Тайный язык души

      Альберт появляется на пороге кабинета глубоко за полночь. Одаривает улыбкой, немного искусственной, отрепетированной. Светской. Будто мысленно он еще не дома, где-то на зыбкой грани между двух миров. Уильям приветливо улыбается из своего круга света и откладывает книгу.       Он мог бы заподозрить, что план не сработал, но задача слишком проста, брат слишком умен, а Фред, который непременно пришел бы с сообщением, дома не появлялся. Уильям окидывает еще одним беглым взглядом пришельца из мира вальсов, огней и сплетен, и заключает, что беспокоиться не о чем.       Вспоминает, что для общения не обязательно нужен повод, достаточно желания.       Или нежелания провести остаток ночи в одиночестве.       — Как вечер? — спрашивает Уильям просто чтобы начать разговор.       — Ничего особенного. — Альберт неопределенно поводит плечом, бесшумно закрывает за собой дверь. Располагается в кресле — черно-белый, торжественный, только неправдоподобной зеленью блестят глаза, а в каштановых волосах проскальзывают рыжеватые искры. Шутит: — Никто даже не умер.       В паузу умещаются — Уильям представляет так отчетливо, будто они провели этот вечер вместе — несколько танцев с юными леди разной степени назойливости, очарованными и уже планирующими пригласить красивого любезного графа на чаепитие; ужин под светские беседы и выкуренная сигарета под разговоры о политике, сплетни, которыми джентльмены обмениваются так же охотно, как леди, просто темы выбирают другие. И снова танцы…       Уильям поднимается из-за письменного стола и садится напротив. Наблюдает, как примесь яда и опасная колкость покидают взгляд, словно опускаются на дно омута, а в чертах лица отчетливей проступает тень усталости. Теперь их с братом разделяет не полкомнаты, а всего лишь низкий столик.       — Как все прошло?       Необходимости и в этом вопросе немного. Он похож на танцевальное движение, которое следует выполнить, чтоб рисунок танца не нарушился.       Альберт с элегантной небрежностью стягивает белоснежные перчатки и бросает на подлокотник.       — О чем знает леди Шарлотта, о том знает весь свет. И заметь, Уильям, для достижения столь поразительного эффекта требуется всего один танец и еще четверть часа. Воистину, некоторые люди превосходят самые современные телеграфные аппараты, — отвечает Альберт, и кажется, будто о его взгляд снова можно порезаться. Это ненадолго и для Уильяма неопасно. Это даже по-своему красиво. — Остаток вечера наш барон не находил себе места и выглядел так, словно под ним образовалась раскаленная сковородка. И кто только поднес зажженную спичку, даже не представляю…       Две трети этой загадочной и несомненно преступной личности обмениваются понимающими улыбками — и правда, кто бы это мог быть?       Уильяму это нравится. Он не жаждет чьей-то крови, но ему нравится чувство правильности и последовательности событий, контроля над ситуацией — когда все разыгрывается как по нотам, по заранее написанному им сценарию. Даже если речь идет о скромной пьесе, а до грандиозного представления еще далеко. Высшему свету в одинаковой степени безразличны судьбы и обыкновенного рабочего, и барона, но о бароне хотя бы можно поговорить. Сегодня предметом сплетен становятся его махинации, завтра — разорение, послезавтра — смерть. На четвертый день о нем уже никто не вспомнит. Уильям прекрасно понимает, откуда в заботливом, жаждущем более справедливого, правильного мира Альберте столько презрения к этим людям. Безразличные, беспечные, пресыщенные, занятые только собой, они уверены в собственном всемогуществе и бессмертии, дарованном просто по праву рождения. Считают, будто им дозволено все. И все же они — люди, а людям свойственно ошибаться.       — Наш главный герой действует в полном соответствии со своим психологическим портретом, — вслух произносит Уильям. — Скорее всего, сейчас он собирается избавиться от улик и документов. Но Фред и Моран проследили за ним.       — Ты ждешь их возвращения?       — В этом нет необходимости. Едва ли мое вмешательство понадобится раньше запланированного.       — В таком случае у тебя еще есть время на сон, Уилл.       В голосе Альберта легкий укор. Сон Уильяма такая же тема для безобидных подшучиваний как любовь самого Альберта к чистоте. Уильям улыбается:       — Мне совсем не хочется спать.       — А Льюис?...       — Льюис уже спит.       — Утром он расстроится, обнаружив, что ты не последовал его примеру, — замечает Альберт, многозначительно приподнимая брови.       — Думаешь, он еще не привык?       Уильям уже знает, к чему они придут. Знает с той самой минуты, как Альберт переступил порог кабинета. И не ошибается.       — Боюсь, ты не оставил ему выбора, Уилл, — Альберт улыбается и добавляет после короткой паузы: — А если оба его старших брата решат бодрствовать ночь напролет?..       Еще немного они говорят о деле, о том, что предпримут, если Фред вернется только с наблюдениями; если добудет улики или документы, и те оправдают ожидания; если не случится ни того, ни другого. План действий есть на каждый случай, и Альберт об этом знает. Иногда Уильяму кажется, что брату объяснения не нужны, он способен понять все сам, а слушает просто потому, что ему доставляет удовольствие процесс. Ему просто нравится звук голоса и упорядоченность пунктов плана. Он предвкушает: какая же версия будет разыграна на сцене?       Потом Альберт уходит и возвращается с бутылкой вина и парой бокалов. Уильям отпивает немного под рассуждения о сомнительных — что не ново — перспективах европейского урожая винограда этого года. К концу монолога в бокале Альберта чудесным образом почти ничего не остается. Став желанным гостем на балах, он незаметно пристрастился к хорошему вину. Алкоголь, тем не менее, не производит на него сильного впечатления — потрясающая толерантность. Альберт всего лишь становится чуть многословней и охотней расточает комплименты. Если не обращать внимания намеренно — не заметишь. Если вино немного скрашивает часы, проведенные с людьми, которые редко вызывают у брата какие-то чувства кроме презрения и желания поскорей вымыть руки, Уильяму нечего возразить.       Альберт снова наполняет бокалы, и некоторое время проходит в тишине с приятными фруктовыми нотами.       Молчание между ними никогда не бывает тягостным. Молчать с Альбертом так же легко, как говорить. Так же естественно. Глубокая тишина ночи омывает их, как два берега, уносит минуты, которые никто не считает, размывает границы времени, пространства, одиночества — они редко приходят друг к другу, когда нуждаются в этом. Редко приходит тот, кто нуждается. Уильям — никогда. Но другой словно чувствует, выбирает тот самый момент, чтоб спросить, одолжить книгу, пожелать спокойной ночи... Тем ценнее моменты, когда Альберт сам ищет его общества. В такие минуты слова звучат нечасто — их успешно заменяют ободряющая улыбка, ласковое прикосновение к запястью или теплый плед, наброшенный на плечи заботливыми руками. Уильяму достаточно присутствия, брату, как правило, тоже.       Но есть и другие варианты — у Уильяма всегда несколько запасных карт в рукавах.       Поэтому он поднимается из кресла, снимает халат и остается в рубашке. Краем глаза отмечает последовательные перемены в выражении лица Альберта: невысказанный вопрос, понимание, предвкушение. По спине пробегает сквозняк, и хочется зябко повести плечами, но вместо этого Уильям делает легкий поклон и протягивает Альберту руку.       Улыбка на губах Альберта становится шире, глаза оживают озорными искрами — в словах нет необходимости, неловкости нет места. Пальцы касаются раскрытой ладони Уильяма, обнаженная кожа к коже — среди книг и обрывков тайных планов условности бальных залов теряют свою силу. Левая рука Альберта ложится на плечо, согревая сквозь ткань рубашки, которая кажется совсем уж неправдоподобно тонкой, почти нематериальной.       Границы… не кажутся. Их будто нет. В них почти нет необходимости.       «Почти» — только потому, что у Уильяма есть тайна, которую он не может открыть даже братьям. Особенно братьям. Когда придет время, Альберт наверняка поймет первым, и никакие слова уже не понадобятся, но не будет и приятного, невесомого молчания, тишина станет горестной и скорбной. Эти мысли для других вечеров, холодных и сумрачных, а пока комната полнится газовым светом, застывшее время оседает песком под ногами, и Альберт совсем не против, чтоб сегодня вел Уильям.       Альберт всегда охотно следует за ним. Его доверие безгранично. Наверное, такая власть над другим человеком должна пугать, хотя бы немного, но Уильям знает: Альберт так же необходим ему, как он сам — Альберту. И дело не в плане Мориарти. Даже не в обещаниях, которыми они обменялись когда-то.       Дистанция устанавливается сама собой — чуть ближе, чем принято танцевать с дамой. От Альберта совсем немного пахнет табачным дымом, отчетливей — его любимыми Cuir de Russie. Ненавязчиво обволакивающий аромат, бархатистый, теплый, амбровый. Кажется, его можно коснуться, ощутить под пальцами как мягкую кожу.       Шаг, второй, третий… Вальс — простая геометрия, поступательное движение, кружение, две точки в пространстве. Главное в нем — не растерять плавность, не сбиться. Это легко даже без музыки. Вместо нее — биение сердец и легкие, почти невесомые шаги.       Обставленный мебелью кабинет — совсем не бальный зал, в нем достаточно места, чтоб не чувствовать себя стесненным, но не так уж много для того, чтоб без стеснения танцевать. И все же они успешно огибают острые углы, умудряются не задеть ни лампу, ни глобус, не сбиваются с ритма. Альберт — прекрасный танцор, желанный партнер на любом балу, тонко чувствующий и ритм, и даму, которую ведет в танце. Уильям соответствует. Все-таки у него был самый лучший учитель.       Альберт открывал для них с Льюисом мир, который искренне презирал, почти ненавидел: обучал танцам, игре на фортепиано, нюансам этикета и поведения в обществе, которые Уильям не мог почерпнуть из книг или наблюдений за семьей Мориарти, но должен был знать, потому что уже был Уильямом Джеймсом Мориарти. Танцы давались не так уж сложно. Поначалу было неловко, потом даже весело — слишком весело для траура, который им троим полагалось выдерживать. Уильям и Альберт сами не заметили, как необходимость считать шаги и держать в голове порядок действий, сменилась естественностью движений и чувством душевной близости. Сродни той, что Уильям испытал в часовне приюта, стоило лишь Альберту заговорить о своих намерениях. Теперь, освоив и разделив язык тел, они научились говорить без слов.       Альберт прикрывает глаза — сейчас его взгляд мечтательный, бархатный, ни яда, ни клинков, ни темных омутов. Из-под ресниц плещет изумрудное пламя, прирученное, ласковое.       Движением своего тела Уильяма определяет направление и темп, и Альберт подстраивается легко, словно улавливает намерение еще до того, как оно превратится в импульс, передастся мышцам. Они могли бы предугадывать малейшие движения друг друга, как в спарринге, но здесь этого не требуется. Не в этом суть. Поначалу движения Альберта просто правильные, отточенные до автоматизма, будто он так и не сошел с паркета бального зала, но постепенно в них проявляется хорошо знакомая Уильяму легкость. Ни одна леди не видела Альберта таким — расслабленным и умиротворенным, податливым, чутким и в то же время готовым перенять инициативу, если Уильям того пожелает.       И Уильям — желает.       Короткая заминка, перемена положения рук, обмен взглядами: все-таки не возражаешь? Теперь Альберт направляет их, уверенно и деликатно сжимает ладонь Уильяма, будто в его руках хрупкое сокровище, и с легкостью описывает круг, в центре которого над книгами и конспектами сияет маленькое солнце газовой лампы.       Танец — земное подобие движения небесных тел.       В отличие от Уильяма, Альберт не думает о планетах, больших или малых, не рисует геометрические фигуры. Он танцует, словно дышит, словно только для этого и рожден, вкладывает чувство в каждый шаг, из поворота извлекает свободу двигаться дальше. В этом весь Альберт — чем бы ни занимался, он отдается делу полностью, без остатка. Естественный и откровенный — ведь настоящий танец не терпит притворства. Невозможно притворяться перед тем, кого чувствуешь, как самого себя, чьим продолжением становишься, и кто продолжает тебя в движении. И этим невозможно не наслаждаться. В такие минуты невозможно не жить самому.       Теплое дыхание касается щеки — не впервые, но только теперь Уильям осознает, что дистанция между ними успела сократиться. Совсем немного. Незаметно. Объятия Альберта самые теплые и береженые — и ни одна леди не знает, что он способен так обнимать в танце, на полшага ступая за грань дозволенного.       Может быть, это должно смущать. Может быть, кто-то из них даже смутится потом — самую малость, ненадолго. Но сейчас эти объятия, этот вальс в ночной тишине и свете настольной лампы — эта близость в окружении теней — кажутся самыми естественными вещами на свете.