В ту ночь, когда цвёл османтус

Сине-серое белье еле слышно шуршит, когда Инсин отстраняется от горла Дань Фэна. Тот не пытается его удержать — его пальцы соскальзывают с талии и ложатся на простыни. Инсин позволяет себе полюбоваться крепкими перекатами мышц, выделяющимися ключицами; беспорядком, который он сотворил: длинные волосы Дань Фэна разлиты по подушкам и матрасу, блестящие, точно антрацит, грудь тяжело вздымается, а из-под сомкнутых ресниц просачиваются бирюзовые блики — вид, которым он никогда не сможет насытиться до конца. После опускается между ног Дань Фэна, гладит бёдра, слабо подрагивающие после их близости. Хвост, накинувший кольца на Инсина, всё ещё сжимается и разжимается на бедре и щиколотке, щекоча кожу. Пушистый кончик вдруг мажет по ступне — Инсин машинально не дёргает ногой лишь потому, что усталость сковывает каждую мышцу. Стареет, думает он. Когда-то он мог проводить полночи, не отрываясь от Дань Фэна, наполняя его, вылизывая рога и удерживая за основание хвоста, а теперь ему требуется время, чтобы прийти в себя, время, чтобы прошла слабость, время, чтобы захотеть ещё. Время, усмехается Инсин мысленно, дело всегда в нём. Десяток лет, и его руки начнут терять нынешнюю точность и ловкость. Еще один десяток, и он будет годиться Дань Фэну в отцы. Но сейчас Дань Фэн под его ладонями, а значит, Инсин способен дать то, что ему нужно. Палец, замерший на внутренней стороне бедра, щекочет чешуйка. Инсин приглаживает её — никогда не знаешь, когда скроется старая и где появится новая. Подумав, он склоняется и целует её. Слабый всплеск дрожи под губами — Дань Фэн вздыхает, и чешуйка растворяется, не оставляя после себя и следа. Инсин останавливается на миг; кожа, разгорячённая ласками, пахнет морем, так же хорошо и легко, как пахнет вечерний бриз. Он поднимается поцелуями к колену, долго прижимается ртом, закрыв глаза, и медленно отстраняется. Накрывает ладонью колено и кладёт поверх подбородок, сонный и расслабленный. Прохлада сбегает по вспотевшим плечам и спине, остужает жжение в царапинах на лопатках — к утру их уже не станет: перед уходом Дань Фэн обнимет его и прикосновением сотрёт каждый оставленный им след, даже не спрашивая, хочет ли того Инсин. Серьга шёлково соскальзывает к шее, и Инсин по наитию находит её подобие — золотой ромб на мочке уха, длинные красные нити, запутавшиеся в волосах. Дождь стучит за открытым окном и наполняет спальню ароматом влажной земли и трав, сливочного цветения османтуса. Этот запах смешивается с морским запахом Дань Фэна, и оживляет воспоминания: когда-то, когда Дань Фэн впервые потянул его на второй этаж мастерской, в спальню, тоже цвёл османтус, только запах был тоньше — кусты тогда едва высадили, молодые, не достигавшие и половины чжана, — а теперь всё пропиталось им, как дымом от печей. В ту ночь небо полнилось звездами и их хвостами, в чарках вина сияла белая луна и губы Дань Фэна были на вкус как зимняя слива. В ту ночь Дань Фэн снял серьгу со своего левого уха и вдел в ухо Инсина, когда они были сплетены друг с другом, точно змеи в клубке, — столько лет прошло, а воспоминания всё так же свежи. Столько лет прошло, а Дань Фэн ни на год не постарел, словно прекрасная фреска, обречённая на то, чтобы всё менялось в этом мире, кроме нее. Пытаясь отыскать хоть что-то, чего не было в ту ночь, когда османтус впервые расцвёл, Инсин оглаживает Дань Фэна взглядом: всё те же прямой нос, высокие скулы, белая и гладкая, как фарфор, кожа; чернильные волосы, в которых мерцают переливы хрустальных рогов — холодная красота на глубоководных контрастах. Лишь новая проседь на конце пряди лижет ключицу. (Цзин Юань смеялся — с кем поведешься, от того и поседеешь, — спустя четверть века весь квинтет был белым как снег, кроме Дань Фэна. И вот теперь даже у него — белая прядь.) Словно почувствовав на себе чужое внимание, Дань Фэн открывает глаза. Сглатывает и, смотря на Инсина заволоченным бирюзой взглядом, говорит: — Если бы я мог, я бы понёс от тебя дитя. Инсин затаивает дыхание. Проходит секунда, вторая — он точно не ослышался. Но слышать подобное, слышать что-то подобное от Дань Фэна — странно. Однако это не первая его мысль. Первая его мысль: да, понёс бы. Спустя столько ночей, проведённых вместе, любая бы — не только странно, но и смешно. — Значит, ребёнок? — тихо усмехается Инсин, скользя ладонью на живот Дань Фэна, и тот слегка содрогается. На коже теплятся следы семени, и Инсин пачкает в них пальцы. Наконец накрывает место, где должен быть пупок. Непривычно думать, что здесь могло быть их — яйцо? О, Эоны. Какая блажь. Он никогда не видел себя отцом: слишком занятый ремеслом, чтобы воспитывать ребёнка, слишком своенравный для того, чтобы ужиться с женщиной и прожить с ней до самой своей смерти (она не могла уйти раньше него — он знал, что должен уйти первым, иначе это сломает его, раздробит на осколки, как клинок из чистого, беспримесного металла от первого же столкновения в бою), слишком привязавшийся к тому, что было у него в Заоблачном квинтете, чтобы желать чего-то иного. (Он знал, что может умереть раньше, чем ребёнок будет способен остаться без отца, и это пугало его так же, как пугало в детстве осознание, что его родители больше никогда не вернутся.) Еще страннее знать, что Верховный старейшина видьядхара, переживший сотни перерождений, желает от него детей. Быть может, это лишь проявление тоски по безвозвратно ушедшему: у него, наверное, в прошлом были дети — воспитанники без отца и матери, такие же как и он сам, — и возлюбленные из драконьего рода, прекрасные юноши и девушки, веками идущие с ним рука об руку. Когда-то давно, наверное, в те времена, когда Совет старейшин не следил за каждым его шагом, везде ища следы измены, точно изголодавшийся борисинец, вдруг почуявший запах крови. Инсин не спрашивал — какая разница, если больше этого нет. У Верховного старейшины могли быть возлюбленные, могли быть воспитанники. У Дань Фэна был Инсин, и этого должно быть достаточно. Живот чуть напрягается, когда Инсин ведёт рукой ниже, к паху. Судя по молчанию, Дань Фэн ожидает от него развития мысли; его взгляд, направленный на Инсина, продолжает пылать. Инсин знает все незаживающие раны квинтета и знает, как не коснуться ни единой из них или нажать так, чтобы они вновь заполнились болью. Поэтому он старается быть осторожным, выбирая нужный вопрос: — Что навело тебя на мысль? — произносит он. Дань Фэн медлит. Его взгляд проясняется. Инсин ждёт старую, как Альянс Сяньчжоу или сам Лун, историю о бесплодии видьядхара, исцеление от которого они обречены искать так же, как долгоживущие виды — исцеление от бессмертия. Дань Фэн говорит иное: — Разумные виды, способные к деторождению, нередко оставляют потомство как символ своей любви. Инсин щурится, не позволяя улыбке просочиться на черты — кому, кроме него, во всём этом мире дозволено слышать столь безыскусные и столь же неподобающие речи Верховного старейшины. Ребёнок, повторяет он про себя. Символ того, что безымянного маложивущего кузнеца и Верховного старейшину видьядхара, самого Пожирателя Луны, связывала любовь. Слышал бы это Совет старейшин. Инсин подносит испачканные пальцы ко рту, слизывая капли, как всегда безвкусные и водянистые, — совсем не похожие на человеческие. — Тебе недостаточно того, что уже есть? — с интересом спрашивает он, под взглядом Дань Фэна очерчивая языком подушечки среднего и указательного пальцев. Инсин знает этот внимательный, впитывающий взгляд, как и многие другие, принадлежащие Дань Фэну, — это лишь вопрос времени, когда он прикажет — словом или жестом — взять его снова. Он жадный, не без удовольствия думает Инсин, как те драконы из легенд Авалона, которые рассказывают в Переулке ауроматонов. Их серьги слишком похожи на парные, они носят драконьи наручи, которые разделили на двоих, Инсин выковал для Дань Фэна копье и выгравировал на нём иероглиф «дань», чтобы тот никогда не забывал, кем когда-то был — и с кем провёл нынешнее воплощение. Они принадлежат друг другу так, как принадлежат друг другу любовники и возлюбленные. Инсин уже отдал Дань Фэну половину своей жизни и знал, что отдаст всё, что останется после, пока Дань Фэн отдал ему лишь одну тридцатую своей — и этого всё ещё было мало. Дань Фэн хмурится. — Разве может сравниться подобное с жизнью? — В долгосрочной перспективе. Ребёнок выживет и оставит потомство, род будет продолжаться, и после трёх-четырёх поколений никто не вспомнит тебя. Но копьё будет с тобой. Даже когда все забудут, кто его выковал, они будут знать твоё имя. — Видьядхара ведут списки живых и ушедших, бодрствующих и погруженных в сон, связей, образованных между ними, — ровно парирует Дань Фэн. — Эти списки хранятся веками, и ни один свиток не был утерян за то время, что я помню. Инсин неспешно отрывается от колена и склоняется к лицу Дань Фэна. Белые пряди спадают на белое плечо. Дань Фэн откидывает голову назад, не отрывая глаз, — в этом мало покорности, больше ожидания продолжения. Хвост сползает, заново обвиваясь у талии, соскальзывая к внутренней стороне бедра и прижимаясь к нему так, что внизу живота тяжелеет. Другое колено тепло касается бедра Инсина. Жадный, снова мелькает мысль. — Я сделал так, — понизив голос, медленно шепчет Инсин, — что в каждом твоём перерождении часть меня будет с тобой. Дань Фэн хмыкает; его дыхание дотрагивается до лица. От запала недавней близости не осталось ни горящих бирюзой глаз, ни сдавленного голоса, ни быстро вздымающейся груди — лишь румянец на скулах. Рука Дань Фэна лениво скользит по горлу Инсина к загривку и замирает. — Для того, кто придёт позже, даже столь искусное копье может не возыметь значения. Дитя же всегда знает, что обязано своим рождением другим. Инсин усмехается. Это пустой разговор, они останутся при своём. Нет смысла давить на эту чашу весов, если другая наполнена бесплотными грёзами. Прошло то время, когда они предавались спорам, прощупывая почву на пути друг к другу, — теперь они, будто старые супруги, уступают друг другу чаще, чем перечат. И если это всего лишь мысль о наследии из плоти и крови, то пусть так. — Наш ребёнок, — подыгрывает он. — Думаешь, это была бы хорошая идея? (Сложно представить то существо, что они были бы способны породить, — видьядхара ли, человека. Согласно базовым законам генетики, их ребёнок имел бы тёмные волосы. У него должны быть черты Дань Фэна, реши он взять от родителей лишь лучшее. Благоволи Инсину удача, глаза их ребёнка оказались бы сиреневыми, такими же как глаза матери Инсина и его самого, — мечтать о большем даже в этой бессмысленной фантазии кажется кощунственным и безрассудным.) — Не думаю, — скупо отвечает Дань Фэн. — Унаследуй он характер одного из родителей, его бы не ждало иного будущего, помимо заключения в Доме кандалов. Инсин смеётся, и пальцы Дань Фэна щекочут загривок. Дань Фэн так давно не упрекал его в своевольном изучении собственности Лофу — от Башней подавления до зародыша ялика (нашедшем теперь приют в кладовке мастерской), — что это вызывает чувство, похожее на светлую ностальгию: сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз прижимал к себе Дань Фэна, спрятавшись от рыцарей под его Облачными гимнами?.. Пожалуй, он даже был бы не против повторить. Инсин кладёт левую ладонь на скулу Дань Фэна и осторожно стирает большим пальцем слезу с века, оставшуюся после их близости. — Унаследуй он хоть малую толику благоразумия другого родителя, он бы нашёл способ ни разу не попасться. Спустя миг Дань Фэн хмыкает и, вплетая пальцы в волосы Инсина, тянет его на себя. — Тогда, быть может, это не такая плохая мысль.