Жертва спасителя

      Утром Корбетт проснулась в пустой квартире. Ни звука, ни запаха утреннего кофе, который Марк иногда всё-таки варил. Только листок, аккуратно сложенный вдвое и прижатый керамической пепельницей. Почерк с нажимом, угловатые буквы:       «Если меня не будет три дня — езжай по этому адресу. Стучи три раза, скажи: „От Марка“. Они поймут».       Адрес был написан ниже, без лишних объяснений.       Корбетт аккуратно сложила бумагу, как будто боялась порвать нить, связывавшую её с единственным человеком, который оставался с ней рядом. Но и он ушёл. Опять.       Она принялась за обычное утро — завтрак, сборы, школа. Всё, как обычно. Почти. Только в ванной на полке стояла бутылка виски, наполовину пуста. И рядом — стакан, в котором оставалась тонкая янтарная пленка. Марк пил. Перед уходом. Она провела пальцем по стеклу и вдруг почувствовала дрожь — страх, злость, непонимание.       В школе всё шло не так, как хотелось. Учитель по истории строго посмотрел на неё во время переклички: — Корбетт, ты так и не принесла расписку от опекуна. И на собрании его снова не было.       Она молчала. Потом выдохнула: — Он работает. Много. — Может, поговорим с социальным отделом? — Не надо. У нас всё в порядке.       Слишком резкий тон, слишком напряжённый взгляд. Учитель не поверил, но не стал настаивать.       Вечером, вернувшись домой, Корбетт долго сидела в своей комнате, перелистывая старый ноутбук. Она зашла в сохранённые материалы — всё, что за эти месяцы успела найти о деле Пилы. Джон Крамер, Аманда Янг, детектив Марк Хоффман. Кровавый след из вырезанных тел, замков, тестов. Среди документов — вырезка из газеты с заметкой о похищении девочки по имени Корбетт Денлон. Её имя. Её лицо.       Пальцы дрожали. Она знала. Знала давно, просто не могла признать. Не хотела. Но теперь пришло время.       Хоффман вернулся поздно, ближе к полуночи. Пахло потом, виски и чем-то металлическим, будто он снова побывал там, где не должен. Она вышла в прихожую, молча. — Всё хорошо? — спросил он, не поднимая глаз. — Ты пил.       Он не ответил. — Я видела бутылку. И нашла всё про дело Пилы.       Теперь он поднял взгляд. Его глаза стали стеклянными, как лёд. — Ты знала? — Я узнала. Я хотела узнать.       Пауза. Он прошёл мимо неё на кухню, налил себе воды, сел. Не произнёс ни слова. — У меня есть вопрос, — сказала она. — Не надо. — А ты бы сказал «не надо», если бы я спросила про Дилана? Про брата? Или ты бы тоже молчал?       Он ударил кулаком по столу. Негромко, но сдержанно. Он сам не знал, что ему больнее — её голос или её глаза, в которых сегодня впервые было больше силы, чем страха. — Я хочу сыграть с тобой в другую игру, Марк. Мою.       Он посмотрел на неё. — Игру на честность. Я задаю три вопроса. Ты обязан честно ответить хотя бы на один. Остальные можешь проигнорировать. — Это не игра. Это допрос. — Это тест. — она села напротив. — Ты сам учил меня не бояться правды.       Он кивнул. Вздохнул. И снова поднял на неё глаза. Те самые, в которых она всё чаще видела не чудовище, а мужчину, разбитого жизнью. — Хорошо. Давай. — Первый вопрос: мои родители живы?       Он закрыл глаза. Медленно, мучительно. Потом снова посмотрел на неё. — Живы. Но не вместе. И ты не хочешь знать, где они сейчас.       Молчание.       Корбетт чувствовала, как сдавливает грудь. Последний вопрос был самым важным. — Ты бы выбрал меня, если бы пришлось выбирать между мной и… этим твоим делом? Судом. Пилой. Всем этим?       Он обернулся. И вдруг в его глазах появилась боль. Слишком явная, чтобы её не заметить. — Не заставляй меня выбирать. — Но я уже выбрала. — прошептала девочка. — Я выбрала тебя. Когда осталась.       Она поднялась из-за стола, прошла к себе в комнату, но у двери остановилась. — Оставь, пожалуйста, расписку от имени опекуна для школы. Следующее собрание кстати через пару недель.       Она закрыла за собой дверь.       Хоффман так и остался стоять в кухне, чувствуя, как впервые за много лет всё внутри него кричит.