Кошмар

Кошмар. Простыня влажная и скомканная, подушка где-то на полу, одеяло свёрнуто между ног. Кошмар. Липкая ткань и мокрые волосы лезут в лицо, спутывая сознание ещё больше. "Кошмар, кошмар... это просто кошмар. Ты должна успокоится" Рваный вздох сменился выдохом. И так ещё раз, ещё... и снова. Спина с торчащими позвонками прислоняется к холодной стене. Чуть легче. Она прикрывает глаза ненадолго и устремляет их в потолок. Тёмный. Штукатурка не обваливается как в родном доме. Силуэты мебели еле различимы, а лампочка давно перегорела (ночью она шторы не открывает последние несколько месяцев, когда только один взгляд на звёзды начал вызывать панический ужас). Темнота пугала, но не также, как отчаянный ужас краем глаза заметить блеснувшую в небе звёздочку. Не после того как по новостям прогремела новость о взрыве звезды на пути маршрута сына. Не после того как она не спала трое суток к ряду мониторя почту, так отчаянно не желавшая увидеть там заключение о том, что "Джеймс Хокинс м..." Нет. Сегодня она об этом думать не намеренна. Завтра рано вставать... Посильнее прижавшись лопатками к спасительно ледяной стене, Сара посидела так несколько мгновений. Редкие моменты пустоты в черепной коробке. Когда голова не разрывается от сотни мыслей на минуту к ряду, когда паника не заставляет руки трястись, так не вовремя трястись, и также не вовремя обжигать щёки слезами. Просто... когда ничего. Когда ничто. Когда... в темноте и нигде, она может забыться. Рука тянется к прикроватной тумбочке с припрятанным запланетым пойлом, но вовремя останавливается. Бутылочка лежит уже с месяц, да вот только снова к ней прикоснутся после первого раза с той новостью о том взрыве... той чёрной дыре... не решается. Нет, не сможет, она просто не сможет смотреть в глаза сыну, да что там, на себя никогда взглянуть больше не сможет, если осознает, что, всё же, стала пьяницей. Не хотелось терять остатки достоинства. К слову о нём... Несмотря на то, что дражайший друг предоставил ей все условия, чтобы она могла спокойно (по крайней мере, на столько спокойно, на сколько сможет) дожидаться Джима не отказывая себе как минимум в базовых нуждах... она не могла. Сара физически не могла выдерживать больше нескольких часов сидеть, в буквально давящих со всех сторон своей абсурдностью исполинских размеров, стенах. Так что она работала. Много работала. Старалась заваливать себя сменами на столько, чтобы вырубаться только разувшись и дойдя до кровати. Потому что тишина. Вездесущая тишина, преследовавшая её везде. В огромной зале-библиотеке слышались лишь её шаги, в крохотных комнатушках раздавалось лишь её дыхание. Сама, сама, сама... Она это вбила себе в голову с момента когда некогда ласково и нежно хранящийся в укромном месте сердца, разорвал его в клочья и покинул. Но тогда Сара понимала это слово иначе. Она может рассчитывать лишь на себя саму. Она должна работать сама на себя. Она сама должна делать всё возможное ради Джима. Если она сама не сможет выбить дверь в его лучшее будущее... тогда что вообще будет иметь смысл? Она знала, что полагаться на других было абсолютно неблагодарным занятием, даже если это касалось собственного сына. Эгоистично? Возможно. Но Сара не смогла придумать ничего лучше этого, работая без продыху, лишь бы вырвать этот кусочек солнечного лучика для него. Но к чему ему Солнце, если он грезит о других, сотнях тысяч звёзд..? К сожалению, теперь у Сары появилась возможность подумать и об этом. К сожалению для неё, в первую очередь. Сама... Теперь она ощущала это слово иначе. Сара всегда знала, что без сына не видит смысла в своей жизни. Но не думала, что потеряет его когда он ещё жив... Колкое чувство дежавю болезненно кольнуло. Не сильнее, чем чувство вины, конечно. Но говоря о том самом достоинстве упомянутом выше... Посетители низкосортных забегаловок бывают разные и своеобразные. И это самое мягкое описание которое Сара могла дать. Её уже разрушенный дом, к тому же, был бывшим пристанищем офицера, по совместительству, бывшего мужа. Так что самый уж низкосортный сброд откровенно побаивался наведываться к хоть и бывшей, но жене влиятельного человека. А Сара об их истинных взаимоотношениях тактично умалчивала. Но вот, спустя столько месяцев как дом был разрушен, виновники не посажены, а сама хозяйка с каждым днём всё больше походит на ходячий труп, истинное положение вещей становится прозрачным как стопроцентный спирт. И тогда смеющих зарится на хорошенькую женщину, близящуюся к средним годам, становится в разы больше. Конечно, она сопротивляется. Конечно, она пытается отбиваться. Конечно же, в итоге она смиряется. Тогда глядя в отражение она всё больше желает, чтобы уродство разъело её лицо. Пару раз она подносила руку с кислотой к щекам... и с дрожью отбрасывала её в раковину, оседая на пол. Отвращение от вечной памяти мерзких прикосновений слабеет перед страхом, что собственный сын посчитает её уродом. Или же вовсе не признает... Иногда Сара просто залазит в ванную и растирает себе кожу до крови, сцепив зубы, лишь бы избавиться от этих мерзких, поганых, да будь они прокляты... Вдох-выдох. Не помогает. Лишь когда кожа полностью теряет чувствительность от горячей воды и растёртая жёсткой мочалкой, когда рука уже не в силах подняться, а вода теряет прозрачность из-за бордового цвета... она останавливается. В дни не самые тяжёлые Сара отправляется к причалу. Укутанная в плащ надёжно скрывающий лицо от дневного света, она бездумно вглядывается в небо. Голубое. Чистое. Шум, гам вокруг её не беспокоят... лишь попытка уловить это еле заметное ощущение покоя... надежды ведёт её сюда. Рациональная часть твердит, что до конца путешествия Джима ещё так... так много. Много часов, дней, оборотов "Месяца". Возможно в такие моменты её и правда трогает еле заметная надежда, что вот, именно сейчас... в этот момент к ней выпрыгнет каштановая макушка, он будет щебетать о далёких землях, что увидел когда-то где-то там. А она будет слушать... хотя всё её внимание будет приковано лишь к горящим пламенем голубым глазам. Но нет. С каждым таким походом внутри неё что-то неизменно потухает, но упрямо заставляет Сару всё равно приходить из раза в раз. Что-то заставляет её изо дня в день вставать с постели, смотреть в треклятое зеркало и наблюдать там лишь всё более блеклую и блеклую версию самой себя. Заставляет из тех немногих сил ногтями впиваться в глаза очередному уродливому нечто, в последний момент ускользая из склизких лап. Заставляет... быть. Если не жить, то хотя бы существовать. Иногда с губ срывается нервный смешок – зря Сара винила сына в упрямости, ведь именно от неё это ему передалось. Так что... она просто идёт в перёд. Даже если в итоге пришлось упасть, она продолжила ползти. Даже если каждый новый шаг меньше предыдущего, даже если с каждым днём свет в конце всё сильнее тускнет... она просто не может по другому. И в один из дней, такой же чуть более мрачный чем предыдущий, стоя у причала, но со всё таким же упорством выглядывала родную макушку в толпе. Хотя была ещё неделя до запланированного срока, но... на её плечо легла рука. Не успела она и подумать отдёрнуться от ставшего тошнотворным прикосновения, как узнала столь знакомую горячую ладонь и... была заключена в объятия. И также отчаянно обняла в ответ. В то мгновение, ей показалось, что кошмар наконец закончился. Но, может, то всё было лишь запоздалое пробуждение. И ей ещё предстоит свыкнуться с новой реальностью, позабыв былой сон... – Мам, конечно, ты говорила, чтобы я не приводил больше существ домой, особенно таких больших, но... Впрочем, чтобы дальше ни было, Сара прекрасно понимала, что в ней что-то непременно сломалось. И так как раньше, уже не будет никогда.