Весной

— Хочу сожрать тебя, — делится Сатору. Признание даётся ему легко: нет ничего плохого в том, чтобы озвучивать свои мысли. Сугуру сначала приподнимает брови, удивлённо усмехнувшись, а затем мягко смеётся своей невозможно приятной манерой. — Не дури. Сатору сжимает зубы. Звучал ли он и в этот раз нелепо? Маловероятно. Его бы не интересовало, кем он выглядит, будь рядом с ним кто угодно другой, кроме Сугуру. С ним всё иначе. Сугуру каждый раз находит причины посмеяться над ним. Сатору действительно мало волнует мнение посторонних людей. Если быть откровенным — вообще ничьё. Но Сугуру не все. Сатору не так давно пришёл к мнению, что чем назойливей и взбалмошней он выглядит, тем меньше люди интересуются им. Тем меньше занимают его время, которое вообще-то не резиновое и имеет свойство некстати кончаться, например, когда просмотр фильма начинается куда позже обычного и они не успевают досмотреть и обсудить фильм. Хотя если в такие ночи Сугуру засыпает у него на плече от усталости, Сатору не жалуется. К тому же, кто в здравом уме захочет по-настоящему сближаться с несерьёзным болваном, который только и умеет, что валять дурака? Тем лучше для Сатору. Всё свободное время он всё равно предпочитает проводить с Сугуру. Он совсем не похож на всех, с кем Сатору доводилось сталкиваться. Инопланетный. Смешливый и строгий, интуитивно понятный и далёкий. Он будто на другом краю галактики и внезапно — горячий, под ладонью Сатору. Они похожи, насколько вообще могут быть схожи чёрный и белый цвета. У Сугуру нет Шести Глаз — он и своими двумя смотрит прямо в душу Сатору, мимо мишуры навешанных ярлыков и впереди бегущей славы. Это кажется возмутительным и воодушевляющим одновременно. Будто Сатору и правда способен на всё, и ареал его безграничных возможностей не исчерпаем схваткой с проклятым духом. И ничего не стоит скинуть оковы скормленных ему с детства постулатов и воспрять над ними. Сугуру заставляет его чувствовать себя так, будто сердце увеличивается настолько, что не вмещается в грудной клетке. Физически это возможно даже без техники. Неразумная трата ресурса. Но Сугуру гармонирует именно с иррациональным, несмотря на свою прямолинейность. Порядок в хаосе системы координат Сатору. — Тц. Думаешь, я шучу. В данный момент желание впитать Сугуру, погрести, растворить его внутри себя, окутать его телесную оболочку своей энергией и сокрыть от посторонних глаз вибрирует в Сатору подобно молекулярному колебанию — неустанно. Будто желая добить его, Сугуру проводит пальцами по волосам, заправляя мятежную прядь, которая неизбежно падает на его лоб спустя две секунды. Сатору судорожно вздыхает. Сожрать, сожрать его, не оставив ни кусочка плоти. Откуда только в Сатору столько наглости и уверенности по отношению к свободе другого человека? — Вздёрнешься вслед за мной в тот же день, — склоняет голову Сугуру, прикрывая глаза. О, и эта улыбка. Сатору сомневается, не живёт ли в ней проклятый дух, воспроизводящий манящую иллюзию, иначе как объяснить её нечеловеческую притягательность? Решив, что не в себе, Сатору встаёт и, салютуя на прощание, спешит уйти. Сугуру никогда не обвиняет его во внезапных исчезновениях, а ему сейчас не повредит остудить, вероятно, вскипевшую на летнем зное голову в ослепительных снегах Фуджи.

***

Очередное совместное задание им выдают предпервого уровня. Сатору почти оскорблён: едва успев начать первый курс, Сугуру возводится в ранг сильнейшего, их двое — и всего лишь предпервый уровень? — Скука смертная. Я осмотрюсь. — Подожди, тебе велели поставить барьер, — возражает Сугуру. — Так поставь сам, — Сатору пожимает плечами, не оборачиваясь, и идёт вглубь разрушенного здания. Сугуру недоволен, но это быстро пройдёт. К приятному удивлению Сатору, он не умеет долго злиться, — грех этим не воспользоваться. Проклятый дух оказывается небольшим, но юрким. Они несколько часов гоняются за ним по заброшенному складу, пока наконец Сатору не загоняет его в угол. Помня о том, что Сугуру может захотеть забрать его себе, Сатору ждёт. — Сугуру? — дух не то чтобы рад тому, что его сдерживают, и начинает бесноваться ещё больше. — Да чтоб тебя… Сугуру! Ответа не слышно, и Сатору начинает волноваться по-настоящему. Могли ли быть в здании ещё враги? Со стороны левого крыла, где должен быть Сугуру, доносится шум. Сатору резко поворачивает голову, отвлекается и пропускает момент, когда проклятый дух вырывается из ловушки и трансформируется в нечто большое и, очевидно, сильное. Оно ревёт так, что уши закладывает. А Сугуру всё ещё нет. Внимание Сатору привлекает плеск воды. Быстрая горная река бежит между скалистых гор, на которых растёт сочный зелёный мох. Грудь наполняет лёгкостью. Солнечные лучи путаются в ветвях деревьев. Только ветер почему-то не ожидаемо свежий и прохладный, а затхлый. Сатору вздыхает. Покой. Неожиданный, но прекрасный. То, на что у него никогда нет времени. Было бы неплохо остаться здесь ненадолго. — Сатору… Картинка трескается. Что-то здесь не правильно, но так не хочется уходить. Он ляжет в траву за оврагом и будет смотреть в бесконечно высокое небо, пока не захочется спать. — Сатору! Его толчком выкидывает в реальность. Сатору находит себя лежащим на земле: он делает глубокий вдох, понимая, что всё это время задыхался. Горло дерёт, голова гудит, как после сильного удара. Он кашляет. — Эй, ты в порядке? Ты ранен? Что-то болит? Сатору. Сугуру ощупывает его руки, торс, ноги. — Сатору? Мысли каменными валунами сдвигаются в голове. Кажется, они были на задании? Глаза Сугуру широко раскрыты. — Ч-что… — Ты так долго не дышал, — Сугуру трёт лицо ладонями. — Боже. — Где ты был? — Я нашёл гнездо, пришлось повозиться. Извини. Сатору выдыхает через рот. Это было неожиданное воздействие. Сугуру, судорожно вздохнув, проводит рукой по его волосам. — А ты как? — Нормально. Рад, что ты в порядке, — Сугуру сжимает его плечо. — Идти сможешь? Сугуру помогает ему подняться и, несмотря на отнекивания, ныряет под руку и переносит часть веса на себя. — Так-то лучше, — Сугуру улыбается, похлопывая его по рёбрам. Сатору внимательно смотрит на него. — Ты спас меня. — Это ты меня спас. Сатору не спрашивает, что он имеет в виду. Какой-то бред. Он спит всю обратную дорогу до техникума.

***

Они постоянно соревнуются. Сначала это происходит из желания продемонстрировать превосходство над однокурсниками — оставшимися двумя, — затем скорее из необходимости в процессе обучения, после же это входит в привычку. На стадионе стоит комфортная вечерняя прохлада. Почти весь день они провели в помещении, спасаясь от обжигающего солнца. Сёко обыкновенно участвует только в необходимых для обучения состязаниях: она не поддаётся на провокации и в целом будто имеет куда меньший запас энергии, чем у них. То ли дело отзывчивый и чувствительный к вызову Сугуру, который не даёт Сатору возможности расслабиться и слезть с эндорфиновой иглы, на которую они резво подсаживаются вдвоём. — Спорим, я обгоню тебя на старте? — Считаешь это показателем успеха, скорострел? Посмотрим, на каком метре ты станешь последним. — Чёрт, как же вы, отбросы, меня достали, — вздыхает Сёко. — Ты придёшь к финишу первым, только если я засну, сопляк, — Сатору показательно разминается, вытягивая вперёд сцепленные в замок руки, наклоняется влево и вправо. Сугуру фыркает, завязывая в низкий тугой узел волосы. Сёко же вздыхает, закатывая глаза, и причитает себе под нос. Сатору всегда оказывается первым в беге, как и во всём остальном. Завершив круг всего на четверть секунды быстрее Сугуру и оставив далеко позади Сёко, он сгибается пополам и пытается отдышаться. У Сугуру от бешенства разве что пар из ушей не валит: он сплёвывает на землю и тяжело дышит, грудная клетка под тонкой футболкой резко поднимается и опадает. Сатору с весельем и гордостью рассматривает его тело, вылепленное точной рукой Создателя. Под тонкой смуглой кожей, покрытой потом, перекатываются крепкие мышцы. Он упирается руками в бока, наверняка ненамеренно демонстрируя впечатляющие формы своего торса. Сатору прикипает к ним взглядом: забирается под полупрозрачную от влаги майку и исследует каждый миллиметр. Отрывает язык от сухого нёба: — Я же говорил, что буду первым. — Заглохни. Обжигающее тепло зарождается где-то за грудиной, пузырится там, подобно шампанскому, и вырывается изо рта громким смехом. — Я научу тебя проигрывать, — он показывает язык и встречает средний палец Сугуру, расставляя руки в поклоне. К его неуместному удовлетворению, Сугуру почти не запыхался — куда меньше, чем сам Сатору. Финишировавшая Сёко падает спиной на траву и, зажав незажжённую сигарету между губ, сипит: — Сейчас сдохну. Сугуру разводит руками: — Ты постоянно куришь. — А Сатору постоянно жрёт, и что теперь? — Его фигуре это не вредит, — парирует Сугуру до того, как Сатору открывает рот. Сатору опускает уголки губ и округляет глаза, поднимая очки на лоб. Сёко упрекает: — Надеюсь, я ослышалась. Сугуру пожимает плечами, засовывая руки в карманы. Он смущён, с восторгом понимает Сатору. — Не вижу проблемы. Это факт, а не комплимент. — Звучит так, будто вам пора уединиться. Сатору спешит на помощь, вплотную подходя к Сугуру, и закидывает на его плечи — широкие, каменные, влажные плечи — обе руки, обнимает его: — А ты нам не мешаешь, — мурлычет он. — Бестолковые. Сугуру смеётся вместе с ним, хлопая по груди, и не отстраняется. Это чувство, захватывающее дух, стискивает Сатору за плечи, притягивает их друг к другу, пьянит, как ароматнейший сяке. Единство. Сатору перестаёт улыбаться, ведь Сугуру неизбежно суждено разочароваться в нём — он точно не тот, кто способен кратно вернуть всё то, что Сугуру вкладывает в понятие дружбы. Хотя иметь друга волнительно: это ощущается уникально. Даже не так, как владеть силой, что отличает Сатору от всех ныне живущих магов. Он ложится рядом с Сёко, Сугуру тоже приземляется на тёплую землю. Они все сталкиваются локтями и коленями, пихают друг друга, пытаясь занять удобное положение. — Два кабана, не раздавите меня! Ой! — Сёко бьёт Сатору в ответ на ощутимый пинок в бедро. — Да я же случайно, злыдня! — он трёт ушибленное место. Они продолжают соревноваться: кто найдёт меньше созвездий, платит за поздний ужин. Сёко и Сугуру начинают, пока Сатору возится в поисках идеальной позы. С одной стороны он локтём задевает Сёко, с другой — упирается макушкой в откинутую в сторону руку Сугуру, лежащего полубоком, ступнёй придерживает его щиколотку, сразу над пяткой. Сатору смещается правее — прижимается плечом к груди подавшегося навстречу Сугуру, и наконец удовлетворённо вздыхает. Ощущение комфорта и безопасности баюкают Сатору, и он опускает веки, всеми органами чувств обращаясь к Сугуру. — Эй, ты заснул? — тихо спрашивает Сугуру через какое-то время и легко треплет его за предплечье. — У тебя подмышкой пахнет как в сточной яме, заснёшь тут. Даже Сёко смеётся. Тёплые пальцы остаются на руке Сатору.

***

Оказывается, что Сатору впадает в бешенство, когда хочет есть. Со слов Сугуру, конечно: сам он никакой связи между чувством голода и настроением не замечает. Тем поразительнее ощущается проницательность Сугуру, когда Сатору, проведя тайное исследование, обнаруживает за собой радость преподнесённым сладостям и состояние удовлетворения от плотного приёма пищи — в отличие от других людей, для которых обед и десерты не представляют собой такую же ценность. Это кажется странным и даже неловким, — насколько нужно потерять бдительность, чтобы посторонний человек знал твои привычки лучше тебя самого? — но в конечном счёте принимается им как данность. Сугуру действительно отличается не только силой, но и умом. И он не посторонний. Сатору испытывает неуместное волнение от того, что Сугуру к нему настолько внимателен. Поэтому, когда Сугуру вместо того, чтобы просто отправиться на задание, просит сопровождающего заехать в комбини и со странным выражением лица улыбается и хлопает Сатору по колену, — он просто пожимает плечами. Сёко с переднего сидения громко вздыхает: — Каждый сраный раз… Они подъезжают к заведению и, пока Сатору говорит по телефону, уточняя детали исчезновения Мей-Мей и Утахиме, Сугуру успевает уйти и вернуться. Он запрыгивает на заднее сидение автомобиля с пакетом ароматных онигири. Сатору округляет глаза и выхватывает еду из его рук. — Тебе это не нужно. Сугуру улыбается. — Даже один мне не дашь? — тянет он. — Обойдёшься, гондон, ты с утра мои моти съел, — с набитым ртом обвиняет Сатору. — Там правда несколько? Сугуру смеётся, и Сатору пихает его локтём под рёбра. Он охает и толкает его в ответ, бумажный пакет падает под ноги. — Тц, рассыпал всё! Ну? Они ловят неодобрительный взгляд сопровождающего в зеркало заднего вида, но не обращают на него внимания. — Там три. И это были мои моти, свои ты съел ещё вчера. Сатору закатывает глаза на это страшное занудство и, выудив из пакета соевый соус, запрокидывает голову и заливает его в рот. Три, подумать только. Разве Сугуру не идеален? — Кушай-кушай. В нашем возрасте нужно потреблять достаточное количество белка, клетчатки и углеводов, чтобы гармонично развиваться. Сатору прыскает, и рис вперемешку с частично пережёванным лососем залпом выстреливает в салон автомобиля. — Фу-у, — тянут они одновременно, и как бы мерзко это ни было — Сугуру снова смеётся. Это оказывается чудной специей к обеду. Сатору улыбается, уплетая онигири, страшно довольный собой, и даже ворчание водителя на тему того, что им придётся убраться в салоне, не портят настроение. Смех Сугуру наполняет тесное пространство и грудную клетку теплом, а потом они устраивают настоящую потасовку, пытаясь запихнуть в рот друг другу шмоток васаби, пока Сёко сопровождает их действия на лад комментатора спортивного матча. Глаза Сугуру приобретают неестественное сияние, будто подсвеченные изнутри. Словно кипящее ядро земли, такое же янтарно-тягучее, погребённое на сотни километров в глубину и скрытое от чьего бы то ни было, кроме Сатору, взора. Сатору моргает и отворачивается. Еда не вовремя комом встаёт в горле, и он давится, кашляя до сипоты и выступивших на глазах слёз. Ладонь Сугуру заботливо похлопывает его по спине, между лопаток, но от этого почему-то не делается легче.

***

— На что это похоже? — однажды задаёт вопрос Сугуру. Сатору не знает, почему он спрашивает именно сейчас: момент не самый лучший. У него жутко болит зуб, а Сёко до сих пор злится, так что излечить его некому — ни Сугуру, ни он сам пока не владеют обратной техникой. Так что Сатору, с уговорами проглотив обезболивающее, лежит у Сугуру на коленях и пытается мысленно унять боль. — Ощущение, что болит и под языком, и ухо, и шея, — жалуется он. — И лучше не становится? — Неа. Сугуру, нахмурившись, перебирает его волосы, иногда касаясь лба, шеи или ушей. Сатору закрывает глаза: зуб будто вырос, пульсирует и не даёт сомкнуться остальным зубам, хотя хочется сжать челюсти со всей силы. — Так про что ты спрашивал? — Сатору поворачивает голову и приподнимает брови, прижимая его прохладную ладонь к больной щеке. — Шесть глаз. — О. Сугуру молча ждёт, пока Сатору изучает его лицо. Это личный вопрос, но Сатору молчит не потому, что не хочет делиться, — напротив, оказывается удивительно приятным знать, что Сугуру считает их достаточно близкими людьми, чтобы спрашивать об этом. — Не то чтобы я знаю, как жить без них. На Сугуру не действуют его отговорки. Смотря в его ясные глаза, Сатору сглатывает. — Это слишком, м-м-м… После минутной заминки, Сугуру помогает: — Много? — Да, наверное. Иногда. Это всё и одновременно ничто. Как дышать, быть живым. Ты передо мной в единой материи и существуешь в виде разрозненных молекулярных связей одновременно. Просто говоря. — Ты все их видишь? — во взгляде Сугуру любопытство и восхищение. — Я вижу тебя. Со всех углов, с любого расстояния и на любую глубину. Вижу, как движутся твои лёгкие, как сжимаются артерии, гоняя кровь. — По правде говоря, люди довольно уродливы при таком рассмотрении. Поэтому Сатору избегает пристальных наблюдений в моменты, когда в них нет необходимости. Это отталкивает. Но Сугуру. От него не хочется отрывать глаз. — Хотел бы я увидеть тебя так же. — Сугуру пропускает сквозь пальцы свободной руки его волосы, погладив большим висок. — Наверное, ты даже изнутри особенный. Сатору удивлённо вскидывает брови. Он вдруг ощущает себя пересохшей почвой, в которую проливается прохладная вода. Интерес Сугуру неподдельный и чистый, как горный ручей. Они говорят об этом только однажды, но этого достаточно, чтобы привести Сугуру в состояние полного восторга. Сатору же решает, что ненавидит технику Сугуру за то, сколько дискомфорта в повседневной жизни она ему доставляет. В отличие от неё, воздействие Шести глаз легко можно игнорировать.

***

Иногда Сатору кажется, что Сугуру послан ему дьяволом. Искушение, которому невозможно не пойти навстречу. Запретный плод, от которого заведомо не отказаться, никогда. Самоконтроль требует много сил и неустанного внимания. Но вот Сугуру снимает резинку, и его волосы рассыпаются по плечам обсидиановым шёлком — Сатору весь крошится к его ногам, теряет ориентацию в пространстве и времени. Он диким животным кружит вокруг Сугуру, затягивая удавку на собственной шее, пусть даже сам не знает, что будет делать после. Сожрёт его, вылизывая кости, прежде чем они начнут хрустеть на зубах, или спрячет, чтобы никто больше не коснулся его даже мимолётным взглядом? Сугуру улыбается ослепительно. Красивый как бог. Бестолковое сердце пропускает удар и начинает биться с отчаянной скоростью. Сатору пару раз порывается обследоваться у Сёко, но уверен, что от этого нет лекарства. Одержимость, с которой его тянет к Сугуру, пугает: он должен делать то, для чего предназначен, у него не может быть других целей или препятствующих выполнению долга желаний. В надежде стряхнуть с себя это ненужное бремя, он берёт больше заданий, ещё и ещё, отказывается выполнять их вдвоём с Сугуру, ему нужны только одиночные выезды. Директор быстро принимает его требования и не лезет с вопросами. Сильнейший не может быть попугаем-неразлучником. Сатору знает, что лжёт себе, и хоронит эту истину за семью замками.

***

После убийства Аманай реальность кренится. Стекленеет и идёт трещинами. Сквозь паутину осколков из Сатору начинает сочиться болезненное, слабое. Он отстранённо наблюдает, как Сугуру плачет — его сгорбленная спина и трясущиеся плечи никогда не должны были выглядеть так уязвимо, — и ничего не может сделать. Его вина. Он не спит неделями, оттачивая техники, уничтожая в себе остатки этой унизительной мягкости, ставшей непростительной ошибкой для нескольких человек. Часть его хочет запереться в крошечном домишке среди снегов Фуджи вместе с Сугуру и никогда больше не видеть ни техникум, ни проклятых духов, ничего из этой жизни. Зажить мирно и неторопливо. Целовать Сугуру так, чтобы весь мир за стенами их укрытия переставал существовать. Теперь Сатору знает, что иначе ощущаться его поцелуи не могут. За мутным стеклом купола, отгораживающего Сатору от мира, видны только очертания Сугуру. Сатору решает не мешать ему проживать скорбь самостоятельно. Что он может предложить в знак поддержки? Он не предстанет перед Сугуру, не имея слов утешения, не покажет ему свою ничтожность — найдёт ли тот в себе силы бороться, если даже Сатору не может? Нет, он не имеет на это права. Сейчас для Сатору по-настоящему настало время быть тем, кем он был рождён, — смертоносным оружием, и он отточит свой клинок. В конце концов, их ждут сотни тысяч неизгнанных проклятых духов. У них нет времени на сантименты.

***

— Моли о пощаде! — ревёт Сатору, выкручивая руку противника за спину. Сугуру пытается скинуть его, но Сатору плотно оседлал его бёдра. Поверженный Сугуру рычит. Желудок Сатору ухает вниз, проливаясь жаром ниже, и он сжимает челюсти, борясь с этим чувством. — Размечтался, — выплёвывает Сугуру. Самурай. Бельмо на воспалённом глазу Сатору. — Сдавайся, придурок, — настаивает он, — я не отпущу. — Я и не просил тебя, выскочка, — сквозь зубы шипит Сугуру. — Дерёшься как девчонка. Ослеплённый яростью, Сатору не успевает остановиться — опаздывает всего на мгновение, и в его руках плечо Сугуру с жутким влажным хрустом неестественно изгибается. Он бежит за Сёко так быстро, как может. — Ваши брачные игры переходят все границы. Когда вы оба уже переломаете себе все кости и успокоитесь! Вправив плечо и наложив повязку, она отчитывает их обоих, хотя Сугуру в этот раз ни при чём, и отдельно стыдит трясущегося Сатору за то, что он не знаком с элементарными правилами оказания первой помощи. Сатору слушает её вполуха, придерживая Сугуру за талию. Его тяжёлое дыхание разбивается об кожу шеи. — Он ни в чём не виноват, — хрипит Сугуру. Громкий болезненный вопль стоит в ушах Сатору ещё несколько дней, а Сугуру раздражается от его осторожности во время последующих спаррингов.

***

Вечер, когда они с Сугуру и Сёко выбираются в идзакая, начинается как обычно. Слиняв из техникума, они доходят до станции метро и едут в Сибую. Сев в вагон, невыспавшийся после задания Сугуру приземляется на плечо Сатору, и последний всю дорогу наблюдает за тем, чтобы он не клюнул головой вперёд. Этой ночью Сугуру спал всего пару часов, но они решили не переносить встречу, потому что Сугуру убедил их с Сёко, что ничего страшного не случится, если и сегодня он ляжет спать попозже. — Придурок, — ворчит Сатору, приподнимая плечо, чтобы Сугуру было комфортнее. Когда они добираются до места, его даже немного жаль будить. Глаза Сугуру сонные и прищуренные. Сатору хотел бы дать ему столько часов отдыха в сутки, сколько тот мог бы взять. Идзакая полно людей, внутри шумно и душно. Сатору смотрит по сторонам, в надежде найти открытые окна и сесть поближе к ним. Сугуру ловит его взгляд и просит официанта открыть окно у их столика. Сатору благодарен, но ничего не говорит. Они берут табеходай. Сугуру заказывает любимую собу, Сёко — алкоголь на десятерых, в этом ей никто не помогает, потому что вкус у неё отменный. Сатору останавливается… на всех видах данго. Сугуру берёт ещё дораяки и на вопросительный взгляд Сатору пожимает плечами: — Ты их любишь. Сатору отворачивается и прячет улыбку. Взгляд сидящей напротив Сёко расстреливает его без слов. Сатору показывает ей язык. Сатору не умеет пить, в чём никогда не признается, хотя друзья, кажется, поняли это ещё с их первой вылазки. Момент между подачей первых блюд и алкоголя до состояния вибрирующей от опьянения Сатору действительности — мгновение. Возвращаясь из мыслей в беседу, он поднимает вверх указательный палец. — Ты что, посмел сомневаться в способностях блистательного Годжо Сатору? — Боже, переставай говорить о себе в третьем лице, это жутко и тупо, — стонет Сёко. Сугуру, сверкнув глазами, наклоняется на локтях вперёд и зачем-то очень тихо отвечает. — Что ты там булькаешь? — возмущается Сатору и подаётся ближе, сталкивается с ним плечами и лбами. — Повтори. — Я говорю. — Теперь Сугуру достаточно громок, но жутко медлителен. Его движения похожи на раскадровку: сначала он вдыхает, затем открывает рот, шевелит своими невозможными губами, затем облизывает их, сглатывает, снова что-то произносит. Сатору, загипнотизированный, падает в чёрную бездну его рта. В обжигающую глубину этой горячей пропасти, окаймлённой движущимся красным риндзу, ароматную и желанную. Все волнения смываются кристальной пустотой, лёгкой и приятной. Внезапно тихий звон барьера приводит его в чувство, и Сатору моргает, возвращаясь в реальность, установившую нормальную скорость. Официант протягивает к нему руку, чтобы достать использованную салфетку из-под его ладони. Сатору откидывает её в сторону, подальше от себя, и поворачивается к Сугуру. — Так что? — Выпить полную стопку без рук? — Сатору ухмыляется. — Ты, должно быть, шутишь. Если я справлюсь, а я справлюсь, вы оба пьёте ещё дважды. Нет, трижды! — И нам всё равно не угнаться за тобой, — криво подмигивает Сёко. — Ты в слюни. Сатору показывает ей средний палец и ставит перед собой полный сакадзуки. Прижав ладони к коленям, он склоняется над столом: обхватывает губами ободок, сжимает и поднимается с ним во рту, запрокинув голову. Проглатывает напиток и возвращает на место. Горло приятно горит. Выпрямившись, он разводит руками: — Сатору Годжо талантлив во всём, паршивцы, смиритесь. Дай сюда дораяки, — он забирает десерт с тарелки Сугуру. Сёко пытается делать вид, что ей стыдно за него, но еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. Сугуру же, кажется, изумлён, с его приоткрытым ртом и приподнятыми бровями, и одновременно… восхищён? Желудок Сатору делает тройное сальто, причём назад, и сам он зависает в состоянии, когда уже догадываешься, что выпил достаточно, но ещё не готов это признать. Они пьют и пьют. А потом их просят освободить столик, так как прошло время оговорённой брони. — Это ещё почему, мы не закончили! — громко возражает Сатору, но Сугуру твёрдой рукой берёт его за шкирку и, отвратительно вежливо извиняясь, совершенно невоспитанно тянет за собой на выход. В другой раз Сатору бы ни за что не пошёл за ним и остался выяснять обстоятельства произошедшего с обнаглевшим официантом, но в ногах вдруг оказывается не так много сил, и он хватается за Сугуру, пока его тащат на улицу, чтобы горизонт перестал так неистово крутиться. На свежем воздухе окружающее Сатору перестаёт троиться, но двоение никуда не исчезает. — Кажется, я хочу в туалет, — совершенно пьяным голосом жалуется Сёко. Возвращаться она уже не хочет. Сатору начинает смеяться и не может остановиться, пока воздуха не перестаёт хватать. — Поедем на такси, — сообщает Сугуру. На вид он почти трезв, но Сатору знает, что это не так. — Зачем? — Сатору упирает руки в бока. Сугуру картинно вздыхает. — Потому что ты уже настроен на спор. Сейчас ты обязательно найдешь, к кому пристать, чтобы завязать драку, и поставишь нас всех в неловкое положение. Тебе надо завязывать столько выпивать за раз, Сатору, серьёзно. Сатору надувает щёки и получает от Сугуру подзатыльник. Это вызывает в нём бурю негодования, и он набрасывается на Сугуру с кулаками. В такси они едут на разных сторонах заднего сидения, скулу и левый бок жжёт от ударов, у Сугуру ссадина под глазом. Сёко, сидящая впереди, клянётся, что никогда не видела настолько круглых идиотов, которые, на её взгляд, что-то там друг другу должны. — Сама дура, не сходить пописать перед выходом, чтобы потом отказаться вернуться, — это надо додуматься! — кричит Сатору. Сёко в ответ разряжается смущённой гневной тирадой. Сатору не слушает её — он считает минуты до прибытия, чтобы выйти из машины и навалять Сугуру так, чтобы тот, наглый козёл, стоять не смог. Сатору засыпает на полдороге. По прибытии он просыпается на плече Сугуру, подставленном так удобно, что даже шея не затекла. Сёко резко открывает дверь, и он едва не вываливается из машины. Они желают друг другу спокойной ночи. Сатору с Сугуру, не сговариваясь, идут в комнату второго. Они шепчутся о возможных последствиях, если особо чутко спящих студентов разбудит шум. Сугуру шикает, когда Сатору ударяется коленом об косяк двери, и тянет его внутрь. — Я бы на твоём месте так не беспокоился. Что они сделают? — Наследнику клана Годжо не знаком стыд? — осведомляется Сугуру с совершенно невозмутимым выражением лица и поворачивает фиксатор на замке. — Что ещё за слово такое? — Я так и думал. Сатору хватает графин и пьёт воду прямо из него, капли стекают по подбородку и бегут по шее, мочат ворот футболки. Сугуру раздевается и, тихо бранясь, хихикает. — Что? — Сатору утирает рот. — Просто вспомнил, как ты опрокинул в себя сакадзуки. Уму непостижимо. — Да, я удивителен и талантлив. — Да, ты действительно удивителен и талантлив, Сатору, — мягко соглашается Сугуру. Сатору замолкает. Похвала — редкость со стороны Сугуру, хотя Сатору искренне обнаруживает, что в подходящем случае Сугуру не скупится. Он до сих пор с волнующим жаром в груди вспоминает, как после едва не проваленного задания Яга орал на них за легкомыслие так, что слюни летели, а Сугуру поверг их обоих в шок длинной речью о способностях и действиях Сатору, без которого изгнать проклятие бы не удалось. Это было больше, чем просто приятно. Они переодеваются в пижамы — пижама Сатору шёлковая, и Сугуру не упускает возможности пошутить на эту тему, хотя Сатору давно подарил ему похожую, но Сугуру по-прежнему спит в тонкой хлопковой футболке и штанах — и падают на кровать, предполагая, какие задания могут быть выданы им завтра. Жар выпитого алкоголя плавит Сатору мозг, обнажая бесчестные фантазии его сознания. Он тянет к ним руки и спустя бесчисленное количество времени — мгновение — находит себя в объятьях Сугуру. Они лежат, так тесно прижавшись друг к другу, что позавидовали бы кирпичи в кладке фундамента. Сугуру горячий как огонь. Нога Сатору закинута на талию Сугуру, который обвивает руками всего Сатору, будто плющ, ласковый и настойчивый. Бедро Сугуру — между бёдер Сатору, грудь прижата к груди, они касаются друг друга носами. Сугуру гладит его лицо. — Удобно устроился, — ошалело комментирует Сатору. — Это ты на меня залез. — Ты жалуешься? — Похоже, что я жалуюсь? Сугуру определённо возбуждён, но мозг Сатору слишком занят, чтобы осознать это: он всё ещё дрейфует в океане фантазий и мыслями давно оседлал его обнажённое крепкое тело и близится к ошеломительному взрыву. — Нет, кажется. Сугуру подталкивает его большим пальцем под подбородок, чуть приподнимая лицо. Проводит носом по челюсти. Сатору сглатывает. Не может быть, что это происходит с ним. Ты самое прекрасное, что я знал в этом мире, думает Сатору, прикусывая язык. — Пожалуйста, закрой свои красивые глаза, — шепчет Сугуру и прижимается ртом к его губам.

***

Их знакомство похоже на возвращение домой. На встречу старых друзей, пробывших в разлуке долгие годы и истосковавшихся друг по другу. На нежный весенний рассвет после жестокой зимы. Новенький пахнет знакомо. Ветивер влажных лесов, свежий бриз и согретое солнцем дерево, горячий чай и янтарный мёд. Табун мурашек поднимает волоски на загривке Сатору от смеси запаха и исходящей от человека силы. Несмотря на внушительную энергию, он ощущается безопасно. Прежде Сатору не знал этого чувства, но сейчас раскатывает на языке этот вкус, пусть и давно утерянный. Товарищ. Соратник. Подельник. Сугуру Гето обречён стать второй стороной монеты Сатору Годжо. Энергия в Сатору сходит с ума, едва их глаза встречаются. У Сугуру они — расплавленная медь, обволакивающая, обещающая тепло и надёжный тыл. Несуществующие ещё сцены жизни проносятся перед взором яркими кадрами, и Сатору находит себя с приоткрытым ртом — в ответ новенький смотрит на него с неприязнью, ирреально красивый и строгий для подростка. Ничего, думает Сатору, скинув наваждение, и широко ухмыляется мальчишке, спускает очки на нос, неприкрыто рассматривая его с головы до ног. Судьба внезапно подмигивает пустой глазницей, предлагая взамен отобранному детству утешительный приз. Сатору не откажется. У них впереди вся жизнь плечом к плечу. Счастливая жизнь. Иначе просто не может быть.