Count to five.

***

— Что ты делаешь, когда волнуешься? Вопрос резкий и неожиданный, разрезает тишину ночи напополам. Вопрос застаёт врасплох, звучит неожиданно. Необычно, ведь обычно Шлатт такое не говорит. Не в его духе. Не в его заботах. — Я не знаю…К чему это? — Сэльмон запинается. Молчание поглощает и делает ситуацию дискомфортной. Холодно. И темно. — Просто ответь, — не уточняет. — Обычно… считаю до пяти?

***

До пяти может досчитать каждый. До пяти посчитает ребёнок, до пяти посчитает боящийся, чтобы успокоиться, до пяти посчитает тот, кому ещё недолго осталось жить. Один. Звучит как обнадёживающее начало будущего. Звучит ещё не так уверенно, но сильно на конце. Звучит как первый глоток воздуха после выхода из душной комнаты, но не без гарантии, что ты не войдёшь туда снова. Но у тебя есть шанс. У тебя есть призрачная надежда, одурманенный и запудренный надеждами разум, что жизнь обернётся к тебе в ином свете. Сэльмон зачарованно пялится на возвышающуюся на сцене фигуру. Откровенно пялится. Смотреть можно на милые цветы или котят, в разуме антропоморфного барана кружат другие мысли. Он пришёл сюда не так давно, по крайней мере чуть позже Шлатта, а если говорить условно, то Шлатт сюда пришел к самым выборам. И даже на них в его лице ни капли беспокойства не промелькнуло. Его статная фигура с призрением осматривала кандидатов, усмехаясь с закипающего от злости Уилбура и даже не глядя на Сэльмона. На данную персону у него относительно… нет интереса. Конечно, ведь какое дело ему может быть до… какого-то там кандидата. У которого и партии толком нету. Но, тем не менее, Сэльмон защищает свою сторону. Возможно, не так успешно, возможно, не так уверенно и ему все же стоило бы найти себе помощника или хотя бы вице-призедента. На этот раз Шлатт на него пристально смотрит. Он рассматривает его рога, такого же цвета красный галстук, не самую уверенную позу. Гибрид невольно кривит лицо, отрицая пристающие мысли в голове, однако продолжает наблюдение. Квакити уже строит планы на величайшее государство, возбуждённо размахивает рукой в восторге и наматывает около Шлатта круги, как преданная собачка на поводке, как очередной ненужный человек Шлатту. Паренек на пару дней, что сказать. Однако, итоги выборов… оборачиваются интересным исходом. Шлатт впитывает пораженные лица Томми и Уилбура, лица будущих изгнанников. Фанди остаётся в стороне, так нормально и не проявив себя. Сэльмон… наблюдает за происходящим ужасом. — Теперь, как новый президент Мэнбурга, — Шлатт уверенно продолжает свою речь. Наконец, спустя несколько часов подсчета голосов, он может с гордостью заявить… — Уилбур Сут и Томми Иннит отныне являются изгнанными с территории этого государства и их появление здесь будет запрещено! Толпа взрывается возгласами, в сторону двоих революционеров летят какие угодно вещи, начиная с простых блоков земли, заканчивая стрелами. Сэльмон, находясь в откровенном кошмаре, уже хочет ринуться в погоню за своими знакомыми, но твёрдая рука на плече останавливает его. — На пару слов, — голос Шлатта непривычно тих и словно раздражён… Сэльмон следует с опаской. Ему, безусловно, нравится Шлатт. Нравится его харизма, завивающиеся рога, уверенная речь на публике, как он жестикулирует и какую власть он имеет. Но все же некоторые аспекты его поведения… его напрягают. — Сэльмон… мы же не хотим с тобой рушить.. деловые отношения? – Шлатт начинает с улыбки, однако Сэльмон насквозь видит что она притворна и добра в себе не несёт. Он неуверенно кивает головой. — Тогда… тебе придётся не лезть в эти политические отношения. И к Томми с Уилбуром в том числе. Тон Шлатта не на шутку угрожающий. И Сэльмон понимает в чем дело. Перед тем как президент развернется и уйдет, Сэльмон догоняет его. Язык заплетаться, в голове мешаются мысли и в целом его ноги подкашиваются. — П-подожди! Это же не означает что я совсем больше с Томми и Уилбуром не смогу видеться?.. Может… исключения? — Сэльмон неловко улыбается. Шлатт смеется, а затем подходит, наклоняется и шепчет. — Я объяснил тебе понятным языком. Второй раз не буду. И да, не лезь в эти политические дела, мальчик, боюсь головушка твоя не выдержит… И только тогда до Сэльмона доходит. Два. Два звучит как опоздание. Два звучит как упавшее на душу разочарование, как терзающий грудную клетку гнев. Два звучит, как занять не призовое место где-либо, как остаться в тени и унижении. Потому что Шлатт был на первом месте. Сэльмон – на втором. И Сэльмона это выводило из себя! Он не хотел оставаться в тени. В его голове был идеально продуманный план, если бы он стал президентом, но все что он сказал по сути – ничего. В то время как у Шлатта было все, что нужно было и не нужно было простой смертной душе. Ресурсы, дом, броня, личная охрана… Что было у Сэльмона? Откровенная ненависть. Пересекаясь друг с другом неважно где, Шлатт невольно поджимал губы и поспешно отводил взгляд, а Сэльмон и вовсе не старался смотреть в сторону врага. Сэльмон начинает отрицать ту симпатию, которую он ранее испытывал. Сэльмон начинает путаться в своих же словах и действиях. Конечно, он не подчинился тому приказу Шлатта и все равно навещал своих дух знакомых… Кто он такой, чтобы подчиняться какому-то гибриду барана у которого есть всё, а у него самого – ничего? Но душу все равно терзали некоторые сомнения. Сомнения по поводу, а честен ли Сэльмон сам с собой? А поступает ли правильно, или все же следует это приостановить? Игра ли эта, или теперь Шлатт и вправду его ненавидит? Пока не наступает следующая, убийственная сразу для двоих, фаза. Три. Говорят три – любимое число бога. Однако на Иксди это никто не проверял. Говорят три – счастливое число. Только для каждого счастье может заключаться в разном. Для кого-то это найти залежь алмазов, а для кого-то разобраться в себе. Обычно, Шлатт относился к первой категории. Чувства? Нет, он не был эгоистом, но словом ‘симпатия’ возле него и не пахло. Он считал… что это отнимает слишком много времени. Пока сам до этого не докатился и не занимал много времени определенным мыслями в своей голове. Гибрид не мог понять, почему не может спать ночами. Почему его идеи путаются, бумаги падают с рук, а голова забита вовсе не тем, чем ему можно. Уилбур пытается вернуть государство себе, но Шлатт беспокоится сейчас вовсе не об этом, а о другом. О Сэльмоне? От осознания этого имени у себя в голове, его маленький хвост напрягается, глаза округляются, а пальцы непроизвольно дергаются. Нет, если он думает об этом, то ему стоит выпить. И как можно быстрее забыться. Четыре. Четыре – это финишная прямая. Четыре – это привкус победы на кончике языка. Но когда у Сэльмона только налаживается жизнь, то в его историю вновь втискивается Шлатт. Удивительно, на этот раз трезвый, даже не под чем-то, только явно уставший от чего-то или от кого-то. — И что тебе на этот раз от меня нужно, — Сэльмон ворчит, явно поскорее хочет домой. На улице глубокая ночь, они неподалёку от той самой злорадной сцены, на которой как раз таки все и началось. — Знаешь, нам следует поговорить, — начинает Шлатт и рывком тянет барана куда-то за сцену. Отодвигает ногой какой-то хлам, зажимает ничего не подозревающего в углу. От такого действия Сэльмон опешил, но схватил президента за запястья и оттолкнул от себя. — Ну уж нет! С меня достаточно твоих выкрутасов и я не хочу иметь дело с таким придурком как ты. Его слова резкие и грубые. На такое обращение Шлатт лишь с смешком поднимает бровь и качает головой. Одного его толчка достаточно, чтобы Сэльмон оказался вжатым в стену. — Знаешь… изначально я хотел с тобой по-хорошему.. – тянет Шлатт и поднимает уставший взгляд на Сэльмона. Второй немного непонимающе смотрит, но решает выслушать. — Скорее всего с самого начала ты мне приглянулся. Такой нелепый, почти как я. Вон… рожки такие же… мелкий только, хаха… ну так вот. Я соответсвенно не знал что делать… ты мне был незнаком… да и весь почти дрожал… Шлатт хочет отвести взгляд в сторону, однако замечает шокированное лицо Сэльмона и поднимает брови. — Что? Опять дрожишь? И на этот раз это финиш. Наверное. Сэльмон не знает исход. Но знает что попал в капкан. Пять. — Я просто не понимаю к чему это ты… — паренек неловко усмехается, теребит край своей рубашки и смотрит на Шлатта. Единственное их освещение сейчас — лишь свет луны, который и так проникает через некоторые щели. Но даже так Сэльмон видит его уверенное выражение лица и переодически подергивающиеся ушки. — Что ты делаешь когда волнуешься? Сэльмон моргает. Он все еще ничего не понимает… к чему та речь… все эти прелюдия, вопросы о его волнении… неужели у Шлатта и вправду такая добрая душа и внезапно тиран сервера стал к нему так снисходителен? — Я не знаю… к чему это? Шлатт вздыхает, повисает неловкая и напряженная тишина, он набирает в грудь побольше кислорода и Сэльмон чувствует как его плечо сжимают чуть ли не до хруста. — Просто ответь. Сейчас Сэльмон ощущает себя кроликом в ловушке. Ему не ответили на вопрос и еще заставляю что-то говорить? Но ладно… в голове множество вариантов. Когда он волнуется он может глубоко дышать… зацикливаться на каких-то предметах… отойти в сторону… или… — Обычно.. считаю до пяти? Шлатт на пару секунд зависает, но дальше по его лицу расползается ухмылка. Ничего хорошего она не предвещает… — Хорошо. Тогда досчитай мне до пяти. Сэльмон неуверенно смотрит на Шлатта. Терпение второго подходит к концу. Президент Мэнбурга наклоняется и с совершенно спокойным выражением лица целует того в губы. Глаза Сэльмона округляются. По началу он хочет отстраниться, оттолкнуть, дать тому пощечину и сбежать… но потом в голове созревает обратный вопрос. А зачем? Если он сам грешил тем что не каждую, но ночь грезил о таком исходе событий… то почему бы и не поддаться? Один Сэльмон выдыхает в его губы, прохлада ночи касается его уже обнаженного тела. Он опирается на Шлатта и что-то неразборчиво шепчет ему. Два. Пара пальцев уже оказывается внутри. Без смазки. Насухую это ужасно. Сэльмон готов заплакать, но Шлатт затыкает ему рот и вжимает в стену, позволяя просто обнять себя. Три. Сэльмон вскрикивает, цепляется ногтями за плечи Шлатта, чувствует наполнение внутри и совершенно не может контролировать речь, которая льется из его рта. Хотя какая там может быть внятная речь…. Четыре. Шлатт выдыхает в его шею и толкается глубже. Горячо. Ему плевать на окружающий его ночной холод, сейчас мысли переведены совершенно на другого человека. Трахать у стены - грязно и неэтично. Но сейчас другого не предпримешь. — Пять! Сэльмон выкрикивает. Его голова запрокидывается назад. Он досчитал до пяти. До начала новой жизни осталось ровно 0.