивается — быстро, словно избегая зрительного контакта, — но он всё равно успевает заметить лёгкий изгиб улыбки на её губах в оранжевом освещении бара. Не то чтобы он не смог этого сделать, думает Сатору, отодвигая от себя бокал, который только что щедро наполнила до половины Мэй Мэй. Нет такой унизительной вещи, которую он бы не попробовал, и нет силы такой могущественной, которая заставила бы его ходить по струнке. В конце концов, он Сатору Годжо. Но всё равно… подцепить мужика, какого-то левого мужика, а не… сама мысль об этом… Сатору опрокидывает в себя содержимое бокала. — Не спеши, — советует ему Сёко. — Знаешь, — начинает Мэй Мэй, и Сатору чувствует ощутимое облегчение, когда она говорит следующее: — Я тут на днях столкнулась с двумя первокурсниками. Нанами и Хайбара, верно? Думаю, одному из них нужно сходить в парикмахерскую, — она выдавливает из себя какое-то подобие улыбки, уголок рта ползёт вверх в ответ на презрительный взгляд, который бросает на неё Утахиме. — Так вот, они рассказали мне о миссии с проклятием третьего уровня, на которую их отправили. Опустим ненужные детали. По всей видимости, они немного опоздали, а когда прибыли на место, то оказалось, что примерно у семерых людей отсутствовала верхняя половина тела. — Фу, — брезгливо говорит Сатору, за что Сёко толкает его локтем. — Им не должны давать задания, к которым они не готовы, — продолжает Мэй Мэй. — О чём только думает руководство. Это же пустая трата денег. Было бы ужасной инвестицией терять магов прямо сейчас. — Не могла бы ты выражаться помягче, — просит Утахиме. — Это что, какая-то игра для нищих? Ничего не говоря, Утахиме сверлит Мэй Мэй раздражённым, укоризненным взглядом. Выводит бокалом круги на столе, и вино плещется внутри, поднимаясь до самых краёв. Сатору залпом опустошает свой бокал. Разве он наливал ещё? Он не может вспомнить. — Мэй права, — собирается с мыслями он. — Но с другой стороны, немыслимо, чтобы первокурсники отказались от задания. Потому что они жаждут показать, на что они способны, думает Сатору, чувствуя, как внутренности горят огнём. У них есть стремление спасать. Магия существует для того, чтобы защищать обычных людей, в этом убеждены только идиоты. Представление о шаманизме как о механизме защиты слабых крайне разрушительно. Вера во что-то настолько непрочное и идущее на поводу у своих собственных прихотей рано или поздно потерпит крах. Это же пиздец как тупо. Сначала вы верите, что вы праведны, а потом, когда всё пойдёт не так, будете считать себя жертвой. Ему нужно сказать Сугуру… Из дальнего угла бара доносится смех. Сатору стонет и зажимает руками уши. — Вот это тебя подкосило, — говорит Мэй Мэй. Сатору смотрит на неё, сощурившись. Он и правда не может понять, почему у них троих такие спокойные, трезвые лица. На щеках нет ни малейшего признака румянца, указывающего на употребление алкоголя. И поглядите на него: все его чувства обострились и погрязли в шуме. Приглушённый гул разговоров, в котором сливается слишком много разных голосов, звон, смех, и всё это как будто соревнуется с фоновой музыкой. Повышенные децибелы непрерывно давят на мозг, то уменьшая, то прибавляя громкость, и Сатору не может это контролировать. Это довольно неприятно, если он попытается выражаться прилично, и охренеть как заёбывает, если будет честен. Не говоря уже о том, что внутри него всё объято пламенем. — Это не так, — забавляется Мэй Мэй. — Не драматизируй. Сатору падает лицом на деревянную столешницу. Боже, он нажрался в хлам. Просто в хламину. А как ещё можно объяснить то, что его сердце бьётся слишком громко в такт басам. Это же не паника? Он всё ещё ощущает на себе взгляд того мужчины, всё ещё слышит слова Сугуру, видит, как тот хмурится… Ему слышится, как кто-то говорит: «Чёрт, в прошлый раз, когда он напился, было не так». Кажется, это Утахиме. Но он не уверен. От запаха алкоголя трудно дышать, и голова идёт кругом. Сатору чудится, что всё, что он видит, стало размытым по краям и приобрело оранжевый оттенок. На его руках кровь. А ещё за ним кто-то наблюдает. — Мне кажется, что меня сейчас стошнит. — Клянусь, Годжо, если ты блеванёшь мне на джинсы… — начинает Утахиме. — Тот… — говорит Сатору и икает. — Тот, кто выбрал этот… этот бар, — полный кретин. — Ты думал, что крепкие напитки на вкус сладкие. Так что твоё мнение не считается, — возражает Мэй Мэй. — Я серьёзно, если его вырвет на стол… — это снова Утахиме. Она говорит что-то ещё, но он уже не слышит. Очень хочется спать. В желудке и в горле обжигающе горячо от алкоголя, лицо горит. Сатору видит, как шевелятся губы Мэй Мэй. Он слушает то, что она говорит. Слышит, понимает, но в следующий же миг забывает всё. — Эй, постой, — издалека доносится голос Сёко. — Годжо, послушай. Не отключай…

-----

…ночь, госпожа Мэй. И что мы тогда будем с ним делать? Для начала, мы его разбудим и… Выкинем в мусорный контейнер. …дотащим как-нибудь обратно, думаю. Он в отключке, без шуток. Годжо? Годжо, эй. Годжо. Не отвечает. Всё в порядке. Оставьте его в покое. Надаём ему по щекам позже, если будет такая необходимость. Говоришь так, как будто тебе этого очень хочется…

-----

За ним кто-то наблюдает. Это царапает его изнутри, от этого необъяснимо чешутся зубы. Кто-то наблюдает за ним.

-----

…звать его почаще пить с нами. — Нет, с меня хватит, — это голос Утахиме. — Давайте звонить Гето. Пусть едет сюда. — Разве Годжо не говорил, что он занят сегодня? — Говорил, — а это Сёко. — Но я знаю, как убедить Гето приехать. Сатору вскидывает руку, чтобы привлечь внимание. В голове всё ещё туман, но он должен сказать им. Должен донести важную информацию. — Поглядите, очнулся, — говорит Мэй Мэй. — Сугуру хотел… хотел побыть один сегодня, — бормочет Сатору, отлепляя голову от стола. В приглушённом красноватом освещении бара фигуры людей и их лица расплываются. Выглядит это сюрреалистично. — Он не придёт. Кто-то наблюдает за ним. — Хочешь поспорить? — поднимает бровь Сёко. Сатору переводит на неё взгляд. У неё странная улыбка, сонно отмечает он. Понимающая, предназначенная не для всех, как будто она знает о чём-то, что также должно быть известно и Сатору. Но прежде чем он успевает сообразить, что бы это могло значить, она берёт свой телефон, набирает какое-то сообщение, а потом смотрит на него с чуть ли не садистской ухмылкой. — Опять он за своё, — доносится до него голос Утахиме, после чего перед глазами всё темнеет.

-----

Кто-то наблюдает за тобой.

-----

Слева раздаётся громкий взрыв смеха. Сатору, очнувшийся от этого звука, открывает глаза и смотрит туда поверх очков. Четверо мужчин загибаются от смеха, схватившись за животы, и… Сатору случайно ловит взгляд одного из них. Неожиданно оказывается, что тот самый тип, который пялился на него раньше, снова не сводит с него глаз. Сатору смотрит в ответ мутным взглядом, пока…

-----

Прямо сейчас я хочу побыть один и не видеть никого, включая тебя.

-----

Следующее, что помнит Сатору, — как стоит на улице. Сильно зажмуривается, моргает пару раз, просто чтобы убедиться, что это не иллюзия. — Эх, — вздыхает он, когда дорога перед ним никуда не исчезает. По тротуару с потрескавшимся асфальтом, который он где-то уже видел, туда-сюда снуют многочисленные прохожие, бросающие на него странные взгляды, но Сатору не может вспомнить, что это за место. Ни одного знакомого лица рядом тоже нет. Попытка собрать в кучу плывущую перед глазами картинку является почти непосильной задачей. Всё нормально, хочет успокоить сам себя Сатору, хотя и не уверен, что губы его слушаются. Неважно. Он расстёгивает ещё несколько пуговиц на рубашке, подставляя разгорячённое тело под прохладный ветер, и бредёт к ближайшему тёмному переулку. Наваливается спиной на кирпичную стену и грузно сползает на землю. За ним кто-то наблюдал? Сильное чувство тошноты никуда не исчезает. Сатору не знает, сколько времени он там проторчал. Это могли быть секунды, минуты или даже часы, но в какой-то момент он понимает, что кто-то к нему приближается. Шаги лёгкие, уверенные. — А вот и ты. Несмотря на то, что показывают ему глаза, Сатору слишком устал, чтобы оставаться в сознании. Всё происходящее он воспринимает урывками, пёстрыми вспышками звуков и красок, настолько неразборчивых, что ему кажется, словно он под кайфом. — Тот пацан так отчаянно пытался найти тебя, — говорит незнакомый голос. — Мне повезло, что я добрался до тебя первым. Когда Сатору берёт себя в руки и фокусирует взгляд, то оказывается лицом к лицу с тем мужчиной из бара. Обычный человек, лет двадцати пяти. От его костюма пахнет ароматизированными сигаретами. Он стоит возле Сатору на коленях, а сам Сатору слишком пьян, чтобы сделать хоть что-то, и слишком вымотан, чтобы сохранять достоинство. Господи, да у него нет сил даже пошевелиться. — Такие красивые глаза, — шепчет мужчина, протягивая руку к… Сатору активирует Бесконечность и отключается.

-----

Стой! Нет, нет, я могу всё объяснить! Мне очень, очень жаль, пожалуйста, не убивай меня! Я не хотел ничего такого… Мне жаль, подожди, пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста…

-----

Когда Сатору приходит в себя, то чувствует, что прижат грудью к чему-то тёплому. У него до сих пор сильно кружится голова, и он не знает, где находится. В попытке исправить это, он решает немного пошевелиться — и понимает, что это никакая не иллюзия. До этого момента в его жизни был только один случай, когда кто-то нёс его на спине. Была пара морщинистых, покрытых возрастными пятнами рук, которые тряслись от его веса. А Сатору был слишком юн, чтобы осознать, сколько простой человеческой доброты и любви было в этом поступке. Я могу идти сам, старая карга, сказал он. Впрочем, его слова вызвали у неё лишь смех. Задумавшись об этих двух случаях, Сатору кое-что понимает. Что тогда это было похоже на объятие, что сейчас. — Сугуру, — шёпотом говорит он. — Очнулся, конченый ты идиот. Сугуру держит его под коленками, равномерно распределяя вес и не давая свалиться. У него распущены волосы. Судя по тому, что Сугуру спокойно дышит, прошло совсем немного времени с тех пор, как он взвалил Сатору себе на спину. Сатору поднимает голову. Он не представляет, сколько времени провёл без сознания, полностью потерявшийся в пространстве, но оказывается, что прямо сейчас он находится на территории школы. Сквозь буйство зелени над головой пробиваются лучи лунного света, молочно-белого этой ночью. Сатору чувствует, как свежий, прохладный ветерок щекочет его кожу, слышит тихий шелест колышущейся листвы, пока Сугуру медленно идёт по мощёной дорожке, ведущей к их общежитию. А ещё приятно вдыхать запах Сугуру и чувствовать его тепло. Хотя Сатору ему об этом не скажет. — Как чувствуешь себя? — интересуется Сугуру. — Дерьмово. Голова как будто ватой набита. — Потому что ты идиот. — Мы на такси ехали? — получается тише и неразборчивее, чем хотелось бы. Спать всё ещё хочется, но бороться с этим теперь удаётся гораздо лучше. По всему телу разливается приятное тепло. — Отпусти. Я… — Если бы ты мог ходить так же хорошо, как и трепать языком, меня бы здесь не было. А когда Сатору поднимает руку и легонько стукает Сугуру по голове, тот даже не реагирует. Что вполне обоснованно, учитывая, в каком состоянии сейчас Сатору. — Когда ты… — говорит Сатору и икает. — Что вообще произошло? Он чувствует, как хватка на ногах становится крепче. Сугуру напряжён так, словно с трудом сдерживается, чтобы не разнести всё вокруг в щепки. Его реакция — непроизвольная и мгновенная — удивляет, и Сатору поспешно начинает рыться в своей памяти, пытаясь восстановить цепочку событий с того момента, как сел в такси: бар, духота, виски, обжигающий вкус, пустой переулок… — Там… — бормочет он, — там же был какой-то мужик, да? — Да. Голос у Сугуру встревоженный. Уже очень давно Сатору не слышал в нём этой нотки страха, с тех самых пор, как Тоджи Фушигуро продырявил его своим мечом. И… да. В том, что Сатору сейчас чувствует, вероятно, есть доля нарциссизма. Переполняющее счастье будто бы тешит его самолюбие. Он думал, что после ссоры Сугуру будет настороженно к нему относиться или, что ещё хуже, отгородится окончательно. Но тот факт, что Сугуру сейчас здесь, что он несёт его и не отпускает, заставляет сердце в груди биться чаще. Мы всё ещё друзья, думает Сатору, чувствуя себя дураком. Я всё ещё друг Сугуру. Его так и подмывает спросить: «Что тебя так расстроило?» Но Сатору подозревает, что это будет всё равно, что предложить статуе подышать. И тот, кому это предложат, уйдёт глубже под воду. Так что вместо этого он задаёт другой вопрос: — И что с ним случилось? Тишина. Молчание затягивается. — …Неужели ты убил его? — полусерьёзным тоном спрашивает Сатору. — Ты ебанулся? Конечно, я его не убивал, — Сатору застают врасплох стальные нотки в голосе Сугуру, лица же его он не видит. — Я сломал ему пальцы и… вырубил его. Но я действительно хотел убить его, потому что для этого была охренеть какая веская причина. — Ого, — удивлённо говорит Сатору. — Да ты злишься. — Неправда. Вопреки всему, Сатору начинает смеяться. Его смех разносится по мощёной дорожке, такой лёгкий, что его мог бы подхватить ветер. — Зря волновался. У меня была включена Бесконечность. — Я знал об этом, — говорит Сугуру, — но всё равно. У тебя была расстёгнута рубашка, и когда я увидел его, то подумал… И захлопывает рот. Некоторое время Сатору ждёт, когда он продолжит, но этого непроисходит. Только хватка на бёдрах становится крепче. — Да и не всё ли равно, — беспечно говорит Сатору. — Я бы не расстроился, даже если бы ты его убил. В мире бы просто стало на одну мерзкую обезьяну меньше, согласен? Не ответив, Сугуру максимально яростно — насколько это возможно с навалившимся на его спину всем своим весом Сатору — шагает вперёд. Сатору не помнит почти ничего, и только смутные отголоски прошедших событий в виде кучи пустых бутылок, удушающего запаха и вкуса соли периодически мелькают в голове. Но как он оказался в переулке один? Где в это время были остальные? Конечно, Утахиме его ненавидит, но всё равно — трудно поверить, что его просто так взяли и бросили. И тот факт, что сейчас с ним здесь только Сугуру… О чём это может говорить? — Почему ты пришёл? — шёпотом спрашивает Сатору, задевая губами чужое ухо. И так напряжённые плечи Сугуру совсем каменеют. — Я думал, что ты не хотел сегодня никуда идти. — Мне написала Сёко, — глухо говорит Сугуру. — Тебе написала Сёко, — повторяет за ним Сатору. Он смутно припоминает что-то такое. — Что было в сообщении? — Не думаю, что тебе нужно это знать. — Ну давай же, развлеки меня, — подначивает Сатору, обнимая Сугуру крепче. Вести разговор теперь не так трудно, к нему постепенно возвращается связность мышления, хотя голова до сих пор как ватная и хочется спать. — Ты же не откажешь больному человеку в маленькой просьбе? Это очень, очень важно, Сугуру, потому что мы поссорились. Поссорились! Мы никогда не ссорились по-настоящему, понимаешь. Так, чтобы выйти на улицу и набить друг другу морды. Ни разу. — Ты не мог бы отключиться снова, пожалуйста. — В обычной ситуации я бы сказал что-то типа «заставь меня», но сейчас, э-э-э, пожалуй, не буду. Сугуру молчит. Не так, как он обычно молчит, скрупулёзно что-то обдумывая, а с нехарактерной для него затянувшейся паузой. В последнее время таких пауз стало больше, думает Сатору, и в ту же секунду его качает в сторону, потому что Сугуру чуть не спотыкается о камень. — Я… — помедлив, говорит Сугуру. — Хорошо. Сёко мне соврала. Она сказала, что с тобой случилось что-то плохое. — Вот оно как. — И она была бы охренительно права, — повышает голос Сугуру, — если бы я тебя не нашёл. Для чего ты пошёл в туалет, а потом просто телепортировался оттуда, никому ничего не сказав? Эти слова отбрасывают Сатору в прошлое. Воспоминания проносятся перед глазами, и детальки пазла складываются в единую картину. Сёко набирает что-то в своём телефоне, затем отключает его с садисткой ухмылкой на лице. В следующий раз он приходит в себя, потому что ужасно крутит желудок, как будто его вот-вот стошнит. Пошатываясь, он бредёт в туалет. А после этого — скорее всего, в попытке попасть домой — телепортируется прямо на незнакомую улицу. — О боже, — Сатору с трудом сдерживается от уже подступающего к горлу смеха. — Так вот что я сделал. — Только попробуй заржать, — ворчит Сугуру. — Ты вообще представляешь, как отстойно было прибежать туда, не найти тебя в туалете, а потом обыскивать каждый угол, потому что никто, блядь, не знал, куда ты делся. Сатору кладёт голову на плечо Сугуру и начинает смеяться так сильно, что не знает, как остановиться. — Рад, что хоть кому-то от этого весело, — сухо говорит Сугуру, чем вызывает у Сатору ещё один взрыв искреннего, безудержного смеха. Успокаивается же Сатору только тогда, когда начинает болеть живот. — Ты закончил? — спрашивает Сугуру. Несмотря ни на что, с лица Сатору не сходит улыбка. — Не смешно? — Естественно, нет. И не было. — Спорный вопрос. Кстати, должен сказать, что я немного обижен тем фактом, что Сёко удалось, ик, удалось вытащить тебя из комнаты. — Разве это имеет значение? — чуть слышно говорит Сугуру, и Сатору с трудом разбирает его слова, приглушённые шорохом опавшей листвы. — Я пришёл за тобой. Снова улыбнувшись, Сатору зарывается носом в затылок Сугуру. Наступившее молчание ощущается уютным и непринуждённым. Сатору слышит, как хрустят под ногами сухие листья, как ухает, словно подзывая их поближе, сова. Дорога не занимает много времени — как раз столько, сколько горит палочка с благовониями — и вот перед глазами уже появляются знакомые ступеньки. Они подходят ко входу в общежитие. Когда они заходят внутрь, их встречает гробовая тишина. У Сатору нет возможности посмотреть, который час, но ему кажется, что сейчас немного за полночь; рано, но Яга и ему подобные уже должны были лечь спать. Сугуру идёт медленно и, как ни странно, беззвучно. За всё время он ни разу не высказал ни одной жалобы. В неудержимом желании нарушить существующий статус-кво Сатору начинает болтать ногами в разные стороны, от чего Сугуру сбивается с шага и они чуть не теряют равновесие. — Я тебя сейчас уроню, — предупреждает он. — Нет, не уронишь, — с улыбкой отзывается Сатору. Наконец они добираются до его комнаты. Сугуру нашаривает в кармане запасной ключ и щёлкает замком. Распахивается дверь, и порыв морозного воздуха из открытого окна обдаёт их лица прохладой. Несмотря на то, что Сатору раньше сам просил опустить его на землю, ему не хочется, чтобы тепло от спины Сугуру исчезало. Он прижимается сильнее, вцепившись в его плечи мёртвой хваткой, и не произносит ни слова, пока Сугуру ногой закрывает дверь и медленно подходит к кровати. Это самое дальнее место в комнате — подальше от двери и гуляющего под ней сквозняка и поближе к окну, за которым виднеется кусочек неба. — Думаю, дальше ты можешь сам, — в голосе Сугуру слышится больше веселья, чем упрёка. Повернувшись спиной к краю кровати, Сугуру разжимает руки на бёдрах Сатору, и тот неуклюже валится на простыни, совсем как марионетка, у которой обрезали нити. Проклятье. Сил у него осталось ещё меньше, чем он предполагал. По-прежнему кружится голова, а внутренности горят огнём. Так, ладно, своей следующей целью он должен поставить усовершенствование обратной техники для борьбы с опьянением. — Пойду принесу тебе воды, — говорит Сугуру и выходит за дверь. Вода. Сатору сглатывает слюну с оставшимся на языке привкусом виски. Да. Что угодно, лишь бы его зрение вернулось в норму. Сатору поднимает голову. Чувствует, как прохладный ветер из окна струится через подоконник. В комнату проникает запах диких деревьев и цветов, лучи лунного света бликами отражаются на потолке, двигаясь вместе с мягко колышущимися ветками. От этого даже становится как-то грустно. Если он тебе небезразличен, почему бы просто не… — Вот и вода, — говорит Сугуру, заходя в комнату. — Поднимайся и пей, идиот. — Это из-за Аманай? — вырывается у Сатору. Пиздец, сразу же паникует он. Вот и проявил уважение к чужому личному пространству. Какой пиздец. — Прости, прости, забудь, что я сказал, — тараторит он, чувствуя, как страх сжимает когти на его шее. Он не смотрит Сугуру в глаза. Не осмеливается. Вместо этого он упорно сверлит взглядом потолок, на котором лунный свет переплетает свои лучи между собой, образуя кружево. На плечо опускается чья-то рука. Когда Сатору решается посмотреть на Сугуру, то видит, как тот с бесстрастным выражением лица протягивает ему стакан. — Тебе нужно выпить воды, — мягко говорит он. И тут Сатору охватывает какое-то странное состояние. Как будто он снова стал ребёнком. Будь то спонтанный порыв, помутнение рассудка или побочный продукт того, что он напился в хлам, но в этот момент у Сатору отказывают тормоза. Он обхватывает ногами Сугуру и дёргает его вперёд, и тот с удивлённым возгласом падает на кровать, неосторожно расплескав воду на рубашку Сатору. Сатору меняет их местами — и в следующую секунду уже сидит у Сугуру на животе, прижимая его к матрасу и не давая сдвинуться. Откуда-то издалека доносится звук разбившегося вдребезги стакана. — Что за… — Время щекотки! — орёт Сатору и начинает безостановочно тыкать пальцами в бока Сугуру. Он не прекращает, даже когда Сугуру дёргается и чуть не заряжает ему локтем в лицо. — Сатору! — вскрикивает Сугуру в промежутках между приступами неконтролируемого смеха. — С ума сошёл?! Ради всего святого… перестань, ха-ха! Что ты… Сатору прикладывает палец к носу Сугуру и давит на него до тех пор, пока зрелище не становится настолько уморительным, что боль в груди уходит на второй план. Ведь с того самого дня, как умерла Аманай, там поселилось что-то удушающее, что-то изматывающее, и оно всё усиливалось из-за того, что Сугуру отдалялся от него в последние месяцы. — Смотри, — говорит с улыбкой он, — сейчас у Сугуру нет никакого стресса. Сугуру отбрасывает его руку в сторону. Несмотря на недовольно сдвинутые брови, на его губах тоже играет улыбка. — Ты ещё такой ребёнок. — Это всё виски, — ухмыляется Сатору. — О да, молодец, что используешь это как оправдание. Так делают все взрослые люди. — Неважно. Всё равно ты меня любишь, — говорит Сатору, опускаясь на Сугуру всем весом. И тут Сугуру застывает. …Чего? Руки Сатору лежат у Сугуру на груди. Поэтому он чувствует, как что-то изменилось. Ещё несколько секунд уходит на то, чтобы понять, что эту реакцию вызвал он сам. Глаза у Сугуру широко распахнуты и напуганы, как будто он попал в свет фар. Всё его тело оцепенело; даже руки, которые до этого лихорадочно молотили по постели, почему-то лежат сейчас неподвижно по обе стороны от ног Сатору. Ни черта не понимая, Сатору удивлённо моргает, а потом слегка меняет положение и чувствует это. — Сугуру, у тебя… — вслух произносит он, — у тебя стоит. Ещё пара сантиметров, и он оказался бы прямо наверху. Ложбинкой между ягодицами он чувствует, как возбуждён Сугуру, в этом месте его тело горячее, чем в любом другом. — Прости, я… — запинаясь, говорит Сугуру. Его руки взмывают вверх, но в последнюю секунду останавливаются возле бёдер Сатору, как будто Сугуру не уверен, можно ли ему до них дотрагиваться. Он сгибает одну ногу в колене, и… Не успев обдумать дальнейшие действия (или же это в нём играет алкоголь), Сатору двигается назад. Медленно проезжается бёдрами, пока не прижимается задницей к паху Сугуру. И слышит, как у него сбивается дыхание. Пальцы, слабо хватающиеся за рубашку, дрожат. Единственное, что отделяет его от члена Сугуру, — это тонкая, обжигающе горячая ткань их брюк. — Сатору, — сдавленно говорит Сугуру, — что ты творишь? Тяжёлый воздух с трудом проникает в лёгкие. Сердце Сатору бешено колотится, от всей этой ситуации в собственных штанах становится тесно, а голова идёт кругом от устремлённого на него жадного взгляда Сугуру. От вида его расширенных зрачков, стремительно поднимающейся и опускающейся груди Сатору не по себе; так странно видеть это не на тренировке, а здесь и сейчас, на его кровати, освещённой только луной. Обхватив пальцами запястье Сугуру, Сатору направляет его к выпирающей ширинке на своих штанах. Сугуру удивлённо выдыхает, одна нога у него непроизвольно дёргается. Кажется, что он даже перестал дышать, но Сатору трудно утверждать это, потому что тепло чужой руки заводит его до предела. — Сатору, — хрипло зовёт Сугуру. Сатору не напивается. Сатору не напивается, но сегодня он пьян. И пока он такой, Сугуру не говорит, что хочет побыть один, Сугуру не отталкивает его. И вот, поддавшись минутной слабости, Сатору наклоняется к Сугуру, пока между их лицами не остаётся несколько сантиметров; от этого движения его член проезжается по паху Сугуру — и Сатору прикусывает губу, чтобы заглушить стон. — Если я дам себя трахнуть, — срывающимся голосом говорит он, — тебе станет лучше? На лице Сугуру мелькает растерянность. Но уже в следующую секунду на него накатывает осознание, и растерянность сменяется чуть ли не злостью. — Ой, — заикаясь, оправдывается Сатору, — нет, я совсем не это… Сугуру поднимает руку и закрывает ей Сатору глаза. Времени среагировать нет — сердце в груди стучит как обезумевшее, чёрт, вот чёрт, что он вообще наделал, голова трещит по швам от собственного внезапного поступка — Сугуру хватает его за руку и тянет вниз, и… …Сатору впечатывается лицом в его плечо. — Ай, — вскрикивает он, но рубашка Сугуру заглушает его голос. И прежде чем он успевает понять хоть что-то, прежде чем он успевает хотя бы приподняться, Сугуру обнимает его одной рукой за плечи, а вторую ласково кладёт на затылок. — Если Сатору думает, что я воспользуюсь им, пока он пьяный, — тихо говорит Сугуру, и в его голосе одновременно звучат нотки необъяснимой грусти и веселья, — то он может пойти на хуй. Сатору замирает. С внезапной ясностью он осознаёт, что всё ещё лежит на Сугуру, а колено Сугуру зажато между его ног; чувствует запах свежего постельного белья и тепло тела, которое находится сейчас так близко. Часть его пытается возразить, нет, серьёзно, я не это имел в виду, но это кажется слишком жалким аргументом, когда Сугуру так решительно настроен против. Сатору не о чем беспокоиться, скорее всего, сказал бы Сугуру. С нами всё будет в порядке. Сатору закрывает глаза. Сонный и измотанный, прижатый к чему-то тёплому, он не знает, за что цепляется руками — за одеяло или за чужое тело. Слышит только их с Сугуру дыхание и шелест листвы за окном, отслеживая время медленным биением сердца. — Прости, — бормочет он. Усмехнувшись, Сугуру говорит: — Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в то, что ты извиняешься. — Всё равно прости. Молчание затягивается, и Сатору думает, что он, вероятно, опять перестарался. Я не был создан для таких вещей, размышляет он. Сатору Годжо, тот, кто презирает слабых. Единственным его недостатком, если они вообще есть, являются эмоции. — Дело не только в Рико. Сатору поднимает голову, чтобы посмотреть на него. — Дело не только в Рико, — повторяет Сугуру. Открывает рот, снова закрывает его. Сатору ждёт продолжения, но Сугуру молчит. — Ты поглотил слишком много проклятий? — пытается угадать он. — Да? Тишина. — Может быть, — тихо говорит Сугуру. Звучит не слишком убедительно, совсем как ложь, которую говоришь, когда думаешь, что тебе уже ничем нельзя помочь. Но Сатору сейчас лучше на него не давить. — Держу пари, что проклятия на вкус как дерьмо, — легкомысленно говорит он, зарываясь носом в плечо Сугуру. — Или же нет. Склоняюсь к тому, что они на вкус как борода директора Киотского колледжа. Из губ Сугуру вырывается смешок. — Больше похоже на тряпку, которой вытерли блевоту. — Фу, какая мерзость, — корчит гримасу Сатору. — Немногим лучше бороды. Знаешь, может быть, именно из-за этого у тебя в последнее время проблемы с едой. Вряд ли можно считать проклятия деликатесом. — Ты прав, — улыбается Сугуру, и Сатору внезапно чувствует, как его гладят по голове. Эти прикосновения такие мягкие, такие нежные, что его душа чуть не раскалывается надвое. — Может быть, я объясню всё, когда ты протрезвеешь, — продолжает Сугуру с ноткой веселья в голосе. — А сейчас Сатору должен поспать. — Но… — О чём ты хочешь говорить, когда ты пьян, а я… в таком состоянии? Сатору ничего не может с собой поделать. Он смеётся, и его смех невесомо разлетается по комнате. — Всё равно ты завтра ничего не вспомнишь, — говорит Сугуру так тихо и ласково, что Сатору с трудом удаётся расслышать его слова. — Эй, — возмущается Сатору, — это всё из-за виски. Наверное, там было семьдесят восемь процентов. — …Конечно. — Нет, серьёзно. Улыбка трогает губы Сугуру. — Какой ужас. Сильнейший из ныне живущих магов — лжец. Это даже опасно, — говорит он, медленно перебирая волосы Сатору. Я не стану лгать, думает Сатору. Только не тебе. Потому что за все те годы, что ему довелось прожить, только Сугуру никогда не подводил его. Ответственный до чёртиков. Их окружает самый настоящий мир ужасов, а он умудряется оставаться одним из тех людей, которые всегда следуют своим моральным принципам и верят в их важность. Он тот, на кого можно равняться, тот, кто десять раз подумает перед тем, как что-то сказать, чтобы ненароком не обидеть. У нас ещё есть время, думает Сатору и тянется к прохладной руке Сугуру, чтобы рисовать большим пальцем круги на его обнажённой коже. Конечно, есть. И будет. Впереди их ждут долгие годы, и всё произойдёт, когда он будет готов и когда это будет правильно. Сугуру всегда будет его единственным, до самого конца. — Не уходи, — шепчет Сатору. — Останься со мной до утра. Сугуру тихо смеётся. А когда Сатору уже погружается в сон, то чувствует, как его заботливо укрывают мягким одеялом. — Засыпай, Сатору. Из окна задувает прохладный ночной воздух, принося с собой откуда-то издалека тихое пение цикад, а, может быть, ему это только чудится. И так, слушая биение сердца Сугуру в одном ухе и шум ветра в другом, Сатору закрывает глаза и проваливается в глубокий сон.

.