Почему ты звонишь мне, только когда пьян?

      Эндрю смотрит в зеркало. Или оно смотрит на него. Уже сложновато определить, кто тут выбрал на кого смотреть, потому что в Эндрю как минимум бутылка скотча. А еще его бумажник непомерно обеднел за одну ночь, но эта мысль скорее кружит на периферии. Эндрю не привык сожалеть о своих поступках. Он пришел с целью напиться. Он достиг цели? Если судить по тому, как собственное отражение немного покачивается напротив, то — вполне. А какие там потери были в процессе, это уже детали.       — Эй, приятель, тебе пора домой…       Эндрю не уверен, откуда идет звук. Возможно, даже из зеркала. Но это уже совсем клиника. В конце концов, у него есть близнец, чтоб слушать глупые советы от своего отражения, и какому-то куску переработанного кварца он не позволит собой командовать.       У него и без того достаточно людей в жизни, что теперь принимают за него решения.       Он пьет прямо из-под крана, как какое-то животное, но заказывать стакан воды глубокой ночью в клубе — это вышка даже для него. Кое-как удается умыть лицо, хотя и не сказать, что это помогает. Челку только больше намочил, но прическа уже и без того была испорчена.       Вообще, не было смысла уже заботиться о своем внешнем виде.       Цель напиться была не единственной. Конечным пунктом на этот вечер был член. Желательно, чтоб его обладатель умел держать руки в карманах. И не вдалбливаться в рот, но с этим все же можно было работать.       Просто факт в том, что член Эндрю не получил. Напиться — да, галочка напротив, но член — увы, сегодня не твой вечер.       А все потому, что Эндрю был сбит с курса из-за Ебаного Мудака, которому было будто необходимо уронить свои туфли прямо около Эндрю. Тряхнуть своей рыжей шевелюрой прямо у него перед носом. Разразиться смехом у его уха.       Эндрю в тот момент был на охоте. Высматривал добычу, что заискивающе улыбалась ему у другого конца барной стойки. Потенциальный членоноситель был в черном, и это хороший звоночек — безопасно. У него темные волосы — второй плюс для Эндрю. Он достаточно высок, и, хотя это бесит в обычные дни, но именно для сегодняшнего мероприятия это было хорошо.       Но потом появился Ебаный Мудак. Немногим выше Эндрю. С рыжими кудрями. С громким смехом. С обувью в руках.       Кто вообще носит свои ботинки в руках?! Эндрю еще в состоянии помнить, что они должны быть внизу, но Ебаный Мудак, видимо, нет.       На это все ушли секунды. Вот он проходит мимо, спотыкаясь своей пьяной тушей о толпу. Роняет обувь, смеется. Наклоняется, поднимает обувь, выпрямляется и уходит.       За эти секунды у Эндрю вспышки воспоминаний о другом рыжем и невысоком парне начинают мерцать перед глазами. За эти секунды рождается надежда о неожиданной встрече… и за эти же секунды она успевает умереть.       За эти секунды все цели сегодняшнего вечера можно зачеркнуть и список спустить в унитаз, потому что мысли Эндрю возвращаются к Нилу — вновь туда, в ту часть его головы, из которой он так отчаянно надеялся сбежать сегодня. Хотя бы на одну ночь.       Ну чем не Ебаный Мудак?       Поэтому сейчас Эндрю еще раз смотрит в зеркало. Будто отражение подскажет ему дальнейшие действия. Странно, но вот сейчас он представляет напротив Аарона, который изламывает брови и говорит своим противным голосом:       — Домой пиздуй, бухой ушлепок.       Эндрю показывает Аарону средний палец. Или себе. Или отражению. Он все еще не решил. Возможно, последний стакан скотча был все-таки лишний.       — Я тут еще не закончил. У меня был план, хотя Нила тут нет, а кажется, да.       Ладно, возможно, это все же говорит сам Эндрю, а не его отражение. По крайней мере, рот изгибается точно его.       К членам путь однозначно закрыт. Только одна мысль об этом вызывает рвотный позыв, хотя Эндрю считает себя мастером горловых. Что ж, демонстрация навыков отменяется.       Эндрю выходит из туалета; преодолевая толпу, покидает клуб. Свежий октябрьский воздух выбивает из него дух. Почти буквально: он даже приваливается к кирпичной стене, чтобы сделать паузу.       Мысли продолжают клубить, никак не обретая формы. Его энергии хватит на покорение мира, хотя в отяжелелых мышцах иные желания. Так себе из него алкоголик. Толерантность к спиртному упала ниже дозволенного.       Эндрю хлопает себя по карманам в поисках телефона. Убер отпадает из-за дырки в бумажнике. До квартиры пару кварталов. Да, его способность идти по прямой претерпевает неудачу время от времени, но дороги домой должно быть достаточно, чтобы вернуть ясность ума.       Но пока у Эндрю его нет, он достает телефон из кармана. Щурится от неожиданной яркости — ну какого хрена бегунок на максимуме? Пальцы интуитивно движутся сами.       Видите, Эндрю не настолько пьян, чтобы не попасть в пару иконок на экране, набрав необходимые цифры.       Выкуси, Аарон-отражение!       Тууу. Тууу. Тууу.       Не как паровозик, хотя Эндрю они всегда нравились. А как гудки, которые разделяют тебя от человека, чей голос катастрофически необходимо услышать.       Тууу. Тууу. Тууу.       Эндрю огибает прохожего, и гордится собой за такой крутой маневр, исполненный без катастроф. Он пинает одинокий камушек на асфальте, который попадает четко в решетку канализационного люка на проезжей части.       Или Эндрю это все кажется, потому что своим глазам он сейчас не особо доверяет.       Так может, Нила он тоже придумал? Потому что гудки на линии говорят об отсутствии жизни.       Он вновь скидывает звонок и смотрит на экран. Может, он забыл оплатить счет? А, нет. Тогда бы он не смог позвонить в принципе.       Эндрю хмурится — это стреляет болью прямо в виски — и набирает номер еще раз.       Бесполезный девайс, стоит сказать. Потому что Эндрю звонит уже третий раз, а не получает ничего, кроме гудков. И за это он отдал свои деньги? Переоцененная хретота.       — Д-да?       Эндрю останавливается посреди тротуара, когда голос Нила резонирует в ушах.       Ладно, цифровая хреновина все же стоила своих денег.       Кажется, Нил только проснулся — голос его тихий, хриплый. Заспанный.       Зачем Эндрю звонит ему? Он пытается вспомнить причину, но все, что понимает, — как скрученные внутренности, что завязались в узелки после появления Ебаного Мудака, наконец, расслабились.       Стоило Нилу только поднять трубку.       — Эндрю?       — Точно не Аарон.       На другом конце телефона слышится копошение. Эндрю может представить, как Нил приподнимается в кровати, как его волосы топорщатся в разные стороны, а на щеке — след от подушки. Как он смаргивает сонную пелену, расфокусированным взглядом оглядывая комнату. Как он может потянуться, избавляясь от застоя в мышцах после сна.       Эндрю так хочется себе это представить, но еще больше — увидеть.       — Который час?       Эндрю поднимает голову, будто на темном небе где-то может висеть циферблат. Вот есть тонкий полумесяц, но он вроде не отвечает за время. Звезды тоже не подсказывают точные цифры. Бесполезное небо.       — Где-то ночью.       — Ты, ээ… Ты пьян?       — Подвыпивший, — кивает Эндрю, словно Нил может его увидеть.       — Почему ты звонишь мне, только когда пьян? — спрашивает Нил с тихим смешком, и Эндрю приходится зажмурить глаза, лишь бы не вспоминать, как по-мальчишески прекрасным становится Нил с полуулыбкой на губах. — Это уже второй раз.       А, точно.       Эндрю не забыл, как на прошлой неделе сидр придал ему храбрости для первого звонка Нилу. Правда, храбрости хватило только на три секунды, а потом Эндрю спасовал и переключил телефон на режим «В самолете». На всякий случай.       И да, на следующий день пришлось объясняться с самим абонентом вживую.       Сегодня же… Сегодня все иначе.       Но, действительно, почему? Потому что один Ебаный Мудак был так на тебя похож, что у меня случилось помутнение?       — Ты первый в списке контактов, — он пытается придать своей лжи нотку небрежности, закусывая щеку изнутри, чтобы настоящая причина не сорвалась на волю.       — Буква «Н» далеко от начала алфавита, ты знал это? — Веселящийся голос Нила скручивает внутренности с удвоенной силой. — К тому же, имя твоего брата начинается на «А».       — Он записан как «Мокрые штанишки на Литературе».       Нил смеется, и Эндрю прижимает телефон ближе к уху, прикрывая глаза.       Улица шумна: проезжающие мимо автомобили даже в такой час, нередкие прохожие, что, возможно, пьяны так же, как и он. Множество звуков и цветов, вереницы запахов и калейдоскоп движений вокруг.       Но весь мир Эндрю сейчас — на другом конце цифровой коробки.       — У этого есть история?       — Название говорит само за себя. По мнению Аарона, наша училка была секси.       — Секси, — эхом повторяет Нил.       — Ну, я верю ему на слово. Меня не привлекала ее здоровая задница.       — Почему же? — И для человека, которого разбудили несколько минут назад, Нил звучит поразительно заинтересованным.       — Потому что… — Эндрю набирает в грудь воздуха побольше, для решительности, и почти сразу жалеет об этом: улица начинает чуть вращаться. Но была не была, верно? Он пьян практически до зеленых соплей, пытался дозвониться до Нила даже после двух пропущенных, и свое самообладание уже утопил в бутылке скотча, так что ему оставалось терять? — Потому что меня привлекают мужские задницы.       — О.              Вот и весь ответ, который он получает от Нила.       Браво, Эндрю. Это каминг-аут года. Лучше в истории человечества уже не будет.       — Это проблема? — Сложно одновременно пытаться идти по прямой и управлять своим голосом. Эндрю уверен, что проебался в обоих ситуациях: его чуть тянет в сторону, а предательский голос — на октаву выше в тональности неуверенности. Он даже на концертах, кажется, так не старается над своими связками, как сейчас, а все без толку. — Или станет ею?       — Нет, не для меня, — легко отвечает Нил на другом конце телефона, и какой-то булыжник, что лежал на плечах Эндрю все это время, скатывается вниз. — Так почему ты позвонил мне?       Потому что я пьян из-за тебя, а ты даже не подозреваешь об этом. Потому что казалось, что меня может вывернуть изнутри, если не услышу твой голос.       Эндрю не говорит всего этого, хотя слова сидят на кончике его языка и на вкус как шоколадная дымка после глотка скотча.       — Не хочешь составить компанию?       — Что?       — Что?       Эндрю и сам не знает «что».       Но он останавливается на перекрестке из-за красного светофора, а слева — парк.       Он нередко там бывал в поисках вдохновения. Наблюдал за игрой детей, одинокими прохожими; людьми, которым позволено быть вместе. Но всегда все сводилось к одному: Эндрю приходил на определенное место, и все происходящее вокруг заменял один единственный человек в мыслях — статичный образ, четкое воспоминание. Недозволенные мечты и желания, как он будет рядом.       Как Нил будет рядом.       И сейчас Эндрю унизился уже… ну, наверное, ниже некуда. Сейчас его мысли в тумане, но по венам циркулирует смелость. Ложная, на самом деле, — на основе скотча.       Но раз сегодня ночь откровений, Эндрю выжмет на максимум всю смелость, которой его одарил алкоголь.       — Прогуляться. Напиться. Покачаться на качельках в парке на 5-ой улице.       Небольшая заминка на линии бьет Эндрю под дых.       Или это содержание желудка просится наружу, тут сложно сказать наверняка.       — Эндрю, это плохая идея. Сейчас три часа ночи, и ты пьян.       — Это все еще плохой котрр… контагр… — Эндрю пытается пробраться через шестеренки в сложном механизме собственной черепной коробки, но кажется, что все усилия тщетны. — В общем, плохая причина против качелек.       — Ты сейчас не способен связано мыслить, не то что идти качаться, — полу-серьезным тоном заявляет Нил, и на самом деле, это больше раздражает. Мясорубка, в которую засунули все внутренности в тот момент, как Нил взял трубку, начинает работать в турбо-режиме.       Нил абсолютно не слышит, что Эндрю ему говорит и хочет этим сказать.       Чего он заладил, что Эндрю пьян? Ну, выпил, что с того? Эндрю четко излагает свои мысли. С небольшими заиканиями, но это мелочи. Тот, кто здесь не понимает смысл, явно не Эндрю.       — Ты скучный, — тянет Эндрю в ответ, вновь прикрывая глаза.       Конечно, разве он надеялся на согласие? Успел поверить в то, что Нил придет? Представляя сотни раз эту картину, однажды озвучив это вслух, разве Эндрю не ожидал, что это все обернется провалом?       Эндрю никогда не был в числе любимчиков у Судьбы.       — В отличии от некоторых, мне завтра рано вставать, — мягче добавляет Нил. Словно извиняясь.       А если бы не эта причина, ты бы пошел со мной? Но Эндрю оставляет этот вопрос в заточении собственного рта.       — Значит, ты задолжал мне качельки в следующий раз.       Эндрю даже не стыдно за такие манипуляции. Все уже давно поставлено на красное, и он идет ва-банк.       — Если будешь в следующий раз трезв. — Улыбка на губах Нила просачивается мелодией в голосе.       — Ловлю на слове.       — Спокойной ночи, Эндрю, — мягко, недозволенно мягко, прощается Нил, и звонок прекращается.       Эндрю убирает телефон в карман за ненадобностью.       Все же бесполезная хретота, раз Эндрю до сих пор без Нила.

***

      Только с помощью удачи он добирается домой. Он все же рассчитывал на качельки, но какой в них смысл в одиночестве?       — И на мое предложение ты отвечаешь: «Почему ты звонишь мне, только когда пьян?» — Эндрю напевает себе под нос с легким раздражением, пытаясь одолеть в неравной битве дверной замок. Слова танцуют в его голове в тумане, мерцают под светом стробоскопов, а затем вновь исчезают в темноте. Словно насмехаются, что у Эндрю нет и шанса их поймать и составить в предложение.       Эндрю выигрывает у замка, и дверь открывается с победоносным щелчком. Куртка скидывается прямо на пол, ботинки — во всем виноват Ебаный Мудак! — летят к ней в компанию.       Сложно маневрировать в темноте, когда каждая деталь комнаты норовит сбить тебя с ног. Предательская мебель.       Решительность сопутствует Эндрю, когда он добирается до общего стола в зале, находит свой блокнот и карандаш. Чертыхаясь, что грифель затупился, он тратит еще несколько мучительных минут на заточку, оставляя стружку прямо на столе. Значительно похуй сейчас, что завтра Аарон будет орать из-за беспорядка.       Сейчас Эндрю уверен, что его черепная коробка может взорваться, если он не даст выход своим эмоциям на волю. Забрызгать стены словами, которые он так и не поймал. А взрыв разбудит соседей по дому, которые вызовут полицию. Кому это нужно в такой час?       Поэтому, если после, из-за стружки, придется терпеть дотошный бубнеж Аарона, — что ж, это меньшая из проблем и принадлежит она Эндрю из будущего.       У Эндрю из настоящего новая цель.                          С горем пополам и стремительностью под мышкой Эндрю добирается до дивана. Комната маленькая, но почему-то этот путь оказался длиннее, чем Эндрю помнил.              Абажур, что стоит рядом, никогда Эндрю не нравился. Ники откопал эту самоделку где-то на блошином рынке, и страшно представить количество настоящих блох, что жили внутри. В этом предположении, кстати, близнецы в кое-то веке сошлись.       Но сейчас вот эта хрень из говна и палок — единственная возможность Эндрю на хоть какой-то источник света, поэтому за неимением иных зол приходится довольствоваться тем, что есть.       Почему ты звонишь мне, только когда пьян? — первая строчка, что пишет Эндрю на чистом листе. Этот вопрос — гребаный лозунг, скандируемый в ушах голосом Нила. У Эндрю есть сотня ответов, и все они — о его трусости. О цепях обязательств, которые сдерживают его желания.       Он отбивает ритм карандашом по коленке. Бочка — снейр. Бочка — снейр. Рисует плоскую шляпу в углу страницы — пометка на тарелку. Слишком много слов бороздят сейчас его океан эмоций, чтобы вспоминать, как эта самая тарелка называется. Но что-то связано со шляпой точно.       В перспективе, это была бы проблема Ники. Обычно, Эндрю просто отбивал ему ритм, и дальше дело было за кузеном.       Но вот этот противный лязг ключей — назойливая насмешка о том, что сил на победу ему хватает только над проклятым замком. А над собственной головой и сердцем — промашка.       Ключи это тарелка. Вот эта, которая приветствует шляпу, но нахер названия.       И Ебаного Мудака тоже нахер.              Я вроде как увидел, что ты уходишь,       Неся свои кеды в руках.       Решил, что в очередной я представил,       Как столкнулся с тобой.       Его пальцы тверды, когда выводят буквы, хотя клетки на листе какие-то неправильные. Слишком наклонные, линии пересекаются между собой. Но это не особо мешает.       Больше мешают воспоминания. Небольшое зеркало в туалете клуба, грязные стоны из соседней кабинки. Аарон, — но Аарон ли? — отправляющий его домой.       Эндрю прикрывает глаза и делает глубокий вдох через нос. Теперь его точно тошнит, и эмоции тут ни при чем. Теперь виновник однозначно скотч. Если из-за стружки Аарон превратится в простого дотошного деда, то из-за рвоты на ковре он разорется гарпией.       Эндрю добирается до унитаза почти без происшествий, хотя косяк встает у него на пути в какой-то момент. Он не забывает извиниться, что потревожил дверной покой.       Он все сильнее сомневается в правильности решения выпить на пустой желудок с очередным рвотным позывом, но справляется с каждым из них. Или Эндрю так думает, потому что все его мысли до сих пор не здесь.       Он пьет из-под крана, как какое-то животное, и где-то сегодня это уже было. Возвращается в комнату быстрее, чем ее покидал, потому что слова ищут выход из его пальцев, прожигая суставы.       Изображение/отражение/Аарон в зеркале мне       Твердит/говорит, что уже пора бы домой       Но я еще не готов уходить,       Ведь рядом нет тебя со мной.       «Что дальше?» — твердит голос в его голове, и Эндрю даже не знает, чей он и о чем спрашивает: только о песне или ситуации в целом.       Его чувства к Нилу выходят из-под контроля — он не дурак, чтоб не понять это даже сейчас в таком состоянии. Но изменилось бы что-то, будь у них возможность на… шанс? Мог бы Эндрю смело шагать навстречу к Нилу, а не огибать его по периметру, имея не возможность, а лишь призрачные ожидания и надежды?..       Это слишком спиральные мысли даже для трезвого, не говоря уже о сейчас.       Сегодня Эндрю подобрался ближе, хотя стоит все еще за границей.              Сегодня была попытка вернуть контроль над собственными мыслями, которая, правда, оказалась провальной, но к черту членоносцев.       Сегодня была октябрьская ночь, значившая больше, чем все предыдущие недели. Потом — безжизненные гудки, сонный голос Нила и маленькая остановка сердца Эндрю. После — бесполезное небо, которое стало единственным свидетелем его позора.       Три утра, и       Я пытаюсь заставить тебя передумать.       На мои пропущенные ты не берешь трубку,       А отвечаешь лишь сообщением:       Почему ты звонишь мне, только когда пьян?       Горечь во рту и раздирающие ощущения в глотке примерно похожи на то, что он чувствовал, предлагая Нилу увидеться. И так же пусто — как после его отказа.       Эндрю вдавливает карандаш со всем раздражением, что скопилось внутри. После похода в ванную и объятий с белым другом, теперь там больше для него места.       Где-то ночью       У нас все тот же сраный разговор       Я бы не прочь компании       Так что, не хочешь развеяться?       Тишина квартиры прерывается лишь едва слышным скрипом грифеля. Этот звук — диалог между молчанием одиночества и криком желания.       Все труднее и труднее заставить тебя услышать.       Все больше я пробиваюсь через шестеренки,       «неспособный принимать верные решения»,       Ведь каждая моя идея «плоха» (с твоих слов, придурок)       И я не вижу тебя здесь, все гадая где же ты?       Ночь кончается и время кончается,       (Слова Боно вспомнить утром)       Ты говоришь, что тебе рано вставать       И хочешь лечь сегодня пораньше.       И ты начинаешь утомлять меня, детка (или я начинаю тебя?)       Все твердя:       Почему ты звонишь мне, только когда пьян?       Грифеля становится все меньше. Писать становится все труднее. Веки тяжелеют с каждым мгновением. Но пальцы Эндрю — это проводники. Они прокладывают путь, по которому все то, что скопилось внутри, находит выход — а не сжирает опухолью с летальным исходом.       Ставя последний вопросительный знак, Эндрю чувствует себя легче. Опустошенно. Он не излечился окончательно, и, все еще уверен, что вряд ли после знакомства с Нилом такое вообще возможно, но все же…       Все же, засыпая на диване с приглушенным светом торшера, с затупленным карандашом в руках и новым текстом песни на коленях, Эндрю чувствует легкость пустоты, что на время заполоняет пространство в его черепной коробке.

***

      Рецепторы едва начинают улавливать запах чего-то съедобного, когда в живот Эндрю приземляется нечто тяжелое и холодное.       — Проснись и пой, ушлепок!       Типичное «Доброе утро» в стиле Миньярдов.       — Поднимайся, блядь, Эндрю! Уже почти обед.       Но Эндрю хорошо и в горизонтальном положении. Зачем ему это менять?       — Открой свои ебаные глаза, чтоб я мог в них посмотреть, когда задам тебе вопрос: «Какого хуя ты опять устроил?!»       Эндрю жмурится только сильнее. Из принципа.       — Ебаная стружка, Эндрю! Ты же знаешь, как я ненави…       О, вот это Эндрю точно знает, поэтому не слушает дальше.       Голос Аарона — это помехи откуда-то сбоку. Под ладонями — шероховатая поверхность дивана. Два плюс два равно факту, что Эндрю дома. Уже полезное знание.       Он прощупывает свое тело на внутренние дефекты, параллельно пытаясь вспомнить прошлую ночь.       Голод чуть сильнее боли в висках — это раз.       Два: левую щеку саднит. Возможно, это последствия встречи с дверным косяком. И кто тут теперь должен извиняться?!       Три: костяшки пальцев правой руки тянет. Так обычно бывает после того, как он вгрызается во вдохновение и яростно строчит новую песню. Ага, значит, где-то неподалеку должен быть новый текст, потому что на месте воспоминаний о том, как он прятал блокнот, у него пробел.       Четыре: все события «клуб-Нил-ночь-песня» мелькают в воспоминаниях на скорости х2,5.       Резюмируя все факторы, можно уверенно заявить, что Эндрю в дерьме.       — Закрой рот, — собственный голос кажется скрипом мела по стеклу. Напрягать связки ради слов ощущается так же противно.       — Все, что ты можешь сказать?       Эндрю приоткрывает глаза, и его ослепляет. Опять где-то бегунок на максимум?..       — Шторы.       — Не-а, — самодовольство сквозит в голосе Аарона, как у мудака, который будто наслаждается страданиями Эндрю. Будто, ага.       — В аду для тебя подготовлен отдельный котел.       — А нас и там разделят после попадания? Какая ирония получится.       — Ты точно будешь в соседнем от моего. Как наказание за все грехи в этой жизни.       — Взаимно, придурок. Но раз уж мы тут о грехах заговорили, ты попадешь за какой? Алкоголизм?       — В какой религии это грех?       — Да в каждой.       — Тогда пути Господни неисповедимы…       — Блядь, Эндрю, завались. Я не поэтому начал эту тему.       — А у тебя была даже цель и логика? Вот удивительное явле…       — Господи, как ты можешь оставаться таким невыносимым засранцем даже при похмелье? А как же лежать, стонать и умирать? А как же «Аарон, мой любимый брат, мне нужны таблетки, а ты моя последняя надежда»?       — Аарон, мой любимый брат… Прогуляйся нахер.       — «Неси ручку и бумагу, я готов к своей кончине, и все свои три цента и дырявые носки я завещаю вам с Ники», это где?       — Тебе в рифму? Или показать направление?       — Нет, мне просто нравится играть на твоих нервах, когда тебе хуево. Братский кодекс, сам понимаешь.       — На них получается лучше, чем на гитаре.       Эндрю чувствует движения в воздухе сбоку. Наверняка Аарон выставляет средний палец с каменным лицом. Эндрю готов на это поставить все свои «три цента».       — Кстати, раз речь зашла про бумагу и ручку, я тут…       — Лучше не заканчивай эту фразу.       — Ты был в говно, Эндрю. Ты серьезно напился настолько, что принял отражение в зеркале за меня?       Эндрю стонет громче — лишь бы заглушить Аарона.       — Я исправил ее, ушлепок.        А вот эта часть разговора действительно заставляет Эндрю окончательно проснуться и даже принять вертикальное положение. Правда, получается резче, чем нужно, и головокружение циркулирует между болью в висках и дырой в животе. Как все, везде и сразу.       Истинное знание испокон веков: похмелье — отстой.       — Так вот, что могло заставить тебя встать? Тот факт, что твои пьяные секретики…       — Закрой рот и отдай его сюда. — Маленькие обезьянки с малюсенькими тарелочками сидят на его извилинах в лобной коре и отбивают известный только им марш. Но это — лишь неудобство. Мелочь, по сравнению с тем фактом, что Аарон трогал его текст.       — Кого его?       — Блокнот, придурок.       — Спасибо, Аарон, что принес мне таблетки и воду. Благодарю тебя за готовый завтрак на кухне. О, ты еще и убрал весь срач, что оставило мое бренное тело вчера? Как же я…       — Аарон. Просто дай уже сюда.       С громким фырканьем Аарон кидает блокнот на диван рядом с Эндрю.              Сфокусировать зрение кажется непосильной задачей (дурацкие обезьянки!). Лист представляет из себя микс из собственных каракулей, зачеркиваний, почерка Аарона, которого, по идее, тут не должно быть. Какие-то стрелочки ведут фразы в текст. Над рисунком шляпы — название тарелки, прямо под ней — накиданный ритм песни.       Алкоголь явно все еще протекает по венам Эндрю, и лишь это осознание помогает ему смириться с тем фактом, что с правками Аарона песня действительно стала… лучше.              Изображение/отражение/Аарон в зеркале мне       Твердит/говорит, что уже пора бы домой       Но я еще не готов уходить,             Ведь рядом нет тебя со мной.       Придя сюда,       Я вроде как увидел, что ты уходишь,       Неся своию кеды обувь в руках.       Решил, что в очередной раз я представил мне приснилось,       Как столкнулся с тобой.       Три утра, и Среди ночи, к трем утра,       Я пытаюсь заставить тебя передумать.       На мои пропущенные ты не берешь трубку,       А отвечаешь лишь сообщением:             Почему ты звонишь мне, только когда пьян?       Где-то ночью Перед глазами темнеет,       У нас все тот же сраный разговор.       Я бы не прочь компании       Так что, не хочешь развеяться?       Все труднее и труднее заставить тебя услышать.       Все больше я пробиваюсь через шестеренки,       «неспособный принимать верные решения»,       Ведь каждая моя идея «плоха» (с твоих слов, придурок)       И я не вижу тебя здесь, все гадая где же ты?       Ночь кончается и время кончается,       (Слова Боно вспомнить утром)       Кажется, что время на исходе,       А я еще не нашел то, что так надеялся найти.       Ты говоришь, что тебе рано вставать       И хочешь лечь сегодня пораньше.       И ты начинаешь утомлять меня, детка (или я начинаю тебя?)       Все твердя: Ты начинаешь утомлять меня, детка,       Почему ты звонишь мне, только когда пьян?       Эндрю доходит до последнего слова, но у него нет сил поднять глаза на брата. Или нет смелости. Ему не стыдно за свое молчание. Да, он никогда не признается, что стало лучше. Никогда не признается, что на самом деле, ему важно то, что Аарон думает о каждой его песне. Никогда не раскроет свою тайну, что ему хочется показывать близнецу каждый новый текст.       Но это все было до.       — Как я понимаю, мы не будем это обсуждать? — И черт бы побрал Аарона за его проницательность.       — Нечего обсуждать. — В довершение своих слов, Эндрю поднимается, игнорируя боль в мышцах после сна на диване. Тело кажется таким же древним, как и пружины этой развалюхи.       Он подходит к столу, отточенным движением отодвигает заедающий ящик и закидывает блокнот в самый дальний угол. Закрывает так же резко — вкладывая всю силу, запечатывая свой секрет внутри деревянных стен.       — Но, Эндрю, она хороша. Правда хороша. Странная, конечно, но абсолютно в твоем стиле.       — В моем странном стиле? — Он все еще игнорирует взгляд Аарона, и вместо этого находит бутылку воды на диване. Так вот, чем его разбудили.       Краем глаза замечает таблетки на журнальном столике. Расправляется и с тем, и с другим, осушая бутылку за четыре глотка.       — Эндрю.       Ой блядь.       Эндрю знает этот тон Аарона. Он никогда не предвещает ничего хорошего. Близнец использует это «Эндрю» перед началом очередного душещипательного пиздеца. Перед всей этой темой: «Мы братья, поэтому давай открывать друг другу души». Будто наличие общих генов может сделать из них семью, стирая воспоминания о тринадцати годах порознь в космическую пыль.       Эндрю знает, что Аарон — настырный мудак. Упрямство — одно из его лучших и худших качеств одновременно. Поэтому Эндрю в очередной раз попадает в эту ловушку.       Поэтому Эндрю откидывает пустую бутылку на диван, прикрывает на мгновение глаза с глубоким вздохом, а потом — поворачивается к Аарону с самым безразличным выражением лица, которое только может подделать.       Аарон хмурит брови. Аарон закусывает нижнюю губу. Аарон почесывает щеку пальцем, и все эти детали — это обратный отсчет до нажатия на красную кнопку.       Что ж.       Три, два, один…       — Мне жаль, Эндрю, — произносит Аарон тише, глядя прямо в глаза, и это слишком.       Жалость — это однозначно не то, в чем нуждается Эндрю. Особенно от Аарона.       Но брат выглядит по-настоящему раскаявшимся, будто в этом всем есть его вина. Будто это вообще возможно.       — Не о чем жа…       — Я думал, все не так серьезно. — Эндрю ненавидит, когда его перебивают, но сейчас он дает Аарону поблажку. Потому что на самом деле ему нечего сказать. Или он даже не знает, что хотел бы произнести. — Я думал, это так же, как было с Майклом.       — Ты не знаешь, что было с Майклом, — хотя, произнося слова, Эндрю уже заведомо знает, что это ложное утверждение. Аарон усмехается, будто в подтверждении мыслям Эндрю.       — Ты не такой скрытный, каким себя считаешь. Да, я не знаю всех деталей, но ты думаешь, мы слепые? Мы видели, что что-то происходит, да и разве «Держу пари, ты отлично смотришься на танцполе» могла взяться откуда-то из воздуха?       Проеб сразу по двум фронтам. А Эндрю считал себя умным парнем.       Варианта два: согласиться или отнекиваться до последнего.       Вообще, три — еще можно вернуться к игнорированию близнеца, и это кажется перспективнее.       Но Эндрю по-настоящему заебался держать все в себе.       Потому что да, Аарон прав. По началу, только познакомившись с Нилом, Эндрю сравнивал свои ощущения рядом с ним с тем, что он испытывал к Майклу. Но день сменялся днем, неделя — новой, и вот Эндрю уже стоит в глазу бури, наблюдая, как все, что находится вне его безопасного места, подвергается катастрофе.       Даже спустя столько лет их отношения с Аароном все еще нельзя назвать типичными для братьев. Да, общее заточение в доме Хэммиков после «воссоединения» с семьей, может, и сблизило их как общий враг. Но пропасть, что расширялась с каждым годом жизни по-отдельности, все еще оставалась разверстой.       Но, несмотря на все это, Эндрю показывал ей фак перед каждым прыжком на доверие.       Несмотря на все это, мартышки с тарелками в лапах, что все еще держат мозг Эндрю в заточении, отчетливо отбивают: «Ска-жи, ска-жи».       — Это все… бесполезно.       — Из-за контракта? — У Аарона нет даже заминки на осмысливание слов Эндрю.       — В том числе.       — А большей степени из-за?..       — Что ты хочешь от меня услышать? — устало спрашивает Эндрю, падая обратно на диван напротив брата.       — Что ты планируешь делать?       — Принять душ, почистить зубы, позавтра…       — Эндрю, блядь. Ты понял, о чем я. Ты собираешься и дальше напиваться в клубах, писать песни в пьяном угаре «в стол», тайно вздыхая по парню, даже не предпринимая никакие шаги? Что еще? Подключишь эту тему с одноразовыми связями, выпуская пар, лишь бы не думать о Ниле? О том, насколько ты уже влип? А после — встречаться с ним на работе и делать вид, что все нормально? Продолжишь убеждать себя, что все это — хорошее решение?        На секунду Эндрю позволяет себе это представить.       Хлопки обезьянок превращаются в аплодисменты.       — Звучит как отличный план.       Аарон ударяет себя по лицу с громким стоном.       Эндрю солидарен с обезьянками.