I can hear violins, violins

Каждый раз, когда ты так смотришь, Леандру хочется сломать тебя. Он заметил это с вашей первой встречи. Ты выглядела такой испуганной в толпе, окруженная завсегдатаями бара и его верными последователями, а широко распахнутые глаза выражали недоумение. Озираясь по сторонам, ты то оглядывала стойку, к которой тебя безжалостно прижали, то людей, гонимых заразительным (только не для тебя) ажиотажем, и встревоженно мотала головой, а Леандра твоя растерянность лишь позабавила. Он счел это до чертиков милым: ты здесь не вписывалась – в этом баре, среди этих зевак, в этом городе ‒ настолько, что ему не составило труда разглядеть в тебе чужачку. Не мудрено, что он положил на тебя глаз. Даже если отмести твою непосредственную близость к его импровизированной сцене, он бы все равно заприметил именно тебя. Твои расширенные от страха глаза, твои скованные жесты, весь язык твоего тела выдавали твою неприспособленность к внешнему миру (или, по крайней мере, к Эридии, которую тоже можно назвать своеобразным миром). Его неумолимо тянуло к твоему замешательству. «Кажется, не помешает поднять тебе настроение.» Хотелось успокоить тебя, приласкать, приголубить. Укрыть от суматохи и пообещать, что все будет хорошо… …только для того, чтобы затем напугать тебя сильнее. Посмотреть, сколько еще страха могут вместить эти глаза. Как они зальются слезами, словно у испуганного внезапным громким звуком ребенка. Как ты попятишься назад и неизбежно упрешься в стену. Сколько ужасов выдержит твой разум, прежде чем ты начнешь сходить с ума? Это как свернуть шею пригревшейся в руках птице. Волнующее наваждение оказалось настолько мимолетным, что Леандр с лёгкостью отмахнулся от него и с улыбкой преподнёс тебе хрупкие лилии. Ты улыбнулась ему в ответ, и изгиб твоих губ показался ему слаще испуганного выражения на твоем лице. Когда ты неохотно открылась ему, рассказав о своих чарах, он, конечно, обрадовался. Доверие для него ‒ это всё: это то, на чем держится его команда, то, на чем держится вся его жизнь. Его репутация в городе зависит от доверия людей, которое он наработал упорным трудом и непревзойденной харизмой (которая за столь короткий миг пленила и тебя), он бы никогда не стал бы играть с ним, рискуя его разрушить. Но твое доверие… его он хотел испытать. Он никак не смог противиться соблазну ненадолго замереть, прикоснувшись к тебе, и сделать вид, что произошло худшее одним лишь своим неопределенным взглядом и молчанием ‒ ох, это того стоило. В том, как ты вмиг изменилась в лице, была своя неописуемая прелесть. «Видишь? Говорил же, тебе не о чем беспокоиться…» Он вдоволь насладился твоим беспомощным видом и сведенными в страхе бровями, а затем привычно усмехнулся. Твои любопытные и сосредоточенные прикосновения стали гораздо приятнее и увлекательнее, чем внезапно появившееся желание разрушительной власти над кем-то. Верно? Когда же ты осмелела (не без хмеля) настолько, чтобы прикоснуться к его лицу, в его груди защекотало нечто темное и гнусное. Леандр нежно подхватил твою ладонь, прижал ее к собственной шрамированной щеке и перехватил твой растерянный взгляд, в котором едва блеснуло кое-что знакомое для него. Вожделение. Он видит его слишком часто: многие смотрели на него с теми же искрами в глазах, а если он считал очередную пассию достаточно миловидной, то охотно отвечал взаимностью. Его мысли отнюдь не такие нежные и ласковые как ваши прикосновения, и приглядись ты внимательнее, не будь ты настолько поглощена новизной головокружительных ощущений, ты бы, наверное, тоже заметила вожделение в глубине его зеленых глаз. Только оно гораздо неуравновешеннее, ненормальнее: ты боишься всех остальных, тебе кажется, что их монструозность навредит тебе и принесет лишь больше бед. Но неужели ты не знаешь, что нет никого страшнее человека? Конечно, не знаешь. Даже если, думает Леандр, он сейчас сделает нечто, от чего ты в страхе захочешь отдернуть избавленную от бинтов руку, ты никуда не денешься. Потому, что он сожмет ее и не позволит тебе так просто уйти ‒ он вдвое больше тебя и удерживать тебя силой или даже догнать и схватить тебя, если ты все же выберешься, для него не составит труда. Вот только он уверен, что применять эту силу не придется. Ты искренне убеждена, что Леандр ‒ самый постоянный, самый надежный, самый нормальный в незнакомом городе, полном монстров или сумасшедших изгоев. Только он сможет понять тебя. Только он сможет утешить тебя. Только он сможет помочь тебе. Это дает ему карт-бланш: как бы сильно он тебя не напугал, что бы он не решился сделать, ты уже будешь крепко-накрепко привязана к нему. Для тебя будет гораздо легче справиться с кем-то, кто хотя бы не разорвет тебя на куски при первой же возможности, поэтому ты ни в коем случае от него не отступишься, цепляясь за крупицы его человечности, даже если проявится она крайне порочно и искаженно. Ты уже принадлежишь ему, даже если не совсем это осознаешь. И вновь – он бы никогда не стал рисковать завоеванным доверием. Но ты – это совсем другое. Привыкшие к суровым реалиям Эридии, горожане могут выбрать, довериться Леандру или нет. Они в любой момент могут решить, что он им просто не подходит; они могут не сойтись темпераментами или счесть Леандра за неблагонадежного, взбалмошного и подозрительного типа. Они могут обратиться к кому угодно другому, даже монстру, и решить свои вопросы насущные каким им придется по душе способом. Но ты… Ты другая. И у тебя просто нет никакого выбора, кроме Леандра. Леандр желает тебе спокойной ночи и смотрит тебе вслед, пока твоя фигура окончательно не скрывается за лестницей на втором этаже таверны. Ты отказалась от его предложения проводить тебя до твоего номера, и, возможно, это к лучшему. Та, кого он знает меньше дня, пробудила в нем нечто, что должно было оставаться спящим и нетронутым в самом дальнем углу его души.