Конец лета

      Небеса пенились облаками, широкими, бархатными, цвета свежего молока. Однотонные и голубые, словно самая заветная мечта, они сливались с полупрозрачными силуэтами далёких пихт и кедров, что высились ближе к синим горам. Шуршал ветер в траве, такой влажной и мягкой после росы, что хотелось снять ботинки и помчаться к лугу босиком. Солнце чуть припекало в местах, коих не касалась спасительная тень. Лето клонилось к завершению, и то были последние по-настоящему теплые дни: грядущий сентябрь обещал плавное, однако неизбежное похолодание. И Арго, шествующая вверх в холм, ощущала это не меньше двух путешественниц, пристроившихся с обеих сторон её крупа.       — Уже двадцать восьмое, — произнесла Габриэль, и печаль в её голосе дернула ту струну сердца, которая принадлежала бессмертному ребёнку в каждом из нас. Слезы даже увлажнили глаза, и Зене искренне захотелось завыть от досады. Но она сдержалась — ведь она давно не маленькая. И вспоминать, как хорошо же было в детстве плавать в озере да загорать на летнем солнце, не стоит. Те времена не вернуть, нужно идти вперёд и вверх, что они, в сущности, и делали. Идя по дороге без конца и начала, вот уже многие годы…       — И что? — Зена постаралась звучать бесстрастно.       — Что, что… скоро лето кончится, — посетовала Габриэль, с напором вбивая свой шест в землю. — Оно так быстро, знаешь… так быстро проходит. Не успеешь оглянуться — а уже осень. Ты любишь осень?       — Осень красивая, — пожала Зена плечами. Затем, в надежде взбодрить напарницу, мечтательно улыбнулась и произнесла: — Как ты.       Габриэль лишь покачала головой. Подняла взгляд, осмотрела окрестности. Носом втянула поглубже этот пленительно-чудесный, напоенный цветами и теплом аромат — запах лета, запах каждого корня, каждого грибочка, спрятавшегося во влажной от тени земле под деревьями, каждого кустика, усыпан он шипами или мягок, как перина, каждого пляжа да каждой горной травы. Грудь её тоже сдавило, но, в отличии от Зены, она не стала скрывать своей горечи: слезы задребезжали в её зеленых глазах.       — Нет, милая, — сказала она. — Это совсем другое. Лето — это жизнь, время, движение. И с наступлением осени жизнь замедляется, а зимой — и вовсе останавливается. Как легко считается время летом, как стремительно оно убегает — и как неохотно тянется зимой, помнишь? Зима все не кончается, а лето — как один миг, подобный морганию.       Зена думала, как пожалеть её, как утешить, как сделать так, чтобы Габриэль не грустила: её внутренняя маленькая девочка отлично понимала другую маленькую девочку внутри Габриэль, той самой Габриэль, что все лето наедалась холодными свекольными супами, срывала яблоки прямо с деревьев, голышом ныряла в ледяные исходящие туманом водопады. И ей тоже хотелось бросить все, схватить плетенную корзиночку и скользнуть в прохладную лесную темень на поиски сыроежек и лисичек, и вернуться затемно, когда запоют кузнечики и цикады и луна взойдет над миром. Но не было слов. Не существовало ответа, который успокоил бы душу сказительницы. Впрочем, душу воительницы тоже.       И она, протянув руку через круп Арго, поймала руку Габриэль и вздрогнула, когда та её сжала. Так они и шли, переплетя пальцы, и солнечный свет играл на их волосах и лошадиной светлой шкуре, и шуршал под их шагами густой травяной покров. Рука Габриэль была теплой, родной: её хотелось положить себе на щеку и тереться об неё, точно кошка. И целовать её также хотелось — покрывать поцелуями этот шелк, радуясь, что она здесь, рядом.       — Мы в любом случае будем вместе, — вырвалось у Зены. — И осенью, и зимой… и следующим летом. Для меня это куда важнее, чем смена времен года, знаешь?       Повисла тишина. Как казалось Зене, неловкая, и от того, какой она вышла, Королеве Воинов стало не по себе: в бою она была свирепа и отважна, с теми, кого не любила, по-звериному любвеобильна, и только с самыми родными — открыта так, что становились видны и стеснение, и неумелость. Отношений у Зены было много, но только с Габриэль получалось вот так: словно Зена влюбилась впервые, и так, что хотелось открыть себя всю, однако делать это страшно.       — Зена… — теперь Габриэль смотрела на неё. В глазах — любовь. На губах — полуулыбка, на одной щеке милая ямочка… Зена не удивилась, поняв, что не отрывает от Габриэль взгляда. — Я знаю это.       Она сжала руку Зены сильнее.       А потом, продолжая удивлять Королеву Воинов, сказала то, от чего в этот раз её сердце сделало кульбит.       — Через час, если повернем, мы окажемся в Потейдии. Там есть одна харчевня и… ну, в общем, там хорошо кормят. И помню, начиная с июня, в меню всегда добавляли разные лёгкие салаты и холодные супы. Не хочешь поесть вместе со мной?       Зена не удержалась от ухмылки — и тон, и постановка слов говорили, что Габриэль смущена не меньше. Более того, они говорили о втором смысле сказанного: это совсем не простое приглашение на обед.       — Ты зовешь меня на свидание?       — Типа того.       Поднимаясь все выше, они видели деревья. И среди зеленой молодой листвы уже угадывались золотые и алые вкрапления — стареющие листья полыхали, как огонь, самыми яркими цветами, как фениксы перед смертью. И, если приглядеться, можно и в траве рассмотреть первые опавшие листья, что ломались и хрустели не хуже костей. Только доминирующая по всем фронтам зелень и теплынь, припекающая затылок, говорили о том, что лето все ещё здесь. Возможно, если путницы не повернут, они окажутся в охваченном комарами подлеске, а после наткнутся на кристально-чистый ручей, в котором охладят зудящую от жара кожу. Об этом Зена думала так, вскользь. Основной мыслью было предложение Габриэль.       — Я пойду с тобой.       Габриэль хотела взвыть от радости и сдержалась, что бывало с ней редко — будучи от природы более откровенной и мягкой, она привыкла показывать чувства напрямую, как есть. И все же, слава богам, в этот раз она оставила радости при себе, так как боялась, что Зена её действия неправильно расценит. Она только улыбалась, как ударившаяся головой пьяница.       Она б поделилась радостью с Арго, но вряд ли она поняла бы её верно.       — Что там в меню? — поинтересовалась Зена, не отрывая руки от её руки.       — Свекольник, суп такой, — стала рассказывать Габриэль. — Тушеные кабачки. Имбирный эль. Овощное рагу. Куриная печень. Мятное желе. Сыр с чесноком. Вино из одуванчиков…       — И чем бы ты хотела отобедать?       — Всем! А что?       — Я плачу, — Зена сказала это специально — чтобы все-таки вывести Габриэль на реакцию. И реакция последовала незамедлительно. Она возмущено подпрыгнула, покраснела, вся аж взбеленилась, когда развернулась к ней и продолжила причитать, правда, совсем не о еде. И пока она злилась, Зена по-глупому улыбалась. Как мальчишка, дернующий девочку за косичку.       — Какой «я плачу»?! Я тебя приглашаю, на свидание приглашаю, между прочим, мне и платить! В кармане, конечно, ни гроша, но ведь отрою, сама знаешь! В тот раз ведь нашла, ну, в Спарте…       — О, — улыбнулась Зена. — Спарта. Осень. И лучшие карамельные яблоки в моей жизни…       — Тебя что, сейчас только еда интересует?       — Ну ты заговорила о еде. А мне, стало быть, не стоит отходить от темы.       — Я плачу — поняла? Я пригласила, я и оплачиваю. Все, это больше не обсуждается.       — Конечно, босс. Более того, я не сомневаюсь, что это будет хорошее свидание, а ведь это именно оно, — Зена улыбалась, улыбалась широко, радостно: приятно обнаружить в Габриэль такую твердолобость, такую уверенность, все ещё соседствующую с добродушием. Зене даже показалось, что живот её скрутило узлом, пока Габриэль бесилась. Затем, когда буря миновала, Королева Воинов легким ветерком проскочила под брюхом Арго и оказалась подле Габриэль: только шаг сделай и всем телом прижмешься к ней.       На время наступила воздушная спокойная тишина, в которой умиротворенно переговаривались кукушки и приглушенно гудел ветерок с гор. Цоканье лошадиных копыт сливалось с сердцебиением, а может, отражало его ритм. Арго шла, природа вокруг благоухала, Зена и Габриэль держались за руки. И Зена чувствовала свет в своей душе, потому что все и так было очевидно.       — Ладно, я зову тебя на свидание, — со вздохом произнесла сказительница. И тише добавила: — Зараза…       — Свидание в последние дни лета, что может быть лучше? — в Зене тоже проснулась поэтесса. — Холодный суп, холодный салат и вино из одуванчиков… интересно, а оно вкусное?       — Не знаю, — Габриэль усмехнулась. — Но, надеюсь, мы не отравимся.       — Если отравимся, то давай напоследок надерем кому-нибудь задницу! Ты же не против, если я буду ходить по домам и спрашивать, нужно ли какого-нибудь бандита поставить на место?       Габриэль прыснула со смеху.       — Только к моим родителям не заходи! Они ведь сами тебе надерут…       — Тоже верно, — согласилась Зена, внешне выглядя серьезной. — Тем более, твоих родителей я правда боюсь… Они меня пугают больше, чем все, с чем мы встречались раньше, даже та жуткая индийская демоница не сравнится с ними.       — Эй! — возмутилась Габриэль. — Ты говоришь о моих родителях! Ты что ли хочешь, чтобы я снова шакрамом рыбу разделала?       Зена улыбнулась ещё шире.       — Ну не злись… ты же знаешь, что я не со зла, правда?       Глаза Габриэль блеснули.       — Знаю. Конечно, знаю.       Они повернули, как и просила сказительница. Недовольная Арго захрапела, выражая свое мнение касательно резкой смены маршрута, Зена запрыгнула на удобное седло, подала руку напарнице — и вот они поскакали на северо-запад, в сторону долины, за которой, томясь в лучах солнца, грелась приземистая деревня Потейдия. На подходе, едва ступив на притоптанную пыльную землю, они ненадолго затерялись в колючем кустарнике, а потом вновь появились, затем на них легла тень от возвышенности, с которой они пришли, и Зена увидела таинственную ухмылку на лице любимой. Габриэль делала такое выражение лица, когда вспоминала о чем-то очень хорошем, только Зена не знала, о чем именно она думала: вспоминала ли детство или удачно отбитое нападение бандитов ещё в начале их знакомства?       Габриэль вспоминала, как выжила в огне благодаря богу войны и как добралась до родных краев. Помнила свою боль, свой страх — и как все они исчезли, стоило наконец встретить Зену, что направилась в Потейдию на её поиски… в надежде увидеть её живой. Потейдия напоминала не только о чуть не сбывшемся замужестве, горячей любви к родителям и сестре… не только о посиделках у камина или чтении древних свитков в окружении полевых цветов и скамеек в компании старого наставника… но и о Зене.       Габриэль хотела бы незамедлительно отправиться навестить родню, однако вовремя вспомнила, что раз уж пригласил на свидание — выполняй обещание незамедлительно. Потому, когда Зена сама спросила, не хочет ли она встретиться с той же Лилой, Габриэль поймала её за запястье и потащила за собой по людным, густо населенным каменным улицам. Бедная Арго осталась в арендованном стойле, зло глядя им вслед. Зена чувствовала её взгляд таким же твердым, как пальцы, обхватившие кожу руки, и пару секунд она раздумывала, что хуже — когда злится лошадь или напарница. Потейдию окружали ароматы цветов, густым плющом растущих с балконов, и выпечки, и последний аромат лился из каждого окна, словно умение готовить передавалось у местных по крови. Они шли, шли, ноги заплетались. Габриэль улыбалась, порой высматривая в рыночной толпе знакомые лица и усматривая в хаосе то знакомый шатер, то арку с высечеными на камне греческими буквами. Зена даже почувствовала себя неуютно, хотя раньше не испытывала смущения, находясь в незнакомом месте и тем более — знакомом настолько, чтобы знать его, однако где все всё ещё чужое.       Однако уверенность сказительницы лишала уверенности Зену. И она плелась за Габриэль, как лошадь на привязи и начинала сочувствовать Арго.       — Знаешь, — заговорила Зена. — Я когда-то также Лайкуса таскала за собой, а старший меня потом попрекал, мол, я ведь руку могу ему оторвать… а летом, когда солнце шпарило и брусчатка нагревалась, было очень кстати снять сандали и прям босиком мчаться… сквозь толпу, сквозь тени и свет навесов.       Странным образом воспоминания об Амфиполисе захлестнули её в Потейдии. Зене снова стало двенадцать, и она маленькой черноволосой девчушкой неслась по длинным и прямым, как клинок, улицам родины, так не похожим на извилистые, словно танцующие змеи, улицы иной родины, родины Габриэль. Она вспоминала горящие пятки, смех, фонтаном рвущийся из груди, вопли довольного Лайкуса и Аляску солнца на его белых кудрях.       А ещё на языке заиграли запахи рыбы и сладость клубничного лимонада. Клубника… Кажется, до войны за Амфиполис вокруг города росли бессмысленные клубничные заросли — их сожгли бандиты, когда все случилось, и Зена стала той, кем ей пришлось стать. И снова воспоминание, последнее, короткое: первые дни с Габриэль… она бежит по полю, её улыбка блистает, и ветер шелестит в её колыхающейся легкой юбке точно в листьях… только цвет она уже не помнила: то ли синий, то ли красный…       В настоящем времени Габриэль вспоминала и их детские шалости с сестрой, когда они играли в дочки-матери, и Зену — сильную, с бычьими плечами, в броне, чьи металлическими вставки сверкали золотом на полуденном солнце. В первом воспоминании малютка Габриэль говорила, какой хорошей матерью станет, а в другом — отражала выпады тысячи мечей своим удивительно прочным шестом, пока Зена размахивала своим острым клинком.       А ещё через время, когда они сидели в харчевне под говорящим названием «Толстый свиристель», осталось здесь и сейчас, сдобренное, как сметаной, обрывками прошлого. Женщины сидели за столиком чуть ли не в центре зала и с жадностью налегали на еду. Ни Зена, ни Габриэль не ожидали, что так проголодаются и так соскучатся по холодному: обгоревшую кожу покалывал воздух из открытых форточек, по рту текли ледяной эль и свекольник. Вокруг витали запахи еды и, что также удивительно, скошенной травы — верно, ветер доносил его с окраин.       — Ещё б в озере искупаться… и позагорать, пока тучи не появились, — мечтательно произнесла Зена, прожевав кусок хлеба.       — Есть кое-что лучше, — подмигнула ей Габриэль. — У нас есть колодец. Мы с Лилой очень любили, когда совсем жарко становилось, наполнять ведра из этого колодца и возле него мыться, прямо опрокидывать ведра на себя. Не хочешь попробовать?       — В такой погожий день можно заняться и не такими глупостями, — мысль о купании обрадовала Зену едва ли не больше кружки эля. — А твои родители позволят? Сама ж сказала, они мне не рады…       — Но своей-то дочке будут рады, — захихикала Габриэль. — Я тебя тайком протащу. В мешке, в куче сена… ах, если бы тебя можно было в сумку положить, клянусь, куда угодно пронесла бы и ни на секунду с тобой не расставалась!       Зена оценивающе оглядела Габриэль.       — По-моему, в сумку поместишься как раз ты, — заметила она. — Ты такая миниатюрная, что и между большим и указательным пальцами поместишься… моя ж ты красавица! — докончила она, не заметив, как Габриэль сперва возмутилась, а позже расслабилась, получив комплимент.       Поели, собрались: мир их встретил шумной улицей, полыхающим на солнце камнем и словно плавящимися, как стекла, небесами, в которых плавали прохладные облака. Отбрасываемые от них тени гладкими прохладой омывали затылки и в особенности покрытые испариной лица. С полными животами, довольные, путницы сперва направились куда глаза глядят, не замечая как у всех на виду держатся за руки, а после поняли, что им так-то нужна цель. И, оглядевшись, Зена спросила:       — Что, все-таки к колодцу? А потом к твоим родителям?       Габриэль усмехнулась. Она уже предвкушала, как груды ледяной воды обрушатся на неё и жизнь наполнит каждую жилу.       — И нужно не забыть купить Арго свежий овес, она заслужила.       Зена задрала голову, сощурившись от льющегося с небес света, и она пару мгновений она ослепла — ослепла до одури счастливая невесть от чего. Верно, потому что Габриэль держала её за руку, потому что она была рядом, и запах ячменя от её светлых коротких волос щекотал нос. Верно, потому что ностальгия по прошлому смешалась с чудесным настоящим, предвещавшим скорое купание. День обещал быть бесконечным и запомниться зеленым, солнечно-желтым, вкусным, ароматным, жарким и по-приятному прохладным, и Зена не могла не радоваться. Лето подходило к концу… но оно никогда навсегда не уйдёт. И даже зимой будет лето, пусть даже в их влюбленных сердцах.       — А что насчет простой прогулки для начала? — спросила она, и ладонь переместилась выше, на локоть Габриэль. — Спешить нам некуда… купим овес, сходим к твоей родне, искупаемся… и будем идти, идти, пока день не сменится ночью.       — Какая ты романтичная, — оценила Габриэль. А после, полным любовью взглядом остановившись на расслабленном лице Зены, что также влюблённо смотрела на сказительницу, произнесла: — Я согласна.