Наши желания совпадают

      Нечаевой казалось, что у нее реально едет крыша. Несмотря на психотерапевта 6 раз в неделю, одного из самых известных и дорогих в Москве, на секс хотя бы раз в месяц, как правило, неизвестно с кем, лишь бы напряжение снять, на таблетки успокоительные, которые принимала вовремя, а затем и транквилизаторы, потому что успокоительное не помогало. Но крыша все равно почему-то ехала, а Ксюша понятия не имела, как это остановить.       Тихомиров бесил, а после командировки стал раздражать еще больше. Потому что она понятия не имела, что он когда-то был в нее влюблен и теперь это действительно осложняло жизнь. Не ему, он с этой влюбленностью жить уже научился, даже не замечал ее, а вот Ксюше было тяжко — она стала видеть то, чего видеть не хотела и нет-нет, да проскользала мысль о том, что стоит попробовать. Как правило, появлялись подобные мысли глубокой ночью, когда нормальные люди спят давно, а не глушат виски, потому что тошно и заснуть не получается. Но Нечаева понимала, что случайный секс из любопытства лишь усложнит их отношения, которые сейчас, хотя бы, относительно дружеские. Однако, многочисленные бабы вокруг него все-таки подбешивали.       А еще летевшая с катушек Скворцова. Да, все действительно шло через жопу, но смотреть на ее убитое кислое лицо каждый день было невыносимо, особенно когда узнавала в ней себя лет десять назад. Но там она хотя бы понимала, чего ее так кроет: муж умер, разбился на долбанном мотоцикле, оставив ее одну с диагностированным СДВГ и еще непонятно какой хренью в башке. Вот тогда она и узнала, что такое панические атаки и истерики по ночам, а еще поняла, что Женька ей все-таки друг — он сидел с ней ночами почти месяц, чуть ли не силой пихал в нее таблетки и дважды вытаскивал из ванны, сначала когда утопиться хотела, а потом когда вены перерезала. Наверное, поэтому она и вытаскивала его сейчас из любой задницы, прикрывала ото всех, и от кого можно, и от кого нельзя. Но у Скворцовой, видимо, такого друга нет, потому что если Инга и пытается помочь, то у нее ничего не получается.       Ксюша знает про научный проект Киры, та подходила к ней, просила о помощи, но женщина отказала. Не из вредности, просто как представила, что дочка друга, которую она, по-своему конечно, но любила, будет видеть ее жизнь, которую Нечаева собственным поведением планомерно разрушала, а еще, не дай Бог, столкнется с панической атакой Ксюши, решила не рисковать. Кто ж знал, что у Скворцовой жизнь тоже дрянь?       — Я все понимаю, Кир, но при чем тут я?       Нечаева посмотрела все, что принесла ей девочка. И поняла, что хотела бы не смотреть, потому что, мало кто знал, но ее перманентно гложило чувство вины, хотя она и умудрялась умело скрывать его за сарказмом, издевками и многочисленными оскорбления. Что делать с этим, женщина не знала, но признаться себе сейчас, что привязалась к Скворцовой, которую она даже в мыслях по имени не называла, Ксюша не могла. Права не имела, ведь тогда надо спасать, вытаскивать, уговаривать, сидеть рядом и выслушивать нытье, а она не смогла бы. Потому что не по головке гладить хотелось, а прописать зайчонку так, чтобы мозги на место встали, и до нее дошло, что мудаки даже в мыслях жить не должны, не то, что в сердце.       — Помогите ей, — женщина выразительно выгнула бровь, Кира лишь плечами пожала. — Больше некому. Я не умею.              — А я умею? В моих заводских настройках помощи не предусмотрено. Особенно для тех идиоток, которые страдают по откровенным дебилам, каким был Дударь.       — Умеешь. Теть Ксюш, — Нечаева вздыхает, понимая, что не отделается. Кира редко называла ее тетей, отчасти потому, что раньше они виделись раз в пятилетку и то на очень короткое время. Но этот год удивительно сблизил их, показал, кто есть кто, и девушка вдруг увидела в Нечаевой то, что та упорно пыталась скрыть. Человечность. — Ну пожалуйста.       — Лучше бы ты Ингу снимала, — вздохнула Нечаева, и Кира счастливо улыбнулась. Да так искренне, что женщина даже опешила. — Ты реально так за Скворцову переживаешь?       — Она неплохая. Одинокая только очень, ей ведь даже помочь некому: у Инги ребенок, ей некогда, вы с ней в каких-то странный отношениях, а подруг у нее нет. Вот она и пропадает в барах.       — Так, ладно, хорош на жалость давить. Иди, забирай отца и езжайте домой. А я со Скворцовой поговорю.       — С зайчонком.       — Чего? — Нечаева даже опешила от неожиданности, и Кира рассмеялась. Девушка видела, что замминистра переживает за Соню, видела, как иногда смотрит на нее так печально, будто понимает, но подойти не решается. И, конечно же, видела, как реагирует Соня на нечаевское «зайчонок».       — Она обожает, когда ты ее так называешь. Кстати, только ты. Вообще уменьшительно-ласкательные ей не очень нравятся.       Когда за Кирой закрылась дверь, Нечаева закрыла руками лицо и замерла, пытаясь осмыслить то, что только что услышала. Это было странно: она всегда представляла Скворцову этакой отличницей, которая от похвалы таяла, как мороженное. И сейчас, узнав, что таяла она лишь от похвалы Ксюши, стало как-то некомфортно. Что скрывалось за этой улыбкой и обожанием в глазах? Что таилось за ожиданием похвалы и постоянными попытками быть поближе? И что делать Нечаевой, если ее опасения окажутся правдой?       Часы показывали почти одиннадцать, в здании, кроме Ксюши и Скворцовой больше никого не было. И Нечаева уже решила было отложить разговор по душам на завтра, послезавтра или любой другой день, пока в стену соседнего кабинета не влетела чашка, разбившись вдребезги.       — Скворцова, ты сдурела?       Нечаева вошла в кабинет Сони, моментально подмечая детали: бокал на столе, скинутые туфли, красные глаза, осколки чашки, чуть потекшая в уголке глаза тушь, чуть покрасневший нос, разбросанные документы и потухший экран, который даже не отражался в очках. Сколько она просидела тут вот так, сгрызая себя? Так, действительно, и в дурку отъехать можно легко.       — Не знала, что вы еще здесь.       Нечаева вздыхает и садится на свободный стул. В глазах Сони такая адова пустота, что аж хочется встать, встряхнуть ее посильнее, пощечин надавать, наорать, да так, что б встряхнулась, в себя пришла, осознала, наконец, что так нельзя с собой и никакой мужик, да даже никакая баба этого не стоят.       — Зайчонок, может хватит?       Соня вздрагивает, как от удара, и это не нравится Ксюше. Она видит слезы в глазах напротив, слышит, как шумно бьется собственное сердце и вдруг, с четкой ясностью понимает, что влюблена в эту ревущую из-за мужика дуру. Но обдумать это не успевает, потому что Скворцова вдруг начинает плакать, словно ласковое обращение было последней каплей. Беззвучно, лишь огромные капли падают прямо на документы, и Ксюша, чертыхнувшись, вскакивает со стула, чтобы подойти и прижать к себе.       — Я так его ненавижу. И себя.       — А себя то за что? — она гладит Скворцову по волосам, аккуратно, словно боясь прикоснуться, но блондинка льнет к ее рукам, как зверюшка, такая потерянная, такая несчастная, что сердце сжимается. Она обнимает Нечаеву, обхватывая за талию, держит крепко, словно боится упасть, и Ксюша смиряется в очередной раз. Да, она влюбилась. И она в очередной раз не знает, что делать с этой проблемой.       — За то, что не люблю его, а все равно больно.       Это Нечаева понять может. И принять тоже, а потому как-то покрепче прижимает к себе Скворцову и внезапно, особенно для самой себя, наклоняется, чтобы поцеловать светлые волосы. Так они и замирают: в миг переставшая плакать Соня, поднявшая зареванное лицо, и обалдевшая от своих действий Ксюша, не до конца понимающая, что произошло.       — Я думала, я вас раздражаю, — тихий голос и напуганный взгляд действуют на Нечаеву странно, почему-то слишком тяжело подавить в себе порыв поцеловать Соню, да так, чтобы та обо всем забыла. Вместо этого она лишь улыбается и пожимает плечами.       — Ты раздражаешь меня только тогда, когда глупость говоришь, зайчонок. Ты сама выбрала отстраниться от меня.       — А как иначе? Вы же меня тогда чуть не прибили, когда я отказалась аналитическим отделом руководить. А я им побоялась…       — Ты ж не дура, справилась бы.       — Я не этого боялась, — голос становится еще тише, почти шепот, и Ксюша понимает, что дальше рыть не стоит. Но все равно спрашивает раньше, чем успевает захлопнуть рот.       — А чего?       Соня не отвечает, оно и не удивительно. Кто в здравом уме скажет своей начальнице, что любит ее все это время, что так часто кончала с ее именем, что и со счета сбилась, что хранит в телефоне ее фото, случайные, сделанные исподтишка и те, что были в открытом доступе? Однако, и не ответить на вопрос было нельзя, это Нечаева, она вытащит из-под земли любую информацию, которую захочет.       — Что потом никогда не смогу уйти, — это была частичная правда. Но еще она панически боялась, что нахождение рядом с Нечаевой на постоянной основе каждый день, по несколько часов, вызовет не только привыкание, но и никогда не позволит Соне развязаться с этой больной идиотской любовью, у которой не было никакой опоры, скорее наоборот. Не помогло, конечно, но тогда Скворцова знать об этом не могла.       — А тебе и не надо никуда идти, Сонь.       Взгляд Скворцовой изменился. Она уже не напоминала побитую собаку, скорее настороженную, боязливую, которая понятия не имеет, что делать, но упорно готова рискнуть всем ради чего-то. И Соня рискует — резко поднимается, прижимая голову Ксюши к себе и целует. В этом поцелуе было все — страсть, жадность, обожание, нежность, надежда. В нем было так много надежды, отчаянной, наивной, верной, что Нечаева невольно толкает Соню к столу, а сама прижимается к девушке, целуя опять.       Все летит в тартарары. И хваленый контроль, и понимание ошибки, и страх за будущее. Все устремляется в пучину под названием страсть и голод, вырваться из которой не представляется возможным. А им и не хочется, по крайней мере, пока.       Когда воздух закончился, и они отстранились друг от друга, Соня поняла, что натворила. Ксюша смотрела на нее нечитаемым взглядом, в то время как девушке отчаянно хотелось провалиться сквозь землю. Потому что нельзя просто целовать людей, особенно тех, кто к этому совершенно не был готов. И особенно тех, кто этого не хотел.       — Простите, я…       — Помолчи сейчас, — осадила ее женщина, и Соня покорно замерла. А Ксюша чувствовала. Каждой клеткой тела, каждым ударом сердца к ней словно возвращалась жизнь. И было в этом что-то такое завораживающее, прекрасное, яркое и светлое, что Нечаева испугалась. Так не должно быть. После гибели мужа, она зареклась любить и 10 лет разменивалась лишь на короткие романы или секс без обязательств и ни в коем случае не позволяла себе влюбляться. До недавнего времени. — Зачем ты это сделала?       — Простите…       — Нет, Скворцова, вопрос был другой. Ответь на него.       — Потому что хотела.       Позже Соня скажет, что это была последняя, самая тупая и отчаянная попытка спасти себя, но уже тогда знала, что утонула. Если сейчас ее оттолкнут, она не в силах будет вернуться на работу, не сможет даже дышать в присутствии Нечаевой, потому что она уже попробовала, какого это — целовать ее и теперь всегда будет хотеть только этого.       — Хорошо, — спокойно отозвалась Ксюша и мягко коснулась лица блондинки. — Потому что наши желания совпадают.