***
26 августа 2024 г., 01:25
Like a river flows
Surely to the sea
Darling so it goes
Some things are meant to be.
— Естественно, рано или поздно придется ему рассказать. Я удивляюсь, как нас еще не спалили… Дима переводит дыхание и торопливо приглаживает волосы обеими руками. На полноценный душ времени не осталось и пришлось поторопиться, — совещание у Августа могло закончиться в любой момент. Он рад, что они успели закончить; еще минут десять, и сердечный ритм выровняется, а раскрасневшаяся от нагрузок кожа вернется к привычному цвету. Застегнув последнюю пуговицу на рубашке, Дубин окидывает взглядом Отто. — Подожди, тут неправильно. И ловко перестегивает пару пуговиц. Из-за одной пропущенной вся рубашка пошла складками, и воротничок не сходился. Напоследок Дима поправляет лацкан и отступает, окидывая взглядом результат своей работы. — Что здесь происходит? — раздается за спиной удивленный голос. Ну, вот и все. Попались. Ожидаемо, и все же хотелось, чтобы это произошло много, много позже. Впрочем, они же сейчас ничего и не делают… — Август, ты уже освободился? Рано сегодня! Дима с улыбкой поворачивается и натыкается на серьезный взгляд карих глаз. Хольт умеет смотреть так, что внутри все переворачивается. Иногда — от возбуждения и предвкушения, а иногда, как сейчас, — от ощущения надвигающегося пиздеца. — Раньше закончил. — Его мужчина сейчас прямой и острый, как стрела, и продолжает гнуть свою линию: — Что происходит? — Ничего, — Дима пожимает плечами и переводит взгляд на Отто: телохранитель уже выглядит привычно спокойным и собранным, ни следа от недавних нагрузок не осталось, а значит, и на нем самом — тоже. Хольт молчит. Не отводя своих черных зрачков, смотрит несколько десятков долгих секунд — и внутренности словно острейший скальпель рассекает. Они уже сколько вместе? Полгода, около того? А все никак не привыкнуть. — Нихуя, — роняет мужчина, разворачивается и выходит. Ну вот, теперь пиздец перешел из категории надвигающихся в фактические. Тяжелый вздох вырывается сам собой. — Может, поговорим вместе? — хмурится телохранитель; он тоже не выглядит счастливым, и чем-то кажется даже неуловимо похожим на самого Хольта. — Нет, я сам. Спасибо. Тяни-не тяни, теперь уже поздно, ничего не поделаешь. Он и так бесконечно долго откладывал разговор. Как бы не пришлось об этом пожалеть сейчас. Ссориться с Августом Дима ненавидел. Да, сладостные примирения — небольшой пикантный бонус, и все же до конфликтов он старался не доводить. Проблем в постели у них, слава богу, не обнаружилось. Остроты, адреналина и пронзительного счастья обладания друг другом хватало и без ссор. А вот смотреть, как Хольту больно, — невыносимо. От одного взгляда сердце сжимается, и воздух с трудом толчками покидает легкие. Он входит в кабинет без стука. Этот дом давно стал родным и для него, — Август всеми доступными способами, бесконечно долго, столько, сколько требовалось, доказывал, что все его — Димино тоже. Кабинет Августа ван дер Хольта по-прежнему отделяла от холла массивная дубовая дверь, но у Дмитрия Дубина всегда имелся полный доступ туда. В любое время суток. В любой ситуации. — Август… Напряженная спина, поникшие плечи и пальцы, до белизны костяшек стискивающие документы. Вот же ебаный ты нахуй. — Я упустил момент, когда мы стали врать друг другу, — бесконечно любимый голос звучит пришибленно и приглушенно, и от этого по пояснице расползаются ледяные мурашки. — Ну вот теперь я знаю. Как долго это продолжается? — Пару месяцев… Дима тяжело вздыхает. Единственная область в жизни Августа, их жизни, куда тот его не допускал — тренировки. Попытки уговорить сначала участвовать, быть спарринг-партнером, потом — хотя бы присутствовать, всегда встречали отказ. Хольт, готовый бросить весь мир к его ногам в любую секунду, исполнивший бы любое его желание, здесь решил стоять на своем, и никакие уговоры не помогали. Понятно, что это не обычная разминка или даже боевка: Августу нужно сливать накапливающийся в позвоночнике электрический заряд, чтобы не жечь все к хуям. Но время шло, мужчина стал гораздо лучше контролировать себя, уже не искрил, как трансформаторная будка по любому поводу как в самом начале их отношений (шуточки Грома ему не нравились, но отрицать наличие в них рационального звена было бы глупо). Эмоции тогда у обоих хлестали через край; сомнения, паника и страхи едва не погребли под собой счастливые моменты. Но вот уже несколько месяцев как ослепительно-голубые молнии появлялись так редко, что впору о них и вовсе забыть. Августом получалось только безмерно гордиться. Тот совершил невероятный шаг вперед; сумел сохранить эмоциональность их отношений, горел и плавился рядом. Дима сходил с ума от этих эмоций, от реакций на него, его слова, тело, прикосновения, — и все это без риска быть сожженным. Но к тренировкам Хольт продолжал его не допускать. Август любит его бесконечно. Безусловно. С невероятной силой. Это ощущается в каждой секунде их отношений, и для него хочется становиться еще лучше. Сильнее. Быть ближе. На его физическую подготовку вряд ли кто-то мог бы пожаловаться — двадцать лет единоборств давали о себе знать. В последнее время он немного подзабил на тренировки, но работа с Громом восполняла их нехватку естественным путем. Он был уверен в своих способностях, когда, наконец, уговорил Отто продемонстрировать ему нагрузки Августа. И форменно охуел, сбитый с ног и уложенный на лопатки в три удара с ремаркой: Хольт бьет сильнее. Все эти два месяца при любой подходящей возможности Дима утаскивал телохранителя на тренировки. Через месяц он перестал протирать собой полы, а последние пару недель эта участь все чаще доставалась самому Отто. Почему же он молчал? Хотелось сделать сюрприз. Выебнуться перед невероятным Августом ван дер Хольтом. Вот и добыебывался. За кратким обменом репликами не последовало молний, только позвоночник светится чуть ярче через слои одежды. Или ему кажется?.. Малодушно хочется избежать бури. Хольт оборачивается, и сейчас Дима предпочел бы бурю. Если у Августа пошла кровь носом, значит, все совсем хуево. Это случалось не так часто, но тем ярче и страшнее выглядело. Обычно мужчина спохватывался сразу, но сейчас в крови были не только губы или подбородок — она уже успела тяжелыми каплями расцвести на рубашке и лацканах пиджака. — Август, кровь… Принести маску? Хольт проводит ладонью по лицу, осматривает окровавленные пальцы и вытирает их о пиджак. — Не нужно. Сам схожу. Август уходит, не прикоснувшись, никак не прокомментировав ситуацию и даже не посмотрев толком на него. Дима давится чувством вины. Такая мелочь — поговорить вовремя, но он этого не сделал, и теперь его мужчина глотает воздух пополам с лекарствами. Сдавив виски руками, он на мгновение прикрывает глаза. Ладно, ничего непоправимого не случилось. Главное сейчас — здоровье в норму привести, а потом они поговорят. Мигнувший секундным отключением свет еще можно списать на городские проблемы. Проводка в доме не слишком новая, Хольту же подавай исторический особняк, не новостройку. Но когда дом погружается в полную тьму, а в воздухе явственно ощущается запах гари, Дима переходит на бег. Хорошо, успел изучить эти стены вдоль и поперек, даже фонарик не обязательно включать. Разве что с его близорукостью ни на кого из команды не наткнуться. И с размаху влетает в дверь; только столкнувшись с деревом и реальностью, понимает — закрыто. — Ты не мог со мной так поступить, Август! — стонет он, вжавшись лбом в теплое дерево. В бессилии ударяет кулаком со всего размаха. Раз. Два. Три. И дальше не считает удары. Август не мог так поступить, но поступил — закрылся. Отрезав возможность пробиться к нему снаружи. Их спальня — чертов бункер. Пуленепробиваемые стекла, бронированная дверь с кучей замков, толстенные стены, — про себя Дима посмеивался и шутил, что это сейф с его главным сокровищем. Про сокровище, впрочем, правда, но в целом поначалу все эти прибамбасы вызывали снисходительную улыбку. Жить мешает? Да нет. Пусть Август развлекается. Сам он сюда переехал из обычной квартиры, входную дверь которой можно было выбить с ноги, но это ван дер Хольт — статус обязывает. Пара несостоявшихся покушений заставила резко поменять мнение. С ужасающей ясностью стало понятно, зачем это все, зачем Хольту телохранитель, — теперь уже безумно бесил его отказ носить бронежилет ежедневно. В итоге — в спорах и непростых разговорах — они нащупали баланс между разумными предосторожностями и паранойей, но сейчас система сработала против них, точнее, против одного Димы: Августа возможность запереться явно устраивала. — Дима, — окликает его Отто из темноты, заставляя вздрогнуть. Не слышал, как тот подошел. И свое имя нестерпимо хочется услышать произнесенным совсем другим голосом. — Что ты собираешься делать? — Ждать, — со вздохом он отходит от двери. Сейчас даже орать бесполезно, Август просто не услышит. У них прекрасная шумоизоляция, все для комфорта. — Рано или поздно он выйдет. Отто тоже вздыхает в ответ, бросает несколько слов в глухую тьму, и уже через несколько минут приносят…диван. Хольтовский размах характерен, наверное, для всех Августовских сотрудников: привыкли исполнять распоряжения шефа, и теперь легко их предугадывают. Сам бы он принес стулья. Впрочем, на мебель сейчас глубоко похуй. На полу сидеть было бы нормально, да и стоять — тоже. Собственный комфорт беспокоит меньше всего. Плюхнувшись на диван, он прикрывает глаза, наблюдая из-под ресниц за установкой пары ламп. Те заливают пространство приглушенным светом — таким же голубовато-синим, как от электрических разрядов. Дима сейчас с удовольствием бы остался один, но знает, что Отто тоже никуда не уйдет. Как из профессионального долга, так и потому что ему тоже небезразличен Август: он переживает и по возможности заботится о ван дер Хольте, причем намного дольше его самого. Приглашающий жест в сторону свободной части дивана — Отто бесшумно опускается рядом и застывает безмолвным изваянием. Шевелиться не хочется. Внутренности сдавливает удушливая паника — парализует, лишает воли и разума, все силы уходят на попытки не дать ей прорваться наружу. Все нормально, у Августа есть его лекарства, все будет в порядке. Но почему же тебя так это задело, Август?.. — Как он отреагировал? — подает голос Отто. Он, что, вслух разговаривал? Или просто вопрос удачно попал в поток мыслей? Дима пожимает плечами. — Спросил, сколько это длится. — А потом? — А потом у него пошла кровь носом. Сильно. Знал бы, что он тут запрется, пошел бы с ним! — Дима со злости лупит по подлокотнику. Вот бы сейчас что-нибудь сломать. Или мебель, или свою собственную руку — не так важно. Тренировка бы сейчас точно не помешала — выбить все хуйню из головы, расслабить внутренние зажимы, выплеснуть нервную дрожь. И огрести от вышедшего Августа по полной. Нервный смешок вырывается сам собой. Да согласен он огрести, согласен! Ори, ругайся, молнии свои метай, жги что угодно, только выходи, Август! Дима, не питая особых надежд, набирает номер на память — единственный номер, который он не забудет ни при каких обстоятельствах — и получает ожидаемое: абонент не желает ни с кем разговаривать и ушел в подполье. Остается только скрипеть зубами. Время словно застыло липким желе. Окутало их коконом — или окунуло в пространственный вакуум. Наверное, стоило бы сконцентрироваться на собственном дыхании или на звуке дыхания Отто, отслеживать минуты и часы, но получается только упорно гипнотизировать дверь. О наступлении утра сигнализирует будильник. Мелодичная трель заставляет вскинуться и открыть глаза. Заснул все-таки? Или просто завис? Он с остервенением трет переносицу и виски. Август не выходит уже… сколько? Часов двенадцать? «Игорь, прикрой меня. Я не приду», — Дима отбивает сообщение и сразу убирает телефон. Ему не интересен ответ Грома, не интересно, куда делся Отто, не интересно ничего, кроме Августа. — Доброе утро, — звучит невозмутимо откуда-то сбоку. Дима поднимает покрасневшие глаза на подошедшего Отто и с трудом сдерживает желание нагрубить в ответ. Это не сарказм — вежливая фраза, не более, но хочется огрызнуться, потому что его утро нифига не доброе. Злое, как стая уличных собак. Перед носом маячат тарелка скрэмбла и большая чашка кофе. Кофе — это хорошо, на него вся надежда. Горячий. Крепкий до горечи. Сладкий. Дима делает несколько обжигающих глотков и расправляет затекшие плечи. От запаха еды мутит, и он уже собирается отказаться, но в итоге забирает тарелку. — Спасибо, — благодарность выходит сдавленно-мрачной. Подумав, он с остервенением вгрызается в еду. Голодным себя не ощущает, во всяком случае пока, но кто знает, что будет дальше. Отто выглядит спокойным. Интересно, благодаря маске профессионализма, или правда не переживает? Все-таки он знаком с Хольтом намного дольше… Тянет спросить, это нормально? Так часто бывает? Чем заканчивается? Но также он знает, что ван дер Хольт для других и ван дер Хольт для него отличаются друг от друга. Что толку узнавать, какой Август с другими? Каким был до него? Это его Август. Это их общие проблемы. Перекладывать ответственность на Отто Дима не собирается: тренировки были сугубо его идеей. Ему самому и расплачиваться. Он уже рассмотрел и запомнил каждый завиток рисунка на двери, изучил каждый сантиметр стен, отражающих свет постепенно тускнеющих ламп. Меряет шагами нежилое пространство. От стены до стены. Вдоль. Поперек. Наискосок. Тревога за Августа только растет. Сначала она напоминала занозу в сердце, потом — комок в солнечном сплетении, сейчас — словно плещется под сердцем, заполняя до краев, подступая к горлу. Дышать тяжело, на груди лежит бетонная плита невысказанной истерики. Но сорваться сейчас он не имеет права. Когда-нибудь потом, в другой жизни. Дима приоткрывает один глаз и видит фигуру рядом. Никак не удается сфокусировать зрение и нащупать очки, но он уже расплывается в улыбке и выдыхает: — Август… Рядом с ним всегда становится лучше. Нервы, внутреннее напряжение и дурацкие мысли присутствие Хольта убирает на раз, но и с физическими проявлениями — простудами, травмами — помогает справляться куда легче. Он, видимо, простыл, все тело ломит и ощущается разбитым. — Он не выходил, — силуэт отрицательно качает головой. Осознание обрушивается мгновенно: он просто отрубился тут, на диване, в ожидании, пока распахнется дверь спальни. А проснувшись, забыл о произошедшем, показалось, что это просто их обычное утро… позорище. — Я долго спал? — Дубин нашаривает съехавшие очки и водружает их на положенное место. Мир становится чуть четче, но контуры объектов плывут, сфокусироваться не получается. Обычно так зрение падает от крайней усталости и огромного недостатка сна, но сегодня, похоже, — от переживаний. — Несколько часов, — отвечает Отто. — Голоден? Дима отрицательно качает головой. Нет, голода он не чувствует. От одной мысли о еде тошнит. — Сколько сейчас времени? — До полуночи двадцать минут. Внутри все сжимается: пошли вторые сутки. — Пожалуйста, скажи, что там есть склад продуктов, о котором я просто не знаю… — Дима сцепляет руки в замок и стискивает пальцы. — Только маска. Насупленность телохранителя ощущается как грозовая туча. Хольт — это искрящее напряжение, апогей грозы, буйства стихии. Отто — темнота предгрозового, низкого, давящего неба. — Что с проводкой? — Чинят. Пока еще много работы, никаких прогнозов не дают. Диме всегда нравилась его профессия, но сейчас он бы не отказался быть электриком: сидеть без дела невыносимо. Однако сидеть приходится, и именно что без дела. Усталое тело манит возможность прилечь, но Дима не собирается идти у него на поводу — тогда он обязательно выключится. Будильник настроен звонить каждый будний день, его звонок не становится неожиданностью, но провоцирует новый всплеск липкой паники. Чем больше времени проходит, тем сложнее ему сдерживаться. Вместе с будильником Дубин отключает телефон. На завтрак от Отто приходится согласиться — он уже кожей ощущает неодобрение охранника, и это тот случай, когда проще принять неизбежное, чем объяснить, почему нет. Поэтому он послушно проглатывает бутерброды, заливает все это очередной кружкой кофе и застывает. Единственное, что он сейчас может — застыть в ожидании. Дима ждет. И он дождется. — Дим, ты охуел вконец?! — реальность просто выплевывает Игоря перед его глазами и нещадно трясет его за плечо. — Еще и телефон отключил! Чего расселся, идем на работу, у меня уже отмазки закончились — тебя второй день нет. — Я никуда не пойду, — спокойно отвечает Дубин. Другу он сейчас тоже совершенно не рад. — У тебя будут проблемы! Рапорт, выговор — как минимум. — Мне похуй, — роняет Дима в ответ. Гром замирает, хмурится и уточняет: — Тебя могут уволить. — Похуй. — Да что произошло-то?! Рассказывай немедленно! Отвечать нет никакого желания, к тому же ему действительно похуй. Похуй сейчас на все, кроме Августа. Впрочем, Грома его похуизм не останавливает, как никогда не останавливал. Напарник жестко встряхивает его за плечи, раз, второй, так, что зубы клацают, и добивается полного усталости и агрессии, но прямого взгляда в глаза. — Что случилось? — четко разделяя слова, повторяет он. — Вот там, — Дима кивает на дверь, переводя на нее взгляд, — мой любимый человек. Я никуда не уйду, пока не буду знать, что с ним все в порядке. Ни-ку-да. Мне похуй на все остальное, Игорь, понимаешь? Похуй на весь мир, кроме него. Я даже не знаю, жив ли он. Под конец голос садится. В этом страшно признаваться даже себе: он не уверен, жив ли Август. Кровь из носа — не причина отбросить коньки, но он-то знает, что со здоровьем ван дер Хольта все сложнее. Со стороны все видят только светящийся позвоночник. Экзотично, притягивает взгляды, пробуждает любопытство — не более. Наглый, самоуверенный, не испытывающий никаких проблем с движением, искрит — да что ему сделается? О крови знают всего несколько человек. О редких, но случающихся обмороках — еще меньше. Об угрозе жизни… — Так, ладно, я понял, — Игорь отпускает его плечи, садится радом и оценивающе рассматривает створки дверей. — А если… — Выбить не получится — десять сантиметров стали, закрывается механически изнутри. Срезать петли — тоже, ригели с двух сторон. — Не, ну вы, конечно, молодцы, то есть, если он там умрет, — Диму накрывает волной такой жгучей ярости, что Игорь отшатывается и поднимает руку в успокаивающем жесте, — эй-эй, я вообще-то помочь пытаюсь! Но это верх глупости — не оставить обходного пути. — Есть вторая дверь. Ее заклинило в закрытом состоянии, когда сгорела проводка. Ее скоро должны уже починить, наверное… Ее можно открыть снаружи программно. — О, это уже другое дело! — Игорь, — Дима обхватывает голову руками, до боли сжимая затылок, — Август там сам заперся. А он отличный программист. — Чините проводку, а я пока позвоню. — Гром поднимается и достает из кармана мобильник. — Есть у меня один еще более отличный программист на примете. — Это тот, о ком я думаю? — Дубин вскидывается. — Не понимаю, о чем ты, — звучит безмятежно в ответ. — И телефон включи. Телефон вываливает на него гору уведомлений, полных рекламной херни, сообщений от Прокопенко и самого Грома. И ни одного сообщения от Августа. Дима с удивлением обнаруживает, что день уже перевалил за середину. Вроде, недавно у него срабатывал будильник, недавно он выключал телефон, недавно у них с Хольтом было все потрясающе… Он жмурится от резко вспыхнувшего света ламп, — тех, уцелевших, из подключенных к внутренней сети и щитку. С этой минуты размазанное киселем время ускоряется. Внутренности скручивает тугим узлом все сильнее, кажется, будто еще чуть-чуть — и на нервной почве он сознание потеряет, отключится самым позорным образом. Ну уж нет. Не теперь, когда появился реальный шанс проникнуть в спальню, когда в коридорах то тут, то там раздается голос Игоря. Не то чтобы он полагался исключительно на напарника в любых делах, не полагался он и на Августа, хотя тут точно мог, — просто соскучился по движениям и звукам. Когда открывается дверь, Диме похуй, что происходит за его спиной, вломится сюда весь штат сотрудников или только половина, в голове стучит только одно: «Август!». И он спотыкается, видя неподвижно вытянувшееся на кровати тело в маске. Всегда ненавидел, когда Август лежал, как покойник, — это пугает. Сердце сдавливает такой невероятной болью, что невольно вспоминается зловещий образ из детских сказок — «сердце разорвалось». Он художник, он привык мыслить образами, и эта визуализация врывалась в детское сознание без спроса: как сердце изнутри рвется на мелкие клочки… А сейчас и визуализировать нет смысла — он это чувствует. Август снимает маску и садится на кровати. Хмурый, измазанный засохшей кровью так, словно его били, заторможенный, но окончательно и бесповоротно живой. — Вы совсем охуели, что ли?! — мужчина фокусирует на них затуманенный взгляд и встает. Вроде, бодро, но тут же пошатывается и хватается за спинку кровати. У Димы подламываются колени. Наверное, стоило бы вызывать медиков, но он оглядывается на Грома и Отто и понимает: единственное, чего он хочет — остаться вдвоем с Хольтом. — Да тут еще вопрос, кто охуел, — усмехается Гром, и Диме хочется его пнуть в лодыжку. Он любит своего друга и благодарен за помощь с вскрытием их спальни, но охуел тут однозначно сам Игорь. Да, Игорь и Август недолюбливают друг друга, и обычно Дима старается не вмешиваться — сами разберутся. Они нужны ему оба. И они об этом знают. Но сейчас Августу плохо, и рациональные доводы отступают перед потребностью защищать. — Что за прикол с бункером? На Диму посмотри, все ок? Че происходит-то?! И Август смотрит на Диму. Долго. Тяжело. Болезненно. Не мигая. А потом отводит взгляд, переводя его на Игоря: — Дима спит с Отто. Сзади раздается сдавленное «What?!» У Дубина весь мир перед глазами рушится. Покрывается серебристыми точками на периферии — точно сейчас в обморок грохнется. Ему не послышалось?! — Ты спишь с Отто? — недоуменно переспрашивает напарник. — Естественно, я не сплю с Отто! — возмущение помогает удержаться на ногах. — Август, что за бред ты несешь?! — Ты сам сказал, — Хольт не смотрит уже ни на кого. — Два. Ебаных. Месяца, — рявкает он и вытирает тыльной стороной ладони капли крови на верхней губе. Сраный Боже. Август думает, что он изменяет? Так долго? С его доверенным лицом? Парень вспоминает их разговор и бледнеет. Боже, он ведь действительно мог так подумать — видел их взмыленных и взъерошенных, а Дубин еще рубашку Отто помогал застегивать и от прямого ответа уклонился. При этом Август никого током не шибанул, не врезал, Отто не уволил — просто ушел, чтобы не навредить… — Август… — он делает шаг навстречу, но останавливается, видя, как тот инстинктивно отшатывается и сильнее стискивает спинку кровати. — Я никогда не изменял тебе. Мы тренировались. Проверь хотя бы камеры… — Я никогда не унижал тебя слежкой! — вскидывается Хольт. Упрямый любимый придурок, Господи. Как вырулить-то из этого всего теперь. Игорь с Отто еще, как в кино, за всем наблюдают. Вдвоем, наедине, они бы гораздо быстрее разобрались. Августу требуется время, чтобы перестроиться на новую реальность, чтобы принять ее, включить голову. Два дня он варился в этом пиздеце один, уверенный, что его предали два близких человека… Сейчас новая проводка полетит к хуям, и Хольт просто сгорит — пятен крови и так прибавилось за эти дни. Без сил и еды. Блядь. Немую сцену прерывает включившийся телевизор. Огромная плазма в половину стены загорается сама собой, и все могут наблюдать их последнюю тренировку с Отто. Ну, не так уж и плохо… Дима морщится: а вот от этого удара у него до сих пор челюсть ноет. Хольт, до этого не сводивший взгляда с экрана, прожигает телохранителя настолько гневным взглядом, что даже Диме не по себе. Ох, такое он вряд ли простит… Кадры сменяются, показывая события, которые Август застал лично — как Дубин поправляет чужую рубашку, — и заставляя хмурится: это, и правда, выглядит как-то слишком. Ролик обрывается на заставке с подмигивающей Марго, показывающей знак «V». Для Димы вмешательство Разумовского не стало новостью, а вот ван дер Хольт медленно поворачивается к Игорю и рычит: — Ты сдал коды от нашего дома Разумовскому?! — Август, это я во всем виноват. Я разрешил Игорю привлечь Разумовского. Я с ума сходил от беспокойства. — Дима тяжело вздыхает, не зная, куда смотреть: то ли в пол, то ли на злого Хольта. — Я не знал ничего о тебе два дня… Прости меня. — Какие два дня?! — этот взгляд царапает кожу. Диме хочется сгрести Августа в охапку и сбивчиво шептать извинения в плечо, потому что, по сути, все началось с Диминого дурацкого желания скрыть тренировки. Поговори он откровенно с Августом с самого начала — все было бы в порядке. — Пока ты тут прохлаждался, Дима на вся и все забил, под твоей дверью двое суток сидел! Ты, конечно, семья для Димы, но он — часть моей семьи. Поэтому я буду вмешиваться так, как считаю нужным это делать, смирись, — встревает Гром. Дима дыхание задерживает. Игорь, ты нашел время для отповедей! Хольт и так еле на ногах стоит. Если он сейчас взорвется… А он может взорваться — по глазам видно, что тот и так на грани. — Август, это моя вина, — твердо повторяет он, стиснув зубы. Диме не удается идентифицировать природу последовавшего за его репликой взгляда, но, по крайней мере, ван дер Хольт смотрит на него, а не на Игоря. Значит, перепалки и новых эмоциональных вспышек, возможно, получится избежать. — Оставьте нас. Этот человек привык приказывать. Он просто роняет слова в пространство, не удостаивая окружающих взглядом. Его приказы обычно исполняются неукоснительно, и Дима готов мысленно взмолиться Игорю: не докапывайся до формулировок, хоть сейчас, пожалуйста. Он не знает, где там у напарника проходят границы допустимого, но чувствует колоссальное облегчение, когда тот просто молча выходит вместе с Отто. Наконец-то, они наедине… и ему страшно. Страшно приблизиться. Август выглядит таким разобранным, кажется, развалится от одного легкого прикосновения. Сердце екает, когда мужчина отлипает, наконец от кровати. Пальцы разжимают спинку, все это время служившую точкой опоры, а плечи опускаются еще ниже. Дима представляет эту боль, от нее у самого лопатки ноют. Август не выставляет барьеры перед ним, но и движение начинает не в его сторону, а в сторону ноутбука. — Мы теперь будем так? На расстоянии. Далеко друг от друга, даже когда нам плохо, и мы нуждаемся друг в друге? Озвучить эти мысли вслух он не решается. Очень страшно услышать положительный ответ. Хольт медленно доползает до рабочего стола и стоит, оперевшись обеими руками в столешницу. За эти полдюжины шагов у него даже дыхание сбилось. — Нет, — он отрицательно качает головой. Август кладет ладонь на крышку ноутбука. На мгновение его тело напрягается, протез вспыхивает ярким светом, а ноутбук взрывается фейерверком ослепительных искр. В воздухе пахнет паленой проводкой. Дима наблюдает, как Август сжигает электронные часы и коммуникатор. С каждой вспышкой выглядит — и чувствует себя, явно, — все хуже, однако выражение этого стального упрямства на лице прекрасно знакомо. Пока не закончит — бесполезно останавливать, с ног свалится, но не остановится. — Август, ты злишься? Что ты делаешь? — Дима не выдерживает. Сейчас подойдет, и пусть его хуячит током. Невыносимо смотреть, как Хольт ушатывает себя все больше. — Выключаю Разумовского. Телевизор приходится сжигать двумя руками. Дима удивлен, что на него вообще хватает заряда, но, ничего, дымится и искрит, как миленький. Августа штормит. Невооруженным взглядом видно, как он покачивается, но оборачивается к нему всем корпусом и поднимает усталый взгляд: — Иди сюда. О таком точно не нужно просить дважды — Дима влетает в его объятия с разбега, сразу стискивая лопатки и не давая потерять равновесие. За последние дни, за сегодняшний вечер он испытал столько изматывающих эмоций, что хочется разреветься от напряжения, когда на его плечи опускаются длинные руки. Пальцы зарываются в волосы и поглаживают основание черепа. Знакомый, родной, успокаивающий жест — Август так всегда делает, когда нужно поддержать и помочь ему. Дима сминает пальцами пиджак, суставами чувствуя близкий гул протеза, и нервно шепчет в ухо: — Прости меня, прости, пожалуйста… Я никогда, слышишь, никогда с тобой так не поступлю. — Я был уверен, что потерял тебя… — надтреснутый голос сжимает сердце в тиски. — Я так боялся потерять тебя эти дни. — Дима прижимается сильнее. — Мог бы — самого Дьявола позвал, не то что Разумовского! Прости за коды. — Похуй, — после секундного раздумья говорит Хольт. — Перепишем. Я не хотел тебя пугать. Просто не мог оставаться рядом. Правда прошло два дня? — Да. — Я не почувствовал. По моим внутренним прошло… ну, часов семь. Наверное, отключался часто. — Август склоняется, прижимается на несколько секунд лбом к макушке и распрямляется. — Нужно умыться. Отклеиться от Хольта сложно, но Дима и не собирается отпускать его до конца. Крепко стискивая талию, он доводит Августа до ванной и наблюдает, как тот, отфыркиваясь, смывает засохшую кровь с кожи. — Позвать врачей? Хольт отрицательно качает головой, разглядывая себя в зеркало. — Я в норме. Просто устал. — Конечно, ты два дня не ел… Скажи хотя бы, что ты нормально пил? Дима тянет с Хольтовских плеч окровавленный пиджак, расстегивает рубашку, помогает избавиться от брюк и кутает его в мягкий халат. И смотрит с сомнением на оставшиеся носки с подтяжками. Он обожает эту странную конструкцию, эти ноги, обожает снимать эти ремешки и растирать следы от них. Но сейчас даже мысли о возбуждении не хочется себе позволять. То, что у них обоих внутри, намного острее и важнее телесного, а самому телу сейчас требуется уход и забота… — Пил пару раз, — голос Августа звучит неуверенно. Дима хмурится. То есть, может, и пары не было? — Для двух дней точно мало, — со вздохом соглашается он. — Люблю тебя, — руки сами нащупывают полы халата и ныряют внутрь, стискивая тонкую талию. — До безумия люблю. До дрожи в коленях. Но сейчас тебе нужно поесть. И пить. Обещай, что не запрешься. Я знаю, что мы еще не все обсудили, но сейчас… Сейчас — невыносимо. От любви, которая хлещет из него, как из рваной раны. От страха за жизнь и самочувствие Хольта. От чувства вины, сдавливающего стальной рукой все внутренности. От нежности, которой нет конца… — Смешнее всего, что я не голоден. Да и пить не особо хочу, — Август дробно вздыхает, подаваясь навстречу и мягко целуя в висок. — Я никуда не денусь. Успокоившийся Август выглядит бодрее. Все еще немного хмур и сумрачен, дезориентирован, но молниями не ударит и в обморок не упадет. Дима оставляет его в кровати, поплотнее запахивая халат на груди, и заставляет себя не оглядываться каждый шаг. В коридоре он ожидает застать привычную пустоту, но натыкается на Игоря и Отто. Сидят в разных концах дивана и делают вид, что так и положено. Объясняться с обоими нет ни времени, ни сил, но придется. — Игорь, спасибо. И Сергею спасибо передай. Я бы, наверное, все еще тут сидел. Я завтра приду на работу. Гром усмехается: — Завтра суббота, так что сиди дома. И Федору Ивановичу ответь — это он твой зад два дня перед Архиповой прикрывал. Если легенды не совпадут, таких люлей огребешь. Ох. А вот перед Прокопенко стыдно. Несмотря на то, что об их отношениях с Августом давно все знали, и, наверное, гораздо раньше, чем они стали жить вместе, Федор Иванович заботился о нем всегда, с первого дня работы в участке… Извиняться ему предстояло еще долго. Дима виновато улыбается и кивает. Все равно единственное, что его сейчас интересует — Август. И у них есть еще целых два дня наедине. — С тренировками пока перерыв, — Дима разводит руками, поворачиваясь к Отто. Обманывать Августа он больше не собирается. Ничто не стоит таких потрясений. Будет против — он обойдется без тренировок. — Спасибо, я многому научился. — Что ж там за тренировки такие волшебные, — хмыкает Игорь. — Я тебе потом покажу, — Дима усмехается и говорит уже напрямую: — Игорь, вали домой, пожалуйста. Не до тебя сейчас. — Да знаю я, знаю, целоваться со своей электростанцией будете, пока снова проводку не спалите. — Он — моя семья. Смирись, — Дима возвращает напарнику его же фразу. — Я в процессе. Игорь пожимает на прощание руку ему и Отто и исчезает. Прогонять телохранителя от двери Августа — не слишком логично. Но он так же два дня торчал рядом. У него вообще бывают выходные?.. И так же был сейчас лишним. Впрочем, Отто оказывается понятливее Игоря и поднимается сам: — Уже валю. А это вам точно пригодится, — он кивает в сторону стола. Концентрация, конечно, у него сейчас ни к черту. Тоже мне, старший лейтенант полиции Санкт-Петербурга. Не заметить тележку с едой — постараться надо. А там самое нужное — упаковка минералки, какие-то дымящиеся тарелки под клошерами, фрукты… Ему еще учиться и учиться. Дима сам себя считал внимательным человеком, но заказать заранее еду у поваров ему даже в голову не пришло. Хотя так логично было бы, особенно на второй-то день. — Спасибо. Август ждет его под одеялом, такой расслабленный и домашний в этом халате. Только Дима видит, что эта расслабленность — мнимая. Других бы ввело в заблуждение, но не его — он сразу замечает напряженные плечи, резкую складку между бровей, нервные пальцы. Он протягивает Хольту бутылку воды и думает, не придется ли его уговаривать пить и есть, но тот при виде еды оживляется сам. Делает несколько крупных глотков, отставляет бутылку и садится. Похоже, чувствуют они себя одинаково: есть не хочется, но стоит увидеть и почувствовать запах еды, как просыпается звериный голод. По крайней мере, у Димы аж желудок сводит, даже когда он уже ест. Еда заканчивается очень быстро, и за это Дима благодарен тоже. Все сейчас кажется препятствием между ним и Августом. Он торопится, словно можно опоздать поговорить, опоздать обнять, хотя сейчас — уже не страшно, но призрак неслучившейся потери еще не оставляет в покое. И не его одного; Хольт торопится тоже — вытягивается на кровати, откидывает одеяло. (И носки свои невыносимые снял в его отсутствие.) Осталось разве что распихать бутылки с водой под подушки, чтобы не вылезать из постели примерно никогда, и лечь рядом. Август привлекает его к себе, целует в макушку и просит: — Расскажи мне про тренировки. — Ты не допускаешь меня до своих тренировок. Я сколько раз просил... — Дима растягивает ворот халата, обнажает плечо и прижимается к нему щекой. Кожа к коже всегда лучше. Ближе. Теплее. — Я не думал, что для тебя это настолько важно. — Пальцы Августа скользят по шее, поднимаются к макушке, нежно ерошат волосы и стягивают очки. Дима улыбается, да, он частенько про них забывает. Носит всю жизнь и привык настолько, что спать в них может. И об этом никогда не забывает ван дер Хольт, установивший для них специальные полочки с обеих сторон кровати. — Это опасно, а я не хочу подвергать тебя опасности. Это же не просто тренировка, я сливаю энергию. Думаю, ты еще ни разу не видел полной силы моего заряда… — Так покажи! Ты же вообще меня не подпускаешь! Это важная часть твоей жизни, Август, я хочу быть тебе полезным. Если что-то случится с твоим тренером? С тобой? Я буду бесполезен тебе. — Дима… — Август тянет его рубашку и джемпер вверх, задирая их до лопаток и медленно гладит спину. Остается только сожалеть, что не догадался раздеться; а еще — развязать пояс, распахнуть халат. И все это — его. Весь невероятный Август ван дер Хольт. — Что значит бесполезен? Любовь — это не про пользу. Но, хорошо, тебе хочется быть полезным? И ты считаешь, что ты не приносишь мне пользы без тренировок?.. Правда? — Нет. Просто хочу быть полезным во всем. Не знаю, как объяснить. — Он хмурится и садится, доставая воду и протягивая бутылку. Хольт приподнимается на подушках и пьет так сосредоточенно, словно от этого вся его жизнь зависит. — Может, мы просто не будем это обсуждать? — жалобно спрашивает Дима, тоже делая несколько глотков. — Не соображаю ничего. Прости, что скрывал от тебя. Знал бы, что вот так получится… Когда они откладывают бутылки, Хольт молча тянет его за запястье, и Дима подчиняется его рукам. Перекидывает ногу через бедра и садится сверху. Август стягивает с него джемпер, расстегивает рубашку, высвобождает руки из рукавов, не отводя глаз, и невозможно медленно ласкает предплечья и плечи. По всему телу уже бегают мурашки, когда звучит, наконец, задумчивое: — Мы, конечно, можем не обсуждать, но из этого не выйдет ничего хорошего в итоге. Скажи, ты воспринимаешь меня в концепте пользы? — Ты нашел не лучший способ сосредоточить меня на разговоре, — Дима смеется. — Конечно, нет. — Вот и я тебя — тоже. Думаю, в этом и дело… не польза. Что-то другое? — Август вопросительно смотрит, кажется, в самую душу. — Я хочу защищать тебя. Быть частью всех аспектов твоей жизни, — слова произносятся с трудом, медленно и неуверенно. Только договорив, он осознает, что именно это — правильно. Мужчина накрывает ладонями его спину и мягко привлекает в объятия. Дима распластывается сверху, чувствуя, как на спину наваливается тяжесть одеяла. — Ты и есть моя жизнь, — тихо шепчет Хольт. — Вся моя жизнь. Дима прижимается губами к колючей щеке. От такого признания кружится голова, но все страхи улетучиваются в мгновение ока. Чего можно бояться с мужчиной, который считает его своей жизнью? — Я хочу зайти, такой красивый, и уложить твоего тренера в пару ударов, чтобы ты восхищался мной, — он трется губами о щетину. Это новое для них с Августом. Дима и щетину иногда носит, и усы как-то отращивал, а вот ван дер Хольт всегда гладко был выбрит. Он неторопливо ведет языком по жестким волоскам и запечатлевает целомудренный поцелуй в уголке губ. — Ты и так красивый. Невероятный. Ты хочешь, чтобы я восхищался? Я делаю это каждый день. Я счастлив, что тебя окружают тупые, слепые и глухие люди — сами того не осознавая, они предоставили мне шанс увести у всех из-под носа такого нереального мужчину, — мурлычет Хольт, но серьезнеет. — Я не хочу бить тебя. Понимаешь? — Но оно же не всерьез? — Дима приподнимается и смотрит в глаза Августу. Такой причины он точно не ожидал. Тренировки, спарринг — это же естественно. И, кроме очевидных уже причин выебнуться перед Хольтом и защитить его же от всего на свете, есть еще одна — страшно интересно. Интересно посмотреть на него в бою, посмотреть, как он движется, как думает, какие решения принимает. — Это же не агрессия. Это еще и способ узнать друг друга лучше. Я совсем не знаю эту сторону тебя… — А боль — все равно настоящая. — Август проводит пальцами по тому месту, куда прилетел хук Отто в последний раз. Новый плюс в пользу ежедневного бритья — прикосновения ближе, острее и чувственнее. — Болит еще? — Немного, — Дима отвечает откровенно. — Август, только, пожалуйста, не психуй, но я многому научился за это время. Я хочу защищать тебя, правда, но я недостаточно силен для этого, ты бы видел меня после первых тренировок… Ты тогда в Амстердам улетел, я думал просто попробовать свои силы, а потом поговорить с тобой еще раз, поэтому попросил Отто. В итоге я протер собой, наверное, каждый сантиметр твоего спортзала. Отто тогда сказал, что ты бьешь сильнее. А у меня к твоему возвращению только синяки сошли… И я решил чего-то достичь, прежде чем говорить тебе. Выебнуться хотелось, — Дима усмехается. Август мрачный до невозможности. Мрачнее тучи, мрачнее грозового неба, наэлектризован, как наступающая гроза. Тьма, пришедшая со Средиземного моря. — Прости, — шепчет Дима, покрывая торопливыми поцелуями любимое лицо. Прикусывает губами напряженно-изогнутые брови, прижимается к сомкнутым векам, ласкает напряженную челюсть. — Не злись, пожалуйста. — Я… — начинает Хольт и замолкает. — Это очень сложно объяснить. И я не думаю, что нужно. — Мне важно знать, расскажи мне. От мысли, что они могут проговорить все, — тепло. Хольт злится? Они с этим разберутся. Обижен? Они найдут решение. «Мы все можем решить вместе», — так и хочется сказать, но давить нет никакого желания, поэтому он просто прижимается лбом ко лбу и замирает, ожидания решения Августа. — Я давно заметил, что вы с Отто общаетесь. Особенно во время совещаний, когда я занят… — Август улыбается. — Не знаю, что меня накрыло. Раскрасневшиеся, взъерошенные, довольные, ты ему рубашку поправляешь и отрицаешь… Не знаю, что. Если бы ты сказал, что вы отжимались на скорость, я бы поверил. Если бы ты сказал хоть что-то. Прости, в кабинете я неправильно выразился. И вот к чему это все привело. — Результат мне нравится, — Дима смеется в висок. — А процесс не очень. Я не знал, что делать. — Я злюсь, Дим. Не на обман уже — на синяки твои злюсь. И ревную, — Август стискивает руки на его талии и хмурится. — У нас правда ничего не было. Совсем ничего. — Я знаю. — Ладони выписывают мягкие круги по пояснице. От простой, но такой нужной ласки — только плавиться. То, что между ними сейчас происходит, очень важно. Стоили ли его нервы такого результата? Конечно. Стоили ли нервы Августа? Нет, этого можно было бы избежать. Поэтому очень понятно вот это «на синяки твои злюсь» — сложно объяснить, но легко почувствовать. — Это про другое. — Расскажешь? — Я не позволяю себе ударить тебя, для меня это слишком. А Отто это позволено. Я знаю, что само ощущение иррационально, ты не знал, потому что я никогда не говорил тебе, но я пока не могу справиться с этими эмоциями. — Тебе не нужно справляться одному. Тебе никогда не понадобится больше справляться одному. Дима кладет пальцы в основание черепа и легонько сдавливает протез и рубцовую ткань вокруг. — Любое прикосновение к тебе, любое твое прикосновение — это возможность узнать тебя лучше. Какой ты, Август. Тренировка с Отто — просто тренировка. Желание стать сильнее для тебя. Он на мгновение вжимается бедрами в живот и встает. Его самого штормит, эмоции и чувства бьют через край. Кажется, умрет сейчас, если не найдет им выхода. Август смотрит такими же шальными глазами, как он снимает штаны, молча позволяет содрать с себя халат и только откидывает одеяло. Дима вытягивается сверху, прижимается всем телом и накрывает обоих с головой. Вот так, Август. Никто нам больше не нужен. — Я так тебя люблю, — шепчет Хольт. — Больше всего на свете, больше жизни. Дима нащупывает губами на Хольтовской шее шрамы. Когда-то к ним страшно было прикоснуться, причинить боль, но сейчас это все — его. Все горячее тело рядом — его. Основная часть шрамов на спине, и взаимодействие с ними — особая история, целый ритуал. Но с одной стороны шеи рубцы доходят до ключицы, — открытые, беззащитные, — и он прикусывает их, жадно целует скомканную кожу, царапает зубами, толкается языком в бесплодной попытке разгладить заломы. Август тихо стонет и подается навстречу, поворачивая голову набок, открывая полный доступ к своей прекрасной шее. Дима плавится, кипит, растекается от этих стонов, от их близости. — Ты — самое дорогое, что у меня есть. Рваный шепот ван дер Хольта разъебывает окончательно. Захлебываясь воздухом, Дима вжимается лбом в основание шеи и признается: — Я сейчас расплачусь… Август гладит его длинными успокаивающими движениями. Макушка, затылок, а дальше вдоль хребта до самого копчика. Дима не замечает, когда щеки становятся мокрыми, замечает только, когда слышит всхлип и понимает, что это — его собственный. — Димочка… — Август ерошит губами волосы. — Родной. От этого все внутренности скручивает. — Ави… — Два слога — один выдох. Коротко. Нежно. Болезненно. Пронзительно. Дима собирает языком соленую влагу с шеи, и — повторяет: — Ави. Грудь Августа ходит ходуном, дыхание такое шумное, словно кузнечные меха под ухом работают. Он приподнимает голову и тут же чувствует обжигающий язык на своей щеке. Август сцеловывает с него боль, страх, чувство вины и натянутые нервы, жадно вгрызается в его губы, терзает рот, пока Дима окончательно не теряет все ориентиры. В голове — блаженная пустота. Когда сознание проясняется, не получается понять, отключился ли он, заснул или потерял сознание. Хольта хочется рассмотреть, но без очков он способен видеть только очертания профиля в тусклом свете позвоночника. Его личный ночник. Дима целует закрытые веки и ощущает влагу на ресницах. Похоже, плакал не он один. Простого «люблю» уже слишком мало. Август дышит размеренно и ровно. Обычно настолько спокоен он только во время сна, но сейчас Дима нутром чувствует, что он не спит, и дело совсем не в позвоночнике. За эти часы вместе они стали намного ближе. Гораздо ближе, чем были раньше. Гораздо ближе, чем вообще можно было представить. Вплавились друг в друга. Сейчас — время безвременья для них двоих. Неизвестно, сколько они так лежат, минуты или часы, главное, что обоим хорошо. Какие-то отголоски эмоций еще бушуют в крови словно остаточный заряд энергии позвоночника. Пусть он не видел полноценного удара, но эти мелкие молнии, похожие на статику, представляет прекрасно. И любит их тоже, потому что они — неотъемлемая часть Августа. — Я придумаю, как организовать наши тренировки. И я не против, если ты хочешь продолжать тренироваться с Отто. Август нарушает тишину между ними, но не равновесие. Конечно, в их жизни еще будут ссоры, будут не только взлеты, но и падения. Но сейчас Август готов поступиться своими убеждениями ради него, а сам Дима готов отказаться от идеи тренировок не только с Отто, но и с Хольтом, если тому некомфортно. Хотя ему самому все еще чертовски хочется! — Если мы сможем тренироваться вместе, никакой другой спарринг-партнер мне больше не понадобится, — парень улыбается. — Но ты должен понимать, что от электричества спасает не физическая подготовка, а специальный костюм. А вот этот Хольт уже серьезен, и Дима так же серьезно кивает в ответ — не время переводить все в шутку. Честно говоря, такая мысль ему в голову не приходила. Он полагал, что стоит стать сильнее, как все сразу сложится само, но Август прав — его тренировки не про победу, они про возможность стравливать энергию. Для его мужчины это жизненно необходимо, а значит, он сделает все, чтобы помочь. Август удовлетворенно кивает спустя пару секунд, садится и вылавливает две бутылки из-под подушек. Дима неохотно отлипает от постели и тоже садится. Уж если ван дер Хольт настолько сознателен, чтобы восполнять потерю влаги, то ему точно отставать не стоит. Вода давно стала теплой то ли от температуры в спальне, то ли от тепла их тел. Скоро она вообще закончится, скоро они снова почувствуют голод, и придется разорвать эту бесконечность для них двоих. Сейчас перспектива кажется смерти подобной, но пока она так далеко, — а об остальном они подумают когда-нибудь. Август сбрасывает бутылки на пол и с тихим стоном перекатывается на живот, вытягиваясь и зарываясь носом в подушки. Ох. Это запрещенный прием. Когда они только стали ночевать вместе, Август всегда спал на спине. Дима почти что физически ощущал его дискомфорт — выпуклый протез создавал пусть небольшой, но заметный, дополнительный изгиб всего тела, отличный от естественного анатомического. А в сочетании с отложенной реакцией пробуждения на прикосновения и звуки… выглядело пугающе. Со временем он узнал, что Хольт привык спать так с постоперационных периодов, у него имелись специальные матрасы с прорезями в нужных местах, поэтому он не чувствовал дискомфорта и на обычных. С ним он быстро полюбил спать на боку, раскидывать руки и ноги по кровати и по его собственному, Диминому, телу, — и это было так сладостно, как и почти вся их вся совместная жизнь. Но на животе он не спал почти никогда, а Дима обожал его спину. Довольно долго пришлось доказывать, что протез его не отталкивает, что шрамы — это нормально, они просто часть тела Августа, и Дима любит их тоже. Он не теряет времени: вытягивается рядом и вжимается лицом в измятую кожу. Когда-то протез бил его легкими разрядами — Диме пришлось привыкать к этому, к тому, что местами Хольт острый и жесткий, что высокотехнологичный металл часто намного холоднее, и совершенно ледяной в холодное время года… Иногда казалось, что протез — дикий зверек, и со временем его удалось «приручить». Август стал стабильнее и спокойнее с ним рядом, но протез вполне мог шандарахнуть током, сжечь всю проводку и не только дома. И все-таки рядом с Августом ван дер Хольтом он не просто не боялся ничего — ему ничего не грозило. Август сожжет весь мир вокруг, себя, но не его. Ни разу его молнии не причинили сколь-нибудь существенного вреда Диме. А позвоночник и вовсе стал считать его «своим», оставаясь максимально расслабленным рядом. Для Августа он был своим. Конечно, для Августа. «Больше всего на свете», «больше жизни», — воспоминания вспыхивают в голове яркими вспышками, и Дима прижимается губами к шрамам. Он тоже любит Августа больше всего на свете. И — больше жизни. В случае опасности он без раздумий пожертвует собой, если это поможет спасти его. — Моя любовь к тебе глубже океана… — прошептать почти беззвучно, цепляя губами нежную кожу там, где она превращается в прибой шрамов. — Я чувствую, — шепотом отзывается Август. Дима запечатлевает нежный поцелуй в центре расслабленной ладони, замирает на мгновение и решительно встает. Когда, если не сейчас? — Август, я хочу кое-что сказать. — Дима садится на край кровати и нервно сжимает кожаный переплет. — Ты не мог бы повернуться? Хольт немедленно перекатывается на спину и садится. Взгляд становится настороженным, напряженным, сосредоточенным. Он подгибает под себя ногу, подтягивая руками за лодыжку, двигается чуть ближе, но оставляет между ними пространство, словно не настаивая на своем присутствии в Диминой жизни. Сам Дима уверенно придвигается ближе, чтобы касаться его бедром, создавая точку соприкосновения, и поднимает прямой взгляд. — Я хотел сделать это совершенно иначе… Чтобы было красиво и торжественно. Тебе под стать, но… Я не хочу тебя отпускать. Никогда. Я хочу провести с тобой всю жизнь. — Дима делает секундную паузу, набирает полные легкие воздуха и выпаливает почти скороговоркой: — Выходи за меня? Внутри беснуется смерч. Сегодняшний длинный вечер, переполнивший обоих одуряющей нежностью, казалось бы, должен был успокоить все переживания предыдущих дней, но в итоге эмоции разгоняются от нуля до сотни за несколько секунд. Сейчас начнет трясти. Собственная идея уже не кажется такой хорошей. Нет, он не сомневается в том, что предложил Августу. Но хотел же какой-то сногсшибательно красивый вечер в каком-то интересном месте, тайно от Хольта приобрел потрясающий смокинг глубокого синего цвета за такую невероятную сумму, что голова кружилась от одного воспоминания о количестве нулей, — и в нем он наконец-то выглядел равным Августу ван дер Хольту… И вот они здесь: почти не спали двое суток, отпаивают друг друга от обезвоживания, мешки под глазами, трусы вместо смокинга и совершенно шокированный Хольт. Который молчит. — Август, — слова царапают гортань хуже кашля, — если ты… — Я согласен, — быстро говорит мужчина. — Да, Дима. Да, — повторяет он с нажимом, а потом привстает, склоняется и целует его. От поцелуя словно током пробивает. Уж это он на себе испытывал и знает точно. Дима сгребает одной рукой шею, впивается пальцами в протез и целует, пока в легких не заканчивается воздух. Ему показалось, или Хольт ответил «да»? — Ты выглядишь так, словно ожидал другого ответа! Хольт смеется, и его наконец отпускает. С ума сойти, он сделал предложение Августу, а тот согласился. Святые угодники. — Конечно, я боялся, что ты откажешься. Не представляю, что бы я тогда делал... У меня нет кольца, но у меня есть лучше — рисунок кольца! — Дима протягивает Августу блокнот. Один из тех, что дарил ему Август в самом начале отношений, его любимый, ждавший особого случая. И дождался. — Посмотришь? — Такое для меня мог сделать только ты…— Хольт забирается в постель. — Иди сюда. Хочу, чтобы ты был рядом. «Теперь я буду рядом всю жизнь», — думает Дима, устраиваясь поудобнее в объятиях будущего мужа. Казалось бы, в их жизни ничего особо не изменилось, но близость чувствуется еще острее, хотя куда уж… — Охуеть. Хольт касается пальцами страницы, словно не верит своим глазам. — Там есть еще один разворот. — Сердце под теплой кожей бьется быстрее обычного. — Я так и не смог выбрать. Если ничего не понравится, я нарисую еще. Для тебя — самое лучшее. — Самое лучшее рядом со мной, — серьезно отвечает Август. Сильные пальцы на мгновение стискивают плечо до боли, но Дима даже среагировать не успевает. Он не считал, сколько в итоге получилось колец, наверное, несколько дюжин. И ни одно не было идеальным для Августа, а Диме хотелось именно идеала. Только вот Хольту поебать на все идеалы, больше всего он ценил то, что Дима для него делал. На любое, даже самое мелкое действие или слово, всегда раздавалось искреннее «спасибо», частенько подкрепляемое поцелуем. Сейчас Август рассматривает даже те кольца, которые не заслуживают его пристального внимания. Что-то обозначено несколькими штрихами, накидано идеей и оставлено незавершенным, — замысел разонравился. Многие кольца остались на уровне эскиза, некоторые прорабатывались часами, до мельчайших деталей, но ван дер Хольт рассматривает каждое. Немного штормит. Сказывается полный эмоций день, и Дима моргает, подвисая. — Я нарисую еще. Если Августу не понравится ни одно из колец, это точно не проблема — будет рисовать, пока они не найдут то самое. — Не понадобится, — Хольт целует его в макушку. — Я из этих половину бы носил. Но больше всего мне нравится вот это. Дима прослеживает взглядом за пальцем, коротким ногтем упирающимся в бумагу под рисунком, и счастливо вздыхает — это кольцо и для него одно из самых красивых. И прекрасно будет смотреться на руках Хольта. Парень накрывает пальцы своими, притягивает кисть к себе и целует основание безымянного пальца, где будет носить кольцо, сделанное по его эскизу, его же будущий муж. «С ума сойти», — думает он, а вслух произносит: — Люблю тебя. Неважно, что за последний день эти слова звучат, возможно, слишком часто — плевать. Они текут сегодня по венам. Улыбка Августа озаряет комнату. Уставший, но однозначно счастливый, он отстраняется только для того чтобы сунуть скетчбук под подушки, и заключает его в кольцо рук. — Я тоже люблю тебя. Организм настойчиво намекает, что их невероятный вечер подошел к концу. Августа тоже срубает, им обоим необходим отдых, но безумно не хочется терять ни одного совместного мгновения — от этой мысли Дима чувствует себя почти несчастным. Хольт, словно что-то почувствовав, притягивает ближе, гладит, — и он расслабляется. Какое, к черту, терять, все только начинается!***
После душа, как ни странно, чувствуется не бодрость, а блаженная нега. Рукава Хольтовского халата непривычно длинные и цепляются за пальцы. Можно было надеть свой, конечно, но его — слаще. Тем более что Хольт куда-то резко засобирался с утра, а Дима искренне полагал, что ближайшие два дня они не покинут их спальню. Зачем, если все могут доставить сюда? — Не смотри так, обещаю — полчаса! Закажи пока завтрак, я очень голоден. И вот этот мужчина обзывал его трудоголиком?! И все равно нет никаких сил на него злиться, такого свежего, гладко выбритого, уже с идеальной укладкой и в наполовину застегнутой рубашке. Дима сминает ее пальцами чуть ниже ворота, — ничего, его сотрудники переживут! Вообще, похоже, Хольт идет раздавать пиздюлей за историю с Игорем и Разумовским… Очень хочется вмешаться, потому что неизвестно еще, сколько бы тут валялся окровавленный Хольт, выпавший из реальности, но это не его сотрудники. О гуманности надо было думать вчера и самому отдавать распоряжения. Хольт никому и слова бы не сказал, если бы они разнесли дом по Диминому приказу — он давно заметил, что его слушают так же беспрекословно, как самого ван дер Хольта. Но то, что приперся какой-то настырный хрен с горы и в компании Отто пошел распоряжаться… «Все волновались за тебя, дубина ты голландская!» — с любовью думает он, тянет за рубашку к себе и вовлекает в такой поцелуй, чтобы все мысли из головы выбить. Похоже, у него получается, потому что Август смотрит на него расфокусированным и немного сумасшедшим взглядом. Дима победно улыбается, отводит взгляд и медленно, сосредоточенно застегивает на нем рубашку. Разглаживает заломы, поправляет воротничок и снова поднимает взгляд. — Не зверствуй. — Суд Линча не запланирован, — серьезно отвечает Август. Это можно считать победой, потому что к ван дер Хольтовскому неудовольствию у всех, похоже, уже выработалась резистентность. Можно, конечно, раздразнить его еще больше, чтобы ноги подкашивались, но у Димы тоже есть, чем заняться в ожидании. Ювелир у него давно был на примете, а теперь можно заказать кольцо. Хочется как можно скорее надеть его Августу на палец. — Опоздаешь — запрусь. И будешь меня отсюда вытаскивать. Хольт смеется, надевая пиджак. В таком настроении от него точно ничего никому не грозит. Даже Отто за его синяки вряд ли огребет. А ведь, когда они только стали встречаться, тут постоянно горело все. Дима открывает скетчбук и обмирает — страницы с кольцом нет. Он, конечно, все восстановит по памяти, нарисует в большем формате и более подробно, но все равно не может избавиться от ощущения потери. — Август… рисунок пропал. — Извини, — Хольт протягивает ему лист. Дима чувствует облегчение, но… — Копия? — недоуменно спрашивает он. — Распечатка с фото. Самого лучшего качества, ни одна деталь не утеряна. Оно и заметно. Качество настолько хорошее, что видны даже косяки рисовки, микроскопические неровные линии… — А что случилось с оригиналом? Август отгибает полу пиджака и демонстрирует краешек сложенной бумаги, выглядывающей из внутреннего кармана. Слева. Как раз у сердца. — Я же должен носить мое кольцо, — и он серьезен, как никогда. Дима смотрит в эти потрясающие глаза цвета молочного шоколада, максимально теплые, как обычно, с утра, и думает, что любит его еще сильнее с каждой секундой. И, похоже, пространство для этого «сильнее» — бесконечно.
