No light - No light

No light, no light in your bright blue eyes

I never knew daylight

Could be so violent

Апрель. 1973 год. Когда всё заканчивается, Эрик снова уходит. Так было всегда, так зачем же сейчас это менять? Эрик исчезает пристыженным, он не достиг своего, он не убил президента, решающие слова, слова, что изменили будущее, сказал не он, а Рейвен. Рейвен, не Мистик. Хватит жить во мраке, в позоре и страхе. Эрик знал о чём говорил, он испытывал это когда-то давно и он знал — точно также живут его братья и сёстры мутанты сейчас. И эти слова, эта выженная клеймом правда, отозвались у них внутри. Дёрнули что-то, повернули. Засели в голове невыносимой мелодией, что услышав раз, уже не избавишься от неё никогда. Но именно Рейвен была решающей, она не убила Эрика, хотя могла. Выбирая между смертью мутанта во благо человечества и смертью горстки людей, как показательная мера, она выбрала спасение. И каждый мутант в этот момент, хотел того или нет, осознавал это до конца или просто наблюдал за действиями по телевизору, приняли это за действительность. Сделали выбор вместе с ней. Согласились на ещё несколько лет нечестной жизни, где они всегда будут гонимы, где порицание всегда будет их догонять и идти рядом. Потому что они отличаются от людей, что дерутся между собой из-за цвета кожи, пола или сексуальности. Эрик ушёл, прижимая ладонь к ране на шее. Капли его крови навсегда остались на земле, впитались в неё. Эрику следовало бежать без оглядки так далеко, как выйдет. Улететь в самую далёкую и забытую страну и начать всё с начала. Может, с чистого листа. Вывести, стереть все сорок лет своей жизни и придумать быструю, неинтересную байку, которую расскажет первоисточному. Сняв с себя тряпьё, что привлекало внимание, Эрик снял грязную комнату в плохом мотеле, на который всем было плевать. Его лицо было по всем каналам. Газеты пестрили заголовками о Магнито, кричали о том, что случилось в Вашингтоне, что Карибский Кризис был с этим связан, что мутанты опасны, что мутанты представляют угрозу, что Мутант спасла жизнь президента. Единственная, кому было плевать — женщина, старая и ворчливая, на входе в мотель. Она сидела с выключенным телевизором, она не смотрела в лицо Эрика, когда тот этого хотел. «Ну давай же, — он словно бросал вызов самому себе, — узнай меня, вызови полицию и я убью их всех.» Но она этого не сделала. Пересчитала смятые купюры и горсть монет и кинула ключ, один из тех, что висел у неё за спиной на паршивых кнопках, на доске, где были фломастером написаны номера комнат. Эрик так и не дождался полиции, лёжа на воняющей мочой и алкоголем кровати. Он смотрел прямо перед собой, в потолок, понимая, что не знает что делать. Ему некуда бежать. Его никто не ждёт, его не примут. Эрик откидывает мысль о том, кто мог бы. Чьё слишком большее сердце было безрассуднее, чем любые доводы, чем разумные мысли, что всё же были в этой башке. Чарльз был идиотом и возможно, он бы даже пустил Эрика на порог своего поместья. Вот только Эрик не позволит этому случиться, нет, ни в коем случае. Но он также не знает, как начать с чего-то, и не знает с чего. Может, он слишком долго просидел в тюрьме, в одиночной камере. Эрик не знал. Утром он отправился в Сентрвилл, Вирджиния, округ Колумбия. Это за тридцать миль от Вашингтона. Это большая помойка для большого города рядом, то есть для Вашингтона. Эрик добрался на автобусе. Прикрывая лицо кепкой и солнечными очками, что делало его ещё больше похожим на ублюдка, чем до этого, смотря куда-то в сторону, не встречаясь взглядом с другими людьми. Он бы не смог полететь на самолёте, понял Эрик ночью. У него нет документов, а если и были, то его схватили бы ещё на входе в аэропорт. Убив кучу народа, запачкав руки в крови по локоть, Эрик бы смог полететь в единственное место с того несчастного аэропорта — в тюрьму из пластика или в пластиковую пыточную с энергетическим полем, блокирующий способности мутантов. В помойке всё стоит не так дорого, как в Вашингтоне. В помойке никто не смотрит на тебя, слишком пряча свою личность и свои секреты. Эрик занимался тем же. Не вглядывался в лица. По прошествии первой недели ничего не произошло. Бессонные ночи были длиннее пасмурных дней. Деньги заканчивались быстро, все сбережения Эрика, оставленные Шоу, как подарок любимому щеночку, были в хранилище под одним клубом — он когда-то служил местом встречи подобных Шоу людей. И это место было в Нью-Йорке. Весь блядский мир был в Нью-Йорке. Оставалось только мухлевать с банкоматами — они только появились и они до смешного просто работали. Эрик мог вытрусить из них полсотни долларов за раз мелочью, всего лишь покачнув пальцем. — Ты очень бледный, сынок, — заметила старая женщина на входе в мотель. Мотель, где остановился Эрик в Сентрвилл был точно таким же, как и в Вашингтоне. Номер пропах дешёвым спиртом, дрянными сигаретами и мочой. Старая женщина выглядела почти также, только аксессуары на шее и в ушах отсутствовали. У старухи в Вашингтоне они имелись, но хоть и блестели золотом, всё равно оставались пластмассой. А также женщина в Сентрвилл редко говорила, хотя в основном и молчала. Просто вслух, какие-то непредсказуемые предложения и сразу же возвращалась обратно к своему делу — кроссворду или вязанию. В этом она была идентична той из Вашингтона. Она тоже не включала телевизор, что зачем-то имелся. И Эрик решил: к чёрту. Пусть его арестуют и он проведет ещё десять лет или всю свою жизнь в пластиковой коробке. Это будет более приятно, чем мухлевать с банкоматами и сидеть в номере мотеля, пытаясь игнорировать желание купить бутылку виски по аномально низкой цене. Пусть его арестуют простые патрульные, чьи машины иногда проезжают под окнами. Эрик сам им сдастся, если его найдут, давая повод прославиться и рассказывать длинную историю каждому, кто пожелает слушать, ведь это единственное ценное, что произошло в жалкой жизни жалкого офицера. Но зато Эрик попытается начать заново. Он не планировал оставаться здесь надолго, точно нет. Но для Заново потребуются деньги, план и документы. Ни того, ни другого, ни третьего у Эрика не было. **** Июнь. 1973 год. Работа автомеханика успокаивала. Копаться в железках, находить неполадки и исправлять их взмахом руки или в крайнем случае заменой масла. — Генри, миссис Джонс хотела узнать, когда она сможет забрать свою машину! — Эрик вылез из-под автомобиля. — Завтра утром. Эрика не узнавали. Казалось бы, он живёт в городе под Вашингтоном, несколько месяцев назад он чуть не убил президента Никсона и самых близких к нему людей, он скинул стадион и перепрограммировал, подчинил роботов, настроив их против людей, убил столько народу, сколько потребовалось, чтобы обратить на себя внимание, он раскрыл существование мутантов и обратился к каждому из них в прямом эфире. В тот момент Эрик не чувствовал на себе взгляды, но знал, что на него смотрят тысячи. А сейчас он был невидим. Его не узнал старик, владелец автомастерской, куда требовался сотрудник для одиночной работы (для целой команды рабочих у него просто не было зарплаты), Эрика не узнавали в баре и клиенты в автомастерской. Сюда ещё не приехала полиция, ЦРУ, ФБР или любая секретная служба, что занимается выловкой мутантов. Таких особо опасных, как Магнито. Ни-че-го. Эрик не верил в чудеса, но он не хотел об этом задумываться, поэтому просто продолжал жить в своём маленьком мирке. В мирке, где он может работать, где никто не обращает на него внимания, где он просыпается утром, абсолютно не зная чего хочет от жизни и поэтому работает вдвое больше, дабы если всё-таки поймёт, то смог это осуществить. Вечер, бар, весна, бурбон в стакане. — Ты не похож на остальных здешних, — Эрик поднимает свой взгляд на молодую женщину, что разносит алкоголь по столикам. Эрик щурит глаза, критично смотря на неё. Тёмные волосы, едва не чёрные, такие же тёмные глаза. Смешной акцент, что выдает её с головой. — Почему же? — в Сентрвилле остались все мрачные люди. Менее угрюмые, более приветливые, просто переехали в Вашингтон, в светлую столицу. И Эрик вполне себе вписывался в серость повседневности, в непривлекательность происходящего. Все здесь — просто жили, занимались собой, делая выбор каждый вечер: пойти в бар и напиться или купить сигареты под домом. — Отсюда все пытаются выбраться, — пожала плечами официантка. Эрик задумывался над тем, не стоит ли ей вернутся к работе, но она, кажется, мало думала о том же. — А ты вместо этого просто желаешь слиться с остальными. Выходит плохо. — И что же меня выдаёт? — Эрик умел скрываться. Он научился этому у лучших, в нём это создали искусственно, собирая его после очередной разборки, ему это решили вложить куда-то внутрь. Шоу скрывался долго. Эрик мог также, если не лучше. Оттого сейчас он звучит раздражённо. — Ты пьёшь бурбон. Он тебе явно не нравится, но его пьют все другие. Ты поддерживаешь разговор, если его кто-то с тобой заводит, но ты не начинаешь его первым. — Может, мне нравится плыть по течению. — Ты старательно гребешь против него, но удивляешься, что тебя несёт в другую сторону. — официантка улыбнулась. — Меня зовут Магда. Я заканчиваю после десяти. Вот так просто. Эрик решает дождаться десяти. Будь что будет. Магда подходит к нему уже в повседневной одежде, её форма с названием бара осталась, наверное, в коморке для персонала. Она снова улыбается. Эрик молчит, когда они выходят из заведения. Он останавливается как только они отходят от бара на несколько метров. — Я Эрик Леншерр. Магда несколько раз моргает. Она также останавливается рядом. Она не выглядит напуганной. — Магда Гурска. — вторит она. — Я из Польши. Поэтому не так хорошо владею английским, думаю, ты это уже понял. Она рассмеялась собственным словам. Эрик остаётся серьёзным, он хмурит брови, смотрит на искреннюю улыбку Магды, на отсутствие злого умысла или любой негативной реакции. — Я мутант. Смех Магды растворяется в воздухе и оседает пылью. Магда напрягается и Эрик это видит. Эрик этого ждал, возможно, даже добивался этого. Все его ожидания рушатся, когда она осторожно выдыхает. — Ладно, — в следующую секунду она снова улыбается. Менее ярко, явно пытаясь воссоздать непринуждённость. В какой-то степени у неё даже получается. — Я… уже встречала мутантов. Наверное. Магда шла, а Эрик шёл за ней. Её плечи снова расслабились. Она курила одну сигарету за второй и дым рассеяно развевался за ней. — Знаешь, я приехала из Польши в Вашингтон. Но жизнь там оказалась ещё более дорогой, чем я могла думать. — она фыркнула, — Как только накоплю денег, сразу же свалю отсюда. Не знаю куда, не уверена, что вообще останусь в США. — Зачем же вообще сюда приехала? — Эрик звучал грубо. Каждое слово — точно оскорбление и раздраженость, каждый вопрос — с намёком на агрессию. Он раненным животным кидался к каждому, кто подходил, и не важно, какая у кого была цель. Дашь палец и откусит по локоть. Эрик и не пытался выглядеть увлечённым. Он скорее был обескуражен её спокойствием. Благо, увлечённости Магды хватало на двоих. — Я пыталась угнаться за своей мечтой. На самом деле, мой парень сюда переезжал, а я увязалась следом. — впервые за вечер, Магда выглядела печально. — Я пошла наперекор всем и сейчас работаю официанткой в плохом баре, получая плохие подкаты и отвратительный флирт. — А парень? Магда улыбнулась, но не радостно. Её хрупкая улыбка выглядела как трещина на стекле. В уголках губ она крошилась. — Работает в Вашингтоне. Спит со своей начальницей. — Эрик ничего не ответил, но Магда этого и не требовала. — Знаешь, пытаясь найти себя, я перепробовала столько всего. И только после этого поняла, что мой дом, моё место в жизни, остался в Польше. Вот только… возвращаться мне уже некуда. Не к кому. Эрик смотрел на Магду и ком в горле мешал что-либо сказать. Ей было тридцать пять, наверное, не больше. Она не была мутантом, она не спасала мир, а после не пыталась его уничтожить. Но в её глазах, Эрик находил то, что находил и в отражении зеркал: каждый день она отрывала от себя кусок за кусочком, ожидая, когда уже ничего не останется. — Ты не похожа на остальных здешних. Магда повернула к двери одного из домов. — Спасибо, что провёл до квартиры. — сказала она, открывая дверь в подъезд. — У меня завтра смена с пяти и до трёх ночи. До самого закрытия. Знаешь, ты мог бы провести меня снова. Она скрывается во тьме подъезда с отсутствующей лампой. Тьма мыслей поглощает Эрика, когда он достигает номера мотеля. **** — Ты любишь музыку? — Наверное да. — Эрик следил за тем, как Магда натирала и так абсолютно чистые бокалы. Два часа дня. Бар был пуст. — Не знаю. Эрик любил музыку после Кубы. Как она звучала в голове, если выкрутить звук на максимум, чёткие биты и чёткие слова, смысл, что был не важен или наоборот, критически решающим для качества песни в целом. После Кубы, когда Эрик понял, что ничто его не сдержит, ему нравилось всё вызывающее, утрированное, возведённое в абсолют. Если одежда, то только дорогая, лучшего бренда и качества. Если искусство, то только великих творцов, из эксклюзивных издательств. Если враги, то весь мир. Если музыка, то только чтобы закладывала уши. Но сейчас всё переменилось. Когда в баре, где работала Магда, кто-то заказывал песню в автомате с музыкой, Эрику было плевать. Также, как и на одежду которую он носил, и на все картины или скульптуры в целом. И на противостояние было плевать. Оказывается, ничто из этого не могло определять его. А значит не стоило того, чтобы тратить на это время. — Мне нравится живая музыка, в основном. Причём не важно какая, — Магда пожала плечами, не отрываясь от своего занятия. — Рок-н-ролл неплох, но и джаз приятен на слух. Диско мне тоже нравится. Но если музыка живая и если слышно, что она идёт из души музыканта, то это… — женщина закрыла глаза, мечтательно вздыхая. — Лучшее, что можно услышать. Они знакомы несколько недель. Точнее, это Эрик знаком с Магдой. Он приходит в бар и она что-то говорит. Говорит-говорит-говорит не замолкая, а после просит проводить до дома. Магда спрашивает у Эрика о любимом фильме, о еде которую он предпочитает, она строит предположения, что ему нравится виски и не нравится ром. Она не давит, когда Эрик не отвечает. Она продолжает что-то рассказывать: о себе, о младшей сестре, о матери с отцом, о бывшем парне из-за которого она переехала в США. Она рассказывает, что живёт здесь примерно год и что последние полтора месяца, за которые Эрик позволил себе ходить куда-то помимо работы, Магда была в нём заинтересована. Она также упомянула пожар. Вскользь сказала про сестру, что была нездорова. Что она делала странные вещи, когда злилась или когда была расстроена. Магда сказала, что странные вещи всегда были связаны с огнём. Магда сказала, что сестра была кошмарно опечалена, когда Магда бежала из дома вместе со своим любимым. — Ты откуда родом? — Мои родители были из Дюссельдорфа, это западная Германия. — чуть помедлив, всё же сказал Эрик. — Твои родители из Дюссельдорфа. А ты? Эрик смотрит на часы, что висят на стене. У него выходной, поэтому он решил терять время здесь, с Магдой. Эрик не знал чем, но она кого-то напоминала. Кого-то из прошлого, что почему-то больше не казалось таким далёким. Запястье, где чёрным цветом обозначался номер, зудело. — Я родом из Освенцима. Магда кивнула. Эрик не говорил этого раньше, не упоминал кем является или вам были его родители и уж тем более не показывал метку, что свидетельствовала о нём, как о заключённом из концентрационного лагеря. — Кристи меня сегодня подменит, — Магда ставит стакан на барную стойку и звон стекла о дерево заставляет Эрика поднять взгляд. — Я ей сказала, что за мной пораньше кое-кто зайдёт. Эрик не кидается в сарказм, хотя мог бы. Когда-то он был в этом первым, неплохо преуспевая. Он мог бы спросить: «Да? И кто же?», при этом с двумя интонациями на выбор — первая гласила бы о ребячестве, что в нём было. Вторая — сущее раздражение, недоверие, закатывание глаз. Когда-то он бы отказал такой женщине, как Магда, он бы сказал «не моя сфера», и оставил бы гадать над смыслом. Ребячество искоренилось, глаза слишком болели от яркого света и отсутствия сна, отказывать не хотелось. — Этот «кое-кто» будет без цветов. — Лишь бы не с такой серой миной. И Эрик хмыкает от прямолинейности. Магду это устраивает достаточно, чтобы она улыбнулась, выставляя напоказ свои ровные зубы, растягивая рот в широкой улыбке. Магда обходит барную стойку, становясь на носочки, чтобы поравняться с Эриком. Она бесстыдно целует его, положив ладонь на его щёку, большим пальцем поглаживая его щетину. Эрик не знал, как ей это удавалось. Ему бы хотелось научиться тому же. **** Август. 1973 год. — Ты должен загадать желание. Земля в парке, особенно ночью, была холодной. Не смотря на солнце, на лето, на жаркий воздух и отсутствие дождя или хотя бы намёка на ветер — она была прохладной. Тонкий плед плохо спасал и Эрик собирался увести Магду отсюда в ближайшие пятнадцать минут. Они сидели на этом самом пледе — старом, уродливом, купленном в магазине поддержанных вещей Магдой ещё много месяцев назад. Задрав головы к небу, они наблюдали за звёздами. В парке они не были одни. Эрик видел ближе к деревьям двух подростков, что затесались там же. Такая отчётливая разница. Пара детей и пара потерявшихся в жизни. — Я в это не верю. — Магда не сильно стукнула его по плечу. Каждый раз, когда она видела падающую звезду, она загадывала желание, скрещивая пальцы и морща нос, концентрируя свои мысли о желанном объекте. — Ладно, хорошо, я загадал. Магда мягко улыбнулась. — Что ты загадал? — Я думал, если сказать об этом вслух, то оно не сбудется. Магда вздохнула: — Мне ты можешь сказать. — Сигарету. Магда смеётся. Меж её пальцев и так тлеет сигарета, к которой она едва прикасается. — Но ведь ты не куришь. — она качает головой, подхося свою сигарету к губам Эрика. — Да. Не курю. — и делает затяжку прямо из рук Магды. Он выдыхает, а после затягивается снова. Эрик перенёс свои вещи в квартиру Магды. Несколько рубашек, три футболки, брюки и спортивные штаны, если быть точнее. Больше у него не было. Ах да… ещё была картонная коробка, запечатанная скотчем настолько плотно, насколько это было возможно. Может, Эрику и было бы стыдно за то, как он хранит шлем Магнето, но стыд он не испытывал, кажется, никогда. Коробка стояла в прихожей и служила подставкой под какое-то вещи, что не были донесены до ванной. Магда один раз спросила, что там, но больше не спрашивала, когда Эрик не ответил. — Нальешь ещё? Эрик кивнул, наполняя бокал красным вином. У Магды был только один бокал дома, да и тот она умыкнула из бара, также, как и большинство посуды. Эрик не возражал пить с ней из одного стакана, бокала, чашки. Магда не возражала тому, что он живёт у неё в квартире. Магда выпила бокал почти залпом. — Ты мне очень нравишься, Эрик Леншерр. Эрик постарался улыбнуться, чувствуя, как его сердце быстро бьётся. Не из-за трепета, из-за сожаления. — Думаю, ты перебрала. — Эрик осторожно вынимает бокал из её пальцев, оставляя его в сторону. — Нет, — женщина уверенно качает головой. — Я просто не нравлюсь тебе в ответ. Они не делали чего-то подобного. Не выбирались в кафе вечерами, Эрик не покупал цветы или бессмысленные статуэтки, не делал широкие жесты, которые мог бы делать. Целуя мягкие губы Магды, прижимая её тело ближе к своему, водя руками по обнажённой спине, несильно кусая ключицы и плечи, Эрик отчётливо думал о различиях. О другом теле, с более бледными веснушками. О других губам — более обветренных и почти всегда искусаных. Эрик не был бесчувственен к Магде. Он чувствовал к ней уважение, теплоту и уверенность в ней. Сегодняшняя романтика — благодарность за то, что она делала, но не произносила вслух. За то, что она произносила вслух, но не делала. Эрик снова не отвечает. Он целует её в лоб, а после в губы. Эрик зарывается рукой в её волосы, позволяя прядям обвивать пальцы. Жаркое дыхание обжигает каждый раз, стоит ей немного отстраниться. Её волосы более мягкие чем… — Лучше пойти домой. — прерывается Эрик, а после кивает головой влево. К деревьям. — Дети смотрят. — Ты ужасен, — выдыхает Магда. — Поэтому плед и всё остальное понесешь ты. **** Конец августа. 1973 год. — Ты сидел в тюрьме, я думаю. — задумчиво указала Магда. Они лежали в кровати. Одеяло валялось на полу — в квартире и так было слишком душно, чтобы на кровати было ещё что-то, кроме двух голых тел. Никто из них не стеснялся своей наготы. — С чего такие выводы? — Эрик удивлялся каждому слову Магды. Тому, как она видела его насквозь и точно знала какие-то детали из его прошлого. Иногда те, которые он не знал сам. — Ты очень быстро ешь. А ещё тебе не нравится полиция, ты избегаешь патрульных машин, как огня. И ты принимаешь душ за три-четыре минуты. Эрик мог бы попытаться опровергнуть. Привычка быстро есть осталась ещё с детства, с подростковых годов. Шоу заботился о своей любимой зверушке, дрессируя его и изучая. Не сумев сделать что-то, — поднять в воздух сразу несколько металлических предметов и удерживать их на весу, собрать какую-то сложную фигуру из металлолома, изогнуть железку, — Эрик всегда чего-то лишался. Еда была главным мотиватором. Даже по прошествии многих лет, когда Эрик стал наглым, когда он был непобедим как минимум в своём самомнении, когда он обалдел в край, опьянённый силой своей мутации и силой своих слов, даже тогда он ел жадно. Быстро, сжимая пальцы до побелевших костяшек на столовых приборах. Враждебно оглядывая каждого, кто подойдёт. Гляди и бросится озлобленной псиной и вцепиться в глотку, если попробуешь отобрать тарелку. Но в остальном… Магда была права. — Да, я сидел. — всё-таки подтвердил Эрик. — За преступление, которого не совершал, но я сам сдался. Я… защищал кое-кого. — Эрика арестовали быстро. Он мог бы убить тех офицеров, но не стал. Если не арестуют его, то арестуют Рейвен. Он был ей обязан, в какой-то мере, он должен был вернуть должок. Никакого судового процесса не было — Эрик признал свою виновность, а дальше его перевезли в Пентагон. Без выноса приговора, без права на адвоката. Потому что Эрик Леншерр мутант. И всем было безопасней замкнуть его где-то, где могли создать видимость контроля. Магда не спрашивала, но Эрику впервые захотелось это озвучить. — По обвинению в убийстве. — Эрик внимательно следил за Магдой. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Дрогнул голос у Эрика. — Мой друг помог мне бежать. Магда молчала и эта тишина почему-то была убийственной. — Я вне закона. — подытожил Эрик. — Я поняла это уже много времени назад, милый. — она стряхнула пепел прямо на кровать, снова затянулась. — У тебя когда-нибудь был дом? До тюрьмы, после Освенцима. Эрик закрывает глаза. Когда он представляет дом, перед глазами появляется Уэстчестер с его большими спальнями, с миллионом комнат, которые невозможно обойти даже за неделю. Длинные коридоры с коврами на полах, чтобы не пропускать сквозняки. Но лишь иногда, Эрик думал о доме как о безграничной надежде, о бледных веснушках, о любви к чёрному чаю и ненависти к чёрному кофе. О голосе внутри головы, что не принадлежит Эрику. — Жил я когда-то в одном поместье. Недолго, пару месяцев. Однако то место больше всего подходит под определение дома. — Я всегда считала, — Магда курила прямо в доме, из-за чего вся квартира пропахла сигаретами. Не то чтобы Эрик был сильно против. Он и сам курил в квартире сигареты Магды. — Что дом — это скорее определение людей, которые нам особо близки, нежели какое-то место. Она повернула голову к нему. — У моего дома серые глаза, Эрик. И смотря в её тёмные как ночь глаза, цвета выключенного света в подъезде, цвета кофе, что Магда варила каждое утро. Смотря в темно-карие глаза напротив, Эрик мог лишь произнести: — А у моего ярко-голубые. **** Десятое сентября. 1973 год. — Расскажи, как ты ощущаешь свою мутацию. — Магда сидела на табурете рядом с машиной, под которой лежал Эрик. — Что ты имеешь ввиду? — голос Эрика звучал приглушённо. Магда поерзала по табурету. — Как ты её чувствуешь? Ты очень редко запрашиваешь какие-то запчасти для машин, тебе в основном не нужны инструменты. Руфус тебя за это и ценит, что не нужно тратить деньги на новые детали для авто, а инструменты почему-то выглядят как новенькие. Старик на тебе наживается, между прочим. Это как рентген? Ты пользуешься силой и можешь видеть неполадку? У Магды был выходной. У Эрика, между прочим, тоже. Просто Руфус мог быть убедительным, а Эрик, вроде как, цеплялся за каждый шанс заработать чуточку больше. — Это… легко. — Эрику уже приходилось описывать свои способности. Подробно рассказывать, что он чувствует, когда поднимает металл, как это происходит, на чём основана его сила. — Когда ты пытаешься заправить одеяло в пододеяльник, ты видишь неровности, видишь, где одеяло скомкалось или лежит неровно — и ты просто поправляешь его рукой. Просто нужно чуть больше концентрации. Магда задумалась. Она молчала несколько минут, перед тем как снова заговорить: — То есть, это как… поднять руку? Поднять руку, взять что-то, бросить и сломать или перенести. Так? Эрик поморщился, смотря на поврежденную трубу и, почему-то, пробитый бензобак. Он знал, что бензином смердит не просто так. Удивительно, как на этом смогли доехать до мастерской, не подорвавшись к чертям. — Не совсем. — Эрик провёл раскрытой ладонью, заставляя металлическую трубу схватиться. — Дар — это в какой-то степени мускул. Если его не развивать, то он будет очень слаб или неконтролируемый. Я чувствую металл, все его виды, поблизости. Даже если не вижу перед собой и не могу дотронуться прямо сейчас. Ты почувствуешь запах до того, как увидишь, от чего он исходит. Я чувствую металл, как материал, до того, как решу им воспользоваться. Эрик вылез из-под машины. На нём была чёрная футболка, вся грязная в машинном масле и в пыли. Эрик подошёл к сидевшей Магде, взяв со стола рядом тряпку, чтобы обтереть руки. — А что насчёт концентрации? — Это как гарант того, что я могу сделать больше, чем подкинуть монету. Мелкими объектами управлять намного легче, для этого не нужно внимание или сосредоточенность. Но для чего-то большего это необходимо. — Эрик посмотрел на рабочий стол, что был завален какими-то планами дел, списками материалов и мелкими инструментами. — В детстве, в основном, главным стимулятором был страх. Боль. Гнев. — А сейчас? Эрик хмыкнул. Слова, что не были сказаны им, всплыли в голове чёткой картинкой. — Что-то между умиротворённостью и злостью. Магда встала со стула, прижимая к себе свою сумку. — Ты уже закончил? Эрик критично посмотрел на машину. Нет. Если он хочет закончить как можно быстрее, то нельзя кидать дело на половине готовности. — Ещё нет. Их позвала Кристи с Майком на ужин. Отказываться было нельзя — Магда ждала этого. Эрик был готов пойти на небольшие уступки из-за чувства вины. Эрик не просил Магду о том, что она делала. Именно поэтому он пытался не вести себя, как неблагодарная тварь. С людьми так не обходятся. Ни с кем. Но сейчас… Эрик не мог вырваться. Ему не хотелось. Единственное, чего он желал, это остаться наедине. Без Магды, без её друзей, без старого Руфуса, что иногда появлялся чтобы поворчать. Магде не требовалось тяжело вздыхать, чтобы передать своё сожаление. — В таком случае, встретимся в квартире. — уже почти выйдя из мастерской, минуя машину и какие-то большие детали вместе с мусором, она остановилась. — Ханна говорила, что её сила ощущается как буря, которую приходится сдерживать в себе, если не хочешь кому-то навредить. Она говорила, что это не всегда возможно. Родители не были в восторге от… всего этого, запрещали ей упоминать свои силы или думать, что они у неё вообще есть. И я. — Ты хочешь узнать, всегда ли управлять мутацией настолько сложно. — Я хочу узнать, смогла бы Ханна научится ею управлять в принципе. Или это только тебе так повезло с выдержкой. Эрика качает головой, смотрит на Магду. В краешках её глаз блестят слёзы, но они оба знают, что Магда не заплачет. Ей просто жаль Ханну, жаль родителей. Жаль, что она уехала и уже не вернётся. Эрику не жаль. Эрик может только дать ответы на некоторые вопросы. — Мы не умели бы читать, не научи нас. — в конце концов говорит он. — Но с этим, — Эрик положил на раскрытую ладонь гвоздь и тот поднялся вверх, осторожно крутясь по часовой стрелке. — никогда не бывает просто поначалу. Потом привыкаешь. Потом и буря внутри перестаёт казаться такой страшной. — Кто же научит жизни с мутацией, — фыркает от смеха Магда. Она не весела. — Есть одна школа, как минимум, была. — Эрик откладывает гвоздь обратно на стол. — Жаль, что Ханна о ней не узнала. — голос Магды скрипит, когда она уходит. **** Двадцатое сентября. 1973 год. — У меня болит голова. — Магда сжимала его за руку, закрыв глаза, позволяя себя вести. Обычный вечер. Такой же, как и большинство предыдущих. Эрик закончил в мастерской, зашёл в бар, чтобы встретить Магду. Они вместе шли домой, молчали, а если и говорили — то только самое важное, что произошло за день. Ничего не происходило, в основном. — В аптечке оставался аспирин. — Я хочу тебя послушать. — иногда Магда это говорила. Когда она не хотела задавать очередной вопрос, а хотела услышать что-то просто так. Эрик думал, что таким образом она убеждалась, что он не является роботом и может начинать разговор сам. — Чтобы ты хотел мне рассказать? — Ты хочешь узнать что-то конкретное? Магда недовольство цокнула языком, тихо добавляя ругательства на польском. Ей не нравилось получать вопрос, когда она его задавала сама. Она говорила, что иногда это даже сложно исходя из грамматики — ожидая услышать утверждение, Магде требовалось несколько секунд, чтобы понять смысл сказанного. Эрик попытался вспомнить что-либо, что мог бы рассказать. Что-либо, от чего голова у Магды не разболелась ещё больше. — Расскажи о своих бывших, — тихо просит Магда. Не сказать, что она облегчила ему задачу. — Небось их было сотня и каждая чокнутая истеричка. Эрик дёргает уголками губ, не давая им стать улыбкой. Ему не смешно. — Было несколько девушек. Одну из них звали Эмма, — ровно говорил Эрик, чтобы нельзя было различить эмоций, надеясь, что Магда примет это за попытку вспомнить какие-то мелочи. Будто она не знала, что Эрик никогда не говорит о мелочах. — Она сильно подпортила жизнь мне и моему Чар… — Эрик обрывает голос так быстро, как может, кашляя в кулак, раздирая им горло. — …и моему другу. Но она была очень умна. И хитра. Наверное, Эмма — самая циничная женщина из всех, что мне доводилось знать. — А где она сейчас? «Мёртва.» Эрик не говорит этого. Эти слова становятся комом в горле и гневом где-то в венах. В прошлом, от одного только упоминания смерти его друзей все металлические вещи в округе трещали. Они бы шатались, взлетали в воздух, вырывались бы из домов, земли или улицы. Дай Эрику волю в Пентагоне, когда он узнал о смерти Эммы и Азазеля, и Банши с Ангелом, он бы разнёс каждую стану. Убил бы каждого охранника, добрался бы до каждого, кто был к этому причастен — люди, исполнявшие приказы, те, кто их отдавал, те, кто молча делал вид, что не знает, кто укрывал информацию, что содействовал пыткам. Боль Эрика была настолько велика, что он бы подтвердил каждое опасение Чарльза, каждых страх Чарльза, каждую мысль Чарльза, где речь шла о том, кем Эрик может стать, а кем стал уже. — Она в Париже. Уже долго с ней не связывался. — Эмма была убита в Париже. Утонченный город, элитный, но со своей грязью, которую он предпочитает прятать в тёмных переулках и неприглядных районах. Париж был подстать Эмме. Её снял снайпер с крыши за много метров от женщины с шикарными белыми волосами. Всего за один выстрел прекрасный блонд превратился в кровавое месиво. Магда открывает глаза только когда они входят в подъезд и нужно подняться по лестнице. Она держится за перила и за Эрика, словно упадёт, если не будет на что-то опираться. Возможно, так оно и было — это была третья смена Магды с перерывами на пару часов, за которые она успевала только поспать. Магда была бледной — может быть из-за усталости, или она начинала заболевать. Эрик решил задержать эту мысль в своей голове. Как только они переступили порог дома, Эрик положил ладонь на лоб Магды. Он был прохладным, а не горячим, как если бы при болезни. — Я всё-таки возьму аспирин. — Магда прошла на кухню, едва ли дотягиваясь до верхней полки, чтобы достать небольшую коробку из-под обуви — там хранились редкие лекарства от простуды, головной боли и особенно сильной температуры. — А что с тем другом? Ты с ним не связываешь? Эрик нахмурился. Из всех тем для разговора Магда выбрала именно этот. Она выбрала именно Чарльза. — Это не так просто. Он снял ботинки и скинул кофту. Стоило бы переодеться перед тем, как лечь в кровать. Желательно ещё сходить в душ. Эрик чувствовал уже высохший пот, что продолжал липнуть к одежде. Из кухни донёсся звук воды, что было вытекала из-под крана. — Попытайся объяснить так, чтобы я поняла. Магда сняла с себя джинсы и футболку с рубашкой (которая когда-то принадлежала Эрику), кинув их и явно не собираясь поднимать с пола в ближайшее время. Она сняла бюзгалтер без какой-либо пошлости или подтекста. Она просто подхватила ночнушку и натянула её, устало валясь на кровать. На мягкие подушки. Прикрывая глаза. — Я… я сделал слишком много ошибок, чтобы это и правда было возможно. Если я буду в беде, он не откажет в помощи, — Эрик поднял вещи Магды, сминая мягкую ткань, хмыкая на собственные мысли. — он никому не откажет в помощи. Но я был неправ так много раз, что вряд ли он продолжит это терпеть. Магда что-то мычит, но неразборчивые слова ударяются о скомканное одеяло возле её головы. Эрик относит одежду, свою и Магды, в ванну. В скором времени придется сходить в прачечную. Корзина для белья полна грязной одежды. — Я тебя не слышал. — слова заставляют Магду открыть глаза и посмотреть на него. — Но ты бы хотел их исправить? Эрик молчит. Магда приподнимается на локтях, сосредотачивая всё своё внимание на Эрике. — Я бы не хотел исправлять ошибки. Это мои действия и я их предпринимал исходя из своих принципов или мировоззрения, которых придерживался. — Эрик никогда не жалел о содеянном. Жалость… всем жаль. Всем, кроме Эрика. Он не стыдился себя, больше никогда в жизни и он никогда не искал развитие возможных событий, поступи он по-другому. Так уже не будет никогда, с этим надо смириться и жить с тем, что имеешь на руках прямо сейчас. Имея возможность поменять или отменить свои ошибки, Эрик бы отказался. Ему это не нужно. — Я делаю выводы из своих ошибок. Не будь ошибок, не было бы опыта, были бы новые, другие ошибки. Я не хочу оглядываться назад. Постоянно смотреть на себя молодого и критиковать себя за контекст и… и возможности, которых было не так уж и много. Но связаться с Чарльзом… Я не уверен, что поступлю правильно, если сделаю это. Вдруг, он — это просто напоминание из прошлого, а я не могу его отпустить и спокойно строить своё будущее? Я уже ни в чём не уверен. Пальцы Магды, тоненькие, аккуратные, осторожно массировали её виски, растирая их. — Ты не оглядываешься назад, Эрик. — Магда ласково выдохнула его имя. — Просто иногда, чтобы поступить правильно, нужно сделать шаг назад. Много шагов. Понять свои ошибки и, не смотря на них, постараться не потерять себя или кого-то. Эрик ушёл в душ, поцеловав Магду в висок. Вернувшись, она уже спала. Эрик выключил свет, ложась рядом. По прошествии многих часов Эрик лежал на небольшом диване — он раскладывался и лишь за счёт этого они с Магдой вдвоём могли лежать на нём. Магда продолжала называть диван «кроватью» и Эрик подхватывал это. Создавалось впечатление, будто этим слово-заменителем они решают проблему с пружинами, что впивались в спину и недостаточной длинной кровати, из-за чего ноги Эрика немного свисали вниз. Его глаза были открыты и он редко моргал. Осторожно убрав руку Магды со своей груди, он поднялся с кровати, разминая спину, что затекла. Он подхватил пачку сигарет и спички с тумбочки. Он открыл окно на кухне, становясь у него. Эрик закурил. Он больше не мог здесь оставаться. Уж точно не теперь, когда Магда… Когда Магда сама всё понимала. Возможно, ему всё-таки надо взять себя в руки и сделать то, чего и правда хотел. Попытаться сделать шаг назад. Много шагов. Эрик вдруг осознал, что и правда хотел этого с самого начала. Может, несколько месяцев назад, а может и все прошлые десять лет. «Чарльз… — Эрик впервые это делал. Это напоминало молитву. Когда-то, когда Эрик ещё мог ходить с матерью в их церкви, в синагоги, то Эрик молился богу ради каких-то мелочей. Чтобы мама чувствовала себя хорошо, чтобы папа выздоровел. Сейчас же, куря в открытое окно на кухне, Эрик молился единственному, кому смог бы молится теперь. Молитвы кому он не считал бы бессмысленными. — Я знал, что уйду на Кубе. Ещё до того, как мы там оказались. Ты знаешь, каково это, встретиться лицом к лицу с тем, кто отнял у тебя всё, при этом, когда у вас равные шансы. Ты знаешь это чувство, знаешь каково это — ждать облегчения от удара, что заносишь. Ты не получил облегчения, после того как ударил меня, Чарльз, я это знаю. Но я был всесилен, когда убил Шоу. И я был готов на многое. Вместе. И я хотел этого. Хотел создать мир вместе с тобой. У нас всегда была одна цель. Я всегда хотел защищать мутантов, как и ты, чтобы не дать сотворить с ними то, что сделали со мной. Чтобы не позволить подобному свершаться безнаказанно. Я всегда хотел того же, что и ты, я и сейчас хочу. Чарльз, я хочу быть с тобой на одной стороне, я хочу тебя. Но ты решил, что если наши средства в противостоянии отличаются, то мы обязательно будем на разных сторонах баррикад. Чарльз, я знал, что ты выберешь людей, даже если их благодарность будет заключаться в ракетах, направленных на нас. Поэтому я знал, что уйду, ещё до того, как мы оказались на Кубе, я хотел убедиться в этом. Но Чарльз, ты так легко поверил, что я убил Кеннеди? Твой гнев был настолько велик, что ты ни разу не пытался со мной заговорить? Ты правда считал, что без тебя я стану палачом? Выходит, ты лгал мне, когда говорил, что видишь во мне что-то помимо боли и злости, Чарльз. Твоя вера была настолько мала? Почему ты так легко отпустил меня сейчас, Чарльз? Я не закрываюсь от тебя, я жду, когда ты позовешь. Я не отказываюсь от твоих идей, я пытаюсь понять твой путь. Я выбрал ту дорогу, что ты так надеялся для меня открыть, но ты даже не смотришь на это. Чарльз, неужели тебе всё равно? Неужели ты не хочешь связаться со мной, не хочешь посмотреть на меня, услышать?» И тогда это произошло. Эрик не слышал голоса в своей голове, не было слов или чего-то ещё. Просто мягкое присутствие рядом, как фантомное прикосновение. Закуреная и абсолютно дотлевшая сигарета обжигала пальцы. Эрик выкинул окурок в окно и закрыл его. Эрик вернулся в постель, обвивая руками Магду, оставляя поцелуй на её волосах. Присутствие Чарльза преследовало его всю ночь, не давая уснуть. Но всё, что мог сделать Эрик, это прижимать Магду ближе к себе, хватаясь за призрачную связь с телепатом. **** Двадцать девятое сентября. 1973 год. Чарльз не связывается с ним. Эрик перестает чувствовать даже ощущение того, что он рядом, тем же утром, как только просыпается — сон тянется за ним вязкой жидкостью, пытаясь утянуть снова, при этом он не был приятен. Эрика мучают кошмары всю следующую неделю, словно в наказание. Словно кто-то над ним смеётся, словно не двухсмысленно намекая: ты не должен даже задумывать о возможности услышать Чарльза, увидеть его, почувствовать хотя бы в своей голове. Бедный, маленький Эрик, ты правда думал, что это так легко? Эрик готовит ужин для Магды. Она сегодня вернётся с работы сама, он разочаровал женщину звонком из мастерской, словами: «Я задержусь, буду поздно.» Магда в последнее время устаёт больше, чем раньше. Эрику неприятно видеть её такой загруженной. В то же время он вдруг замечает, что в последнюю неделю избегает женщину. Они всегда могли молчать друг с другом, им не нужны были слова, уж точно не Магде, которая разрешила и даже настояла на переезде Эрика, когда он едва ли сказал ей несколько фраз за всё то время. Просто Магда могла утомлять. Её неутолимое желание заставить Эрика выговориться, формулировки вопросов, чтобы их можно было осторожно обойти: Эрик не влюбленный школьник, который пойдёт на поводу, изольет душу и всплакнёт. Эрик даже не влюблён, он это знает, смотря на Магду. Эрик готовит ужин, потому что поняв, что заходит за Магдой в бар чуть позже обычного, что отказывается от секса с ней и снова чаще молчит, он не пускает всё на самотёк. Он пытается переубедить себя в обратном. «Как по-взрослому.» — отчаянно зудит где-то на краю сознания, но Эрик предпочитает не тревожить то место. Не прикасаться к нему лишний раз, не поддевать собственную фальшь и фарс, который успел толстым слоем пыли покрыть всю квартиру Магды. И Магду. И Эрика изнутри. Эрик накрыл маленький кухонный стол. Один бокал. Красное вино. Он раскладывает по тарелкам стейки, купленные по акции и овощи. Эрик закуривает. Он открывает окно. «Чарльз, — так привычно взывает Эрик. — Ты ничего не сказал. Я ждал, когда же ты подашь мне сигнал, когда ты скажешь о своём присутствии прямо, а не заставишь меня теряться в догадках: ты ли это, или мой разум просто испытывает меня на прочность. Почему ты не говоришь? Почему ты не можешь что-то сказать? Если ты всё же решил отпустить меня, сделай это как мужчина, Чарльз, скажи об этом, а не заставь сомневаться в себе. Ты думал, что знаешь меня. Тогда, много лет назад, ты сказал, что знаешь обо мне всё. Значит, ты знаешь, что мне нужно. Вернее, думаешь, что знаешь, ведь это никогда так не было. Чарльз, я думал ты вырос из этого, стал мудрее. Я надеялся, ты научился простой истине: залезая в чужие головы, впитывая и вырывая воспоминания и ощущения из другого разума, ты действуешь как паразит, а не как тот, кто пытается понять. Ты не знал меня, не знаешь сейчас, не знаешь, что я думаю и чувствую. Но сейчас я говорю тебе прямо и жду такой же прямолинейности. Мне нужен ты, Чарльз, разве ты это не понял тогда, когда слышал мои слова? Ты был нужен мне все те годы в тюрьме и нужен сейчас. Разве ты не понимаешь, что весь этот фарс предназначен тебе?! Ты видишь, но ничего не делаешь. Именно этим мы с тобой разнимся. Чарльз. Я взываю к тебе, чтобы поговорить, но взамен получаю молчание. Сделай это для меня, хотя бы раз сделай то, что будет предназначаться только для меня.» И снова тепло, что обволакивает разум. Не пытается что-то узнать, не копошится в голове. Просто притрагивается, обозначая своё присутствие. Эрик чувствует всю ту нежность, что приливает волнами по телепатической связи, которой был обделён и чувствует свой гнев. Ощутив раз подобную ласку, годы без неё казались пыткой. Отсутствующей сигаретой для курящего. И тем желанней становится сигарета, тем хуже каждый день без едкого никотина. В конце концов сигарета убивает. Чарльз же убивает своей дистанцией. Всё померкло, когда он подарил крупицу своего внимания. Почернело, стало безобразным. И Магда стала безобразной, и вся жизнь, что была вполне сносной до связи, что выстроил Чарльз. Всё вымирало от пустоты, что оставлял Чарльз, стоило ему уйти. Но сейчас он был здесь. Безмолвно и бестелесно, но был. Когда дверь квартиры открылась, Эрик снёс Магду поцелуем. Жадным и голодным, быстрым, страстным. Женщина опешила, оседая в его объятия, но ответила также желанно. Ужин так и остался стоять до утра, пока Эрик выцеловывал чужое имя на теле Магды. **** Пятнадцатое октября. 1973 год. — Это лежало под дверью, — Эрик прошёлся по квартире. В его руках был роскошный букет цветов и дорогая коробка конфет — Магда не могла себе такого позволить. Эрик мог бы, если бы забрал деньги из хранилища. А значит, на данный момент не мог тоже. Магда незаинтересовано подняла взгляд, хмуря брови. Она проследила за тем, как Эрик относит это на кухню, кидая на стол. — Янек, — сказала Магда, когда Эрик вернулся. В её руках было несколько писем — счёта за квартиру в основном. Но на кровати, возле неё, лежало ещё несколько конвертов. Раскрытых явно довольно давно. — Это, по-моему, уже третий такой подарок. Он иногда что-то отправляет, редко, как ты понял. Они всегда приходят под дверь, хотя я, кажется, не говорила ему адрес. Янек был бывшим Магды. Эрик ничего о нём не слышал, кроме быстрой истории, как они вместе выехали из Польши в Америку. Дальше жизнь развела их. «Так было нужно, — однажды сказала Магда, при этом звуча абсолютно разбито, — Ну, я себе так говорю.» — Ты никогда не отвечаешь на эти его…подарки? — Эрик снова зашёл на кухню, открывая холодильник. Выбор был небольшим. Остаток вчерашнего ужина, да и только. — Нет, мне это не нужно. Когда-то, когда я только застукала его за изменой и ушла, он был ужасно приставучим. Звонил в мотель, где я остановилась, потом на работу, куда устроилась, даже сюда. Но я просто перестала брать трубку и тогда… — Она протянула подошедшему Эрику те конверты, что до этого привлекли его внимание. Они и впрямь были старыми, годичной давности. — …он начал писать. Я перебирала прошлые счета за коммунальные, случайно нашла и это. Магда улыбнулась. Ностальгично, нежно. Так, как улыбалась, если речь заходила о родителях и сестре. Оказывается, этот круг семьи включал в себя и Янека. Эрик вытянул письмо, разворачивая его. Письмо было на английском, что удивительно. Но Эрик не стал спрашивать, сейчас это было бы не совсем уместно.

«Дорогая Магда,

Я не мог тебе дозвониться, поэтому иду на крайности. Я хочу поговорить, пожалуйста, это правда важно.

Мне жаль, что мне пришлось скрывать это от тебя, но иначе не могло быть. Работая в отделе, я ни за что не достиг бы таких. Патриция была всего-лишь гарантией того, что я буду зарабатывать достаточно, чтобы нам хватало на жизнь в Вашингтоне. Чтобы я мог тебя радовать и мы осуществили всё то, о чём могли только пожелать.

Это звучит как оправдание, это оно и есть.

Магда, я готов извиниться, если ты всё-таки ответишь. Пожалуйста.

С любовью,

Янек.»

Эрик сложил письмо обратно. Он сел на край кровати возле Магды. Близко, но недостаточно, чтобы соприкасаться ногами. Близко, но так, чтобы видеть её профиль полностью. — Ты скучаешь по нему? Взгляд Магды вновь замер на документах. — Редко, — она не смотрела Эрику в глаза, хотя делала так всегда, если пыталась его разговорить. Самой же женщине от зрительного контакта становилось не по себе, если она одновременно с этим решалась на разговор о чем-то важном для себя. — Просто мне кажется, никто и никогда не любил меня так сильно, как Янек. Эрик не знал, что на это ответить. Отрицать было бы бессмысленно. Ему не хотелось врать так прямо, только не Магде, она этого не заслуживала. — Он спал с другой женщиной. Магда неуверенно сжала край бумаги, смыкая губы плотнее обычного. — А если это и впрямь была… необходимость. Если это было ради нас с ним. — её взгляд медленно нашёл письмо на коленях Эрика. Она смотрела на конверт пристально, будто боясь, что он прямо сейчас распадётся у Эрика в руках. Эрик чувствовал, что держит не какое-то письмо, не бумажку с парой предложений, а сердце Магды. Больное, израненное, стучащее тахикардией. — Необходимости не существует. Он просто не захотел искать другой выход. Может, другой выход был более сложным. Убийство Шоу, побег с пляжа, все миссии братства мутантов, стрельба, погони, укрытия, шпионаж. Жизнь здесь и сейчас, так, чтобы если она закончится в следующую секунду, то имела бы смысл и краски. Но она не заканчивалась, а продолжение имело ещё больше беготни, металла, телепортаций, телепатии, красоток, алкоголя, секса и крика безнадёги, что застрял в голове пронзительным воспоминанием. Это был простой выход? Навряд ли. Но Эрик не говорил о себе, он говорил о Магде. И о Янеке. И двух маленьких человечках, которых, возможно, он мог бы убить случайно ещё не так давно. Сбросить стадион и не узнать, кто оказался под его обломками. Расстрелять огромными роботами и забыть спросить, кто они такие. — Ты прав, — через несколько секунд сдается Магда. Она собирает документы в кучу и прихватывает письма Янека. Она относит всё в коридор, где всегда и лежат бумаги. Эрик видит, как она смотрит на письма ещё мгновение, перед тем, как всё же оставить в покое. — Просто… Мне кажется, он специально меня мучает. Отправляет мне всё это периодически. Я чувствую себя любимой им даже после такого количества времени, и… мне кажется, будто неправа я. Словно это я виновата в том, что игнорирую его, а не Янек. Да, он сделал то, за что я вряд ли смогу простить и я уже дала ему достаточно причин считать именно так, а он продолжает… настаивать на своём, своими цветами, конфетами и письмами. Магда перешла на кухню. Женщина стояла там, взяв букет, что до этого лежали на столе. Эрик видел её. Она видела только бутоны роз. — Думаю, он перестанет это всё дарить, если я воспользуюсь телефоном и скажу об этом. Но Эрик, — с придыханием сказала Магда, наконец смотря на него через всю комнату. Даже так Эрик видел слёзы в её глазах и искусаные от неуверенности губы. Она звучала так, будто сама разрывает себе сердце на куски, но вместо того, чтобы прекратить, лишь сильнее вонзала в него ногти. — Так сложно отказать. Это разобьёт его. «Это разобьёт меня.» — Эрик не слышал, как Магда сказала это, но почему-то был уверен, что эти слова прозвучали. Они нависли над Магдой, поглотили её целиком. Эрик поднялся с кровати, медленно подходя к женщине. Он аккуратно вытащил букет из её рук, снова кладя на стол. Он повернул Магду к себе, заставив обнять его в ответ. И она обняла. Осторожно, едва дыша, всхлипывая сухим плачем, зарывая своё лицо в плечо Эрика. Она сжимала его рубашку, комкала ткань меж пальцев. И они стояли объявшись. Скрепившись так крепко, что невозможно было разорвать. Магда всё думала о Янеке, что не переставал давать надежду на что-то. На то, что у него есть чувства, что она может вернутся в любой момент, что это он примет её, а не наоборот — будто она виновна во всех делах. Магда думала о том, что её отказ разрушит его и отнимет мысль об утопии, что спасали Магду в её самые тёмные дни. А ответить взаимностью означало обжечься. Добровольно подставиться под расколённый металл, да так там и остаться. Между наковальней и молотом. Эрик думал о Чарльзе, что молчал каждый раз, стоило Эрику к нему обратиться. Он принимал все мысли Эрика о нём, весь его внутренний монолог, но не отвечал. Не разрешал прийти в школу, но и не запрещал открыто. Не просил перестать взывать к нему, но так и не заговорил. Эрик думал о том, что Чарльзу хотелось послать ещё больше слов и мыслей, лишь бы он сделал хоть что-то: не появлялся бы в разуме вовсе, как только Эрик начинал обращать к нему; ответил бы хоть на один вопрос из всех тех, что Эрик задавал. «Чарльз, — Эрик делал это каждый вечер. Лёжа в кровати с Магдой, или куря в окно, или готовя ужин. Каждый вечер, более половины месяца. Это вошло в привычку. Это вызывало зависимость. — Это будет в последний раз, я обещаю. Я больше не позволю себе держать тебя рядом, давая внимание и возможность, но не давая гарантий. Я не обращусь к тебе, если мне не потребуется твоя помощь, я клянусь. Я перестану мучить нас двоих надеждой. Но обещай и ты мне, что не попытаешься связаться, если это не будет чем-то важным. Ты перестанешь мучить меня неопределенностью. Прощай, Чарльз.» Нежное прикосновение к сознанию стало более резким. Эрик мог чувствовать, как ускоряется его сердечный ритм от этого. Эрик лишь сильнее обнял Магду, снова и снова прикасаясь губами к её волосам и лбу. Она была готова отдать Эрику самое дорогое, что имела — возможность вернутся к Янеку. И Эрик, в таком случае, был готов принять это, а взамен даровать всю свою душу — Чарльза, что вдруг мог объявиться. Никто из них не был бы счастлив, но они бы приблизились к этому настолько, насколько смогли. Только если следующий подарок от Янека уйдёт обратно ему, потому что не будет доставлен. Только если Чарльз пропадёт полностью, до конца, без призрачного нахождения на краю сознания. Но вместо этого Магда снова обернулась, чтобы посмотреть на цветы. Она начала порхать на кухне, чтобы поставить букет куда-то в воду. Вместо этого, Эрик стоял на месте, часто моргая. Голова отдавала болезненной пульсацией. Следующие слова, громкие, но надломленные, эхом отозвались, как казалось, отовсюду: «Эрик. Я здесь.» А после всё пропало. Голос Чарльза, присутствие Чарльза, Чарльз. Эрик чуть не сорвался в Нью-Йорк в тот самый чёртов момент. **** Восемнадцатое октября. 1973 год. — Тебе пора уходить. Такое неожиданное заявление обескураживает. Магда стоит у плиты, помешивая ложкой что-то на сковородке. Соус для пасты, как предполагает Эрик, только что вернувшийся из автомастерской. При этом Магда не выглядит злой или расстроенной или как человек, что мог бы прямо сейчас выдать подобное. — О чём ты? — Ты и так… слишком долго пробыл здесь. И ты начал задумываться всерьёз, о том, чтобы уйти. — Магда отходит от плиты, открывая холодильник, внимательно рассматривая его содержимое. — Где может быть сыр? — В дверце, нижнее отделение. — машинально говорит Эрик. — Почему ты так считаешь? Магда достает сыр. Положив его на разделочную доску, она начинает мелко его нарезать. — Ты однажды упомянул Нью-Йорк. «Весь мир в чертовом Нью-Йорке!» — женщина кинула маленькие кусочки сыра в соус, снова его мешая. — И я сегодня нашла несколько газетных вырезок с рейсами поездов с Вашингтона. Я не хотела рыться, это вышло случайно. Эрик сглотнул вязкую слюну. Казалось, он предавал Магду. И хуже всего было в том, какая у Магды была реакция. Спокойная, умиротворенная. Она ждала этого. Знала, что рано или поздно это произойдёт. И дождавшись, она просто вздохнула с облегчением. — Не лги, просто скажи как есть. — Да. Мой друг, Чарльз, он мне ответил. Магда улыбнулась. Не натянуто и не грустно. Абсолютно искренне, радуясь за Эрика, проживая это с ним. Её счастье растянулось по её губам. Она коротко вздохнула, как обычно делала, увидев на улице бездомного, но красивого кота: — Ох, Эрик. — она подошла к нему с некой опаской, боясь, что он может её оттолкнуть. Эрик бы никогда не смог оттолкнуть Магду, не после всего, что у них было. — Я знала, что это случилось, но хотела удостовериться. И она снова умчалась к плите. Это начинало надоедать. Магда только что начала кое-что очень серьезное, слишком важное, чтобы отложить на потом или от чего можно так легко отвлечься. Нет. Это… нет. Плита перестала греть, как только Эрик повёл рукой. Магда обернулась. — Я знала, что с тобой что-то происходит, — она остановилась, не смея подойти ближе или наоборот — уйти из-под пристального взгляда. — Но я не знала, хорошие это перемены или нет. Магда была очень чуткой. Она замечала каждую деталь и анализировала её с невероятной точностью. Она замечала самые маленькие мелочи, хотела того или нет. Эрик порой считал её гениальной. Порой ненавидел это качество. Магда узнавала слишком много секретов до того, как Эрик был готов ими поделиться. — Что ты имеешь ввиду? Магда рассмеялась. Заливисто, смешно, так, чтобы в животе самим собой зародилось веселье. Вот только Эрик знал, что именно такой смех — красивый, пусть и резковатый, был ненастоящим для Магды. Если она смеялась искренне — то звучала ужасно, уродливо, слишком громко и звонко. Как и он сам, если быть честным. Сейчас её смех можно было назвать скорее саркастичным. Он нес в себе посыл: «Ты и сам знаешь, а если нет, то мне жаль, что придется это объяснять.» — Ты был ко мне очень добр, Эрик. — Эрик хотела возмутиться, когда он был к ней не так добр, что эта разница так бросалась в глаза. Но Магда подняла руку, не давая ему возможность. — Но в следующую секунду становился отстранённым. Эрик, я никогда и ничего не просила у тебя. Но… в последнее время, я получала даже то, о ни разу не говорила вслух. — В таком случае, отчего же ты была не уверена в переменах? — Эрик, так поступают суицидники. Да, ты не такой, как все остальные люди, конечно, об этом и речи быть не может. — она хлопнула в ладоши, ведя плечами. — Но ты начал предпочитать пить вечером и курить ночью. Работать сутками напролет, а после… Я не знаю, ладно? Тот ужин и эти серёжки, — Магда коснулась своей шеи возле уха, указывая на украшение в нём. Менее недели назад Эрик купил их для Магды. Она смотрела на них больше пяти секунд, но сразу же перестала, как только глянула на ценник. — это выглядело как извинение, или как… чрезмерная благодарность. Я боялась, что однажды мне позвонит Руфус и скажет что-нибудь ужасное. Или что ты не встретишь меня с работы и в квартире я найду… — Хватит. Сквозь сжатые зубы скрипел Эрик. Магда замечала. И выпитое виски, и то, как он уходит из постели. Она замечала его неожиданные объятия. Замечала рабочий день Эрика, что он сам себе увеличивал. Слишком чувствительная для этого мира, слишком понимающая для этого человечества. — И поэтому… раз всё хорошо, я решила сделать пасту. Отпраздновать то, что ты всё-таки выбрался отсюда. Она вопросительно смотрела на Эрика, ожидая, когда он наконец согласиться и она сможет вернутся к пасте. Когда он скажет что-то утвердительное или радостное или просто молча сядет на стул, чтобы наблюдать за действиями женщины. Но ничего из этого не происходило. Эрик только нахмурил брови. — Я не уеду. Магда удивлённо моргнула. Её приоткрытый рот так и остался безмолвным, когда дежурная фраза о «Вот и отлично» не подошла к словам Эрика. — Тебе ответил твой друг. Твой близкий друг из Нью-Йорка. Это… уже половина дела сделана, ты обязан пригласить его встретиться, возродить общение и перебраться куда-то поближе. Я не знаю, сколько тебе платят в мастерской, но думаю на что-то маленькое тебе хватит, да и в большом городе обычно платят больше за тяжёлый труд. — воодушевления Магды могло бы хватить на десятерых. Она с предыханием, с неверением говорила и говорила, будто ожидая, что Эрик тоже подхватит её настрой. — Я не прощу тебе, если ты не уедешь и упустишь это! Ты уже и сам смотрел рейсы, ты этого хочешь. — А ты? Я не оставлю тебя. Магда дернулась на месте, точно прошибленная током. — Ты и сам в это не веришь, — бережно сказала Магда, словно идя по минному полю и пытаясь не подорваться на месте. Сложно было сказать, кому принадлежало это поле. Эрику и его лживым словам или Магде с её чувствами. — Ты смог сделать шаг назад и я тобой так горжусь, Эрик, потому что это несомненно было правильно. Но мне потребуется сделать шаг вперёд и я вряд-ли смогу его сделать пока… — Пока я буду с тобой. — закончил за неё Эрик, пока Магда подбирала более мягкие слова. Она ни за чтобы не ранила его словом или делом, воспоминанием или триггером. Эрик же отвечал без раздумий, слишком занятый собой, Чарльзом, работой, деньгами, мыслями, словами, прошлым, Чарльзом, Чарльзом, Чарльзом… И Эрик знал это, знал, но ничего не мог с собой поделать. Возможно, просто не хотел менять уже устоявшийся порядок, где он скорее купит что-то из чувства вины, чем опять и опять будет продумывать каждое предложение во имя чужой угоды. — Да. — твердо согласилась Магда. Иногда, в такие моменты, она переставала играть по правилам Эрика, переставала следовать своим же установкам. Её лицо превращалось в нечто серое, в одно из тех лиц, что Эрик видел, идя по улицам города. Каждый стремился уйти и каждый ненавидел каждого, и каждый шёл по головам, и каждый, и каждый, и каждый. Не похожая на них Магда умела становиться идентичной им. Она закурила сигарету и Эрик видел, как подрагивают кончики её пальцев, не взирая на слепую веру. — Ты должен уехать, потому что смог этого достичь. Я останусь здесь и достигну чего-то сама. Эрик, за эти четыре месяца, я ни за кого так не волновалась, как за тебя. И ни над кем так не тряслась, как над тобой, за всю свою жизнь. Но Эрик, сейчас ты не можешь остаться, а я не могу пойти следом. Поэтому ты поедешь искать свой покой, а я буду искать своё себя и своё место. Эрик опустил взгляд на спинку стула, который сжимал руками. Побелевшие костяшки отозвалось неприятными иголками от сильного сжатия. Эрик сжимал руки, пока сжималось его сердце. В груди болело и жгло, как от горячего металла или как при болезни. В глазах тоже жгло, но уже не огнём. Слезами. — Не будет мне покоя, Магда, — одними губами сказал Эрик, — если я так просто брошу тебя. — Ох, дорогой, — маска серости спала с лица Магды также быстро. Её нежная и как всегда сочуствующая улыбка была предназначена Эрику. Она положила свою мягкую ладонь на его щёку, поглаживая большим пальцем скулу, стирая единственную слезу, что сорвалась с его ресниц. Рука Магды пахла пряностями и сигаретой. Она дарила спокойствие. Эрик, как изголодавшийся по доброте кот, ластился к каждому её прикосновению, тянулся за её ладонью, как за спасательным кругом. — Это просто привязанность. С ней ничего не поделаешь. Магда потушила сигарету прямо о стол, оставляя там окурок и второй рукой притянула Эрика ближе к себе. На столе в стакане, стояли красные розы. На полке лежала открытая коробка конфет. Они обнялись, но уже не желая остаться рядом, а лишь прощаясь. Желая проститься. — Я сделаю ужин и мы выпьем вина из одного бокала. А потом пойдём спать. — шептала Магда. Она замолкла, сжимая плечо Эрика чуть сильнее перед тем, как снова заговорить: — Ты ведь уже купил себе билет, не так-ли? Эрик плотнее закрыл глаза. Магда всхлипнула, горько, печально. Несколько горячих слёз упали и впитались в водолазка Эрика. Он не мог опровергнуть, это означало бы наглую, непростительно ложь. Поэтому он лишь сильнее сжал её в объятиях. Несколько горячих слёз упали и впитались в блузку Магды. Чарльз присутствовал. Он видел всё через призму, через которую видел Эрик. Через его разум и глаза. Эрик не знал, как реагировал Чарльз на Магду и её правду, на Эрика и его ложь, но мог представить склоненую вниз голову, свисающие пряди волос, как его сердце билось пойманной в клетку птицей, как жалость к бедной и всегда несчастной Магде вместе с кровью разносится по венам. **** Девятнадцатое октября. 1973 год. Эрик заходит в клуб, что всегда принадлежал мутантам. Одному, второму, третью. Шоу, точнее, тогда Эрик знал его как Шмидт, говорил, что большими заведениями всегда владеют не-люди. Даже странами, сверхдержавами, всегда руководят мутанты, являясь теневым правительством или нет. Это неважно. Люди, сами по себе не способны на порядок. Только те, кто выше их, могут управлять миром. Так было всегда. В древние времена побеждала эволюция. А значит, победит и теперь. А вот как скоро, это уже другой вопрос. Хранилище. Больше известное как «Люкс», название клуба, где можно купить крэк за дёшево и снять проститутку за дорого — цена качества и возраста, что едвали достигал той цифры, когда с человеком можно спать. Ещё день, а значит, внутри негромко. Как минимум, не так громко, как было когда-то. Чуть приглашенная музыка, лениво стоящий бармен, не знающий, чем себя занять. Пару посетителей, которые скорее заинтересованы в разговоре друг с другом, нежели в чем-то другом. Охранник на входе сразу сказал куда Эрику пройти, как только услышал кого он ищет и кем является. Видимо, про события в Вашингтоне не знали только городки под ним, но и весь мир. В Люксе имелось два зала: обычный и VIP, второй зал, в свою очередь, делился на небольшие комнаты с кроватями. Марихуаной воняло даже сейчас, не смотря на пустой зал. Вскоре, в комнату вошёл тот, кого Эрик ждал. — Калибан, — Эрик пожал ему руку. Лысый, высокий и длинный, несуразный мужчина в серой одежде ответил на рукопожатие. — Леншерр, — голос у него был такой же, каким Эрик и предполагал — звонкий, гляди и разобьются бокалы в мини-баре прямо в этой комнате. — Боюсь, в хранилище нет ячеек на имя Эрика Леншерра. На имя Магнето тоже. Эрик криво усмехнулся. — Ячейка на имя Клаус Шмидт. Пароль: 214782. Калибан щурит глаза, пристально смотря на Эрика. Чуть помедлив, он без стыда смотрит на запястье Эрика, что скрывается за водолазкой. Но даже так, через одежду, возникает ощущение, что он видит цифры на коже. Пароль идентичен клейму. Эрик чувствует оправданную злобу каждый раз, когда думает об этом. Будто его, как щенка, пометили любимым и в его честь создали что-то маленькое и незначительное. То, что напоминало бы о его ничтожности. — Калибан верит Вам. — он делает странный жест, куда-то в сторону, — Прошу за мной. Стоит Калибану дотронутся до трёх кирпичиков на стене, как она отодвигается в сторону, открывая проход в Хранилище. За десять лет Люкс изрядно поменялся. **** Несколько часов спустя. Стоя перед большим поместьем, ещё даже не войдя за калитку, Эрик уже знает, где находится Чарльз. Эрик знает каждый металлический предмет в поместье Ксавье, он запомнил это, вписал себе в память, да и оставил там навсегда. Эрик знал, как чувствуется металлическое инвалидное кресло Чарльза, знал, из каких сплавов оно было создано. Он узнал бы его из тысячи одинаковых. Один из больших холлов. Тот, где было бы идеально проводить занятие для детей. Широкая комната, минимум ненужной мебели, большое окно, что открывало вид на задний двор. На негнущихся ногах Эрик прошёл по коридору поместья. Где-то проходили дети мимо него, не особо обращая внимания. Эрик не встретил ни одного взрослого, предполагая, что сейчас время занятий. Столько воспоминаний… каждый поворот хранит в себе что-то. Какие-то случайные прикосновения, неловкие слова, быстрые взгляды. Стена, о которую Чарльз ударился головой, желая подставить шею под губы Эрика. Стекло, что разбилось от вилки, что со всей силы влетело в него, когда Эрик отвлёкся от попытки удержать в воздухе дюжину предметов сразу. Склеенная на клей ваза, что была скинута после лишнего стакана виски. Шторы, что сорвались с карниза, когда они с Чарльзом, запутавшись в них, слишком сильно потянули на себя ткань. Эрик осторожно ступает, боясь задеть что-то из этого. Наступить на принадлежащее им, растоптать и не заметить. Он останавливается перед гостиной, где отсутствует дверь, а сам проход достаточно широкий, чтобы трое или даже четверо детей могли одновременно покинуть помещение. Он останавливается там, смотря на расслабленные плечи, что лишь немного выглядывают из спинки стула. — Частоту данного генотипа в потомстве родителей, отличающихся определенным числом независимо наследуемых генов, можно вычислить следующим образом: надо подсчитать вероятность соответствующего генотипа для каждой пары генов отдельно, а затем перемножить. — голос Чарльза был спокоен. Ровный, увереный в словах, но не занудный, как могло показаться. Он пытался звучать так, чтобы его хотелось слушать дальше. «Знаешь, если материал уже звучит сонно, значит нужно проговаривать его с энергией. Чтобы лучше запоминалось». Эрик так и встал там, оперевшись о дверной косяк. Несколько детей, сидевших за партами, кинули на него взгляд и начали шептаться, но быстро замолкли когда Чарльз продолжил говорить: — Например, надо рассчитать частоту генотипа AabbCc в потомстве от скрещивания АаВЬсст × ×АаВЬСс. Вероятность генотипа Аа в потомстве от скрещивания Аа × Аа равна ½; вероятность генотипа bb в потомстве от. «Чарльз, — Чарльз запнулся сразу, как Эрик о нём подумал. Эрик пытался звучать насмешливо, но это все равно выходило нежно. Слишком мягко для тех, кем они уже были. — Я оставил лучшую женщину в Сентрвилле. А ты даже не поприветствуешь своего старого друга, продолжая лекцию о моногибридном и полигибридном скрещивания?.» Чарльз не обернулся, когда услышал голос Эрика в своей голове, что звучал так близко. Шаги, что доносились с коридора, принадлежали ему и Чарльз слышал их, и знал, что они могут принадлежать только Эрику. Он запомнил звук его шагов и не смог выкинуть из памяти, как бы не старался. Алкоголь был бессилен, как и Чарльз. Чарльз не обернулся на Эрика и лишь дотронулся двумя пальцами до своего виска: «Сожалеешь о сделаном выборе?» «Нет. Никогда.» Уже привычное, почти родное головокружение вернулось. Как и тошнота. Чарльз откинулся на кресло, осторожно вздыхая и быстро стирая рукавом каплю крови, что точно пошла бы из носа. Как в прошлый раз. Никто из учеников не заметил сейчас и это было главным. Они, пользуясь заминкой, просто начали переговариваться между собой. По классу разошелся гул. — …потомстве от скрещивания ВЬ × ВЬ равна одна четвёртая; вероятность генотипа Сс равна так же одна двум. — Чарльз снова прикоснулся к виску: «Дождись конца пары, в таком случае.» И снова вытер кровь. Рукава белой рубашки были в ней испачканы уже не в первый раз. Не первая рубашка, что была испорчена кровью. Но Чарльз бы никогда не жаловался о том, что он сделал. О том, что потратил слишком много силы на стирание памяти, на то, что подменил воспоминания слишком многим людям в Сентрвилле и в правительстве, и в Вашингтоне. Эрик того стоил. Его возвращение, его слова, которые Чарльз слышал, но на которые не мог ответить. Вынужденная мера и ущерб, на который Чарльз был готов подписаться. Пусть это и означает обмороки от слишком долгого пользования телепатии. Пусть это и значит, что он, выглядя больным, снова соврет своему другу или сестре, или случайному ученику, что поинтересуется о его самочувствие. Если цена заключалась в очередной жертве, Чарльз был а первых рядах. Ему не было жаль кровавых рубашек, выпадающих прядей волос, постоянного головокружению. Себя. Потому что Эрик сейчас стоял у него за спиной, вслушиваясь в каждое слово о генетике. Потому что он звучал до боли нежно. Потому что он сделал шаг назад, ради Чарльза. Много шагов.

A revelation in the light of day,

You can't choose what stays and what fades away

And I'd do anything to make you stay