Не его дело

      По мнению Какузу, Хидан был ничем.        В это слово он вкладывал все свое раздражение и временами возникающую ненависть. Ничто – это ничто, о нем не надо думать, не надо тратить на него эмоции и хоть сколько-то уделять внимание. Оно, по сути своей есть отсутствие и не может ни на что влиять. Разумеется, это была пытка самовнушением. Хидан чем-то определенно был, но Какузу признавать это отказывался, в силу своего старческого упрямства.       Пейн либо хренов гений, либо отбитый наивный дурак, целенаправленно искать поехавшего жреца и посылать за ним аж троих нукенинов – верх идиотизма. Надо полагать, для Пейна это существо чем-то показалось ценным, но Какузу бы с этим поспорил, если бы был уверен, что к его мнению кто-нибудь прислушается. На его взгляд, новый напарник стал напрасной тратой средств, Какузу и один справлялся неплохо. Даже, пожалуй, хорошо. Пейн этого не догонял или делал вид, что не догоняет.       Раздражение, которое теперь Какузу испытывал практически постоянно, донимало его какой-то недосказанностью. Казалось, он копит его в себе, не выпуская, от чего только ему самому и хуже. Хидан просто пятое колесо, пятая нога у коня, чертово лишнее значение в уравнении, которое и так нормально функционировало. Никто этого не понимал, отчего к раздражению добавлялась и непонятная тоска, как если бы Какузу оказался в чужой стране один, не понимая местного языка.       К слову о языке, у Хидана он был длинным и, пожалуй, слишком острым. Его едкие комментарии, в основном, состояли из брани и какой-то бессмыслицы о выдуманном боге, но порой он выдавал нечто осмысленное, даже чересчур. В такие моменты его придурковатый вид сменялся задумчивостью и равнодушием, а Какузу не знал, как реагировать. Впрочем, судя по тому, как тихо он говорил, в его замысел не входило, чтобы Какузу это слышал. Видимо, общался со своим «Богом» – эта мысль сразу успокаивала Какузу, вновь убеждая его в тупости напарника.       Солнце медленно уползало за горизонт, оставляя место сумеркам, плавно затягивающим небо. Пахло теплым вечером от разогретой за день земли, сухой древесиной и и влагой. Какузу направлялся к убежищу после очередной плёвой миссии, руку приятно оттягивал чемодан с добычей, даже привычное раздражение как-то ушло на второй план. Последние полчаса Хидан молчал, благодаря чему Какузу сумел настроиться на волну беззаботного спокойствия, которое что-то напоминало ему, что-то из «прошлой» жизни. Путь пролегал мимо какой-то мелкой деревни, но от нее отделяла небольшая река со слабым течением. В какой-то момент тропа разделилась надвое, Какузу повернул направо и заметил мост, ведущий к деревне. Мост, каких сотни, деревянный, довольно старый и истоптанный, слегка покосившийся. Приглядевшись, Какузу заметил на одном из бревен венок из цветов, вероятно собранных здесь же в лесу.       Это почему-то привлекло его внимание настолько, что он даже не заметил, как остановился, глупо уставившись на венок. Чертов предмет казался ему чужеродным, вписанным сюда по какой-то случайности или наоборот, брошенным тут нарочно, назло. К сожалению, Какузу не был лишен памяти. Все, что он пережил, существовало в нем чудовищной горой воспоминаний, которые были друг с другом перемешаны и свалены в небрежную кучу, возвращаться к ним Какузу не желал никогда. Зато они возвращались к нему время от времени, не спрашивая разрешения.       Поганый венок дернул Какузу за какие-то метафорические струны, заставил подняться со дна день, когда все было хорошо. Ярко светило солнце, на окраинах Такигакуре громко шумели водопады и там был такой же деревянный ветхий мостик. Стоя на нем можно было увидеть несколько радуг разом, так что местные любили приходить туда, чтобы полюбоваться. Какузу там тоже был, его позвала туда Чайка – единственная девушка-шиноби в его отряде. Ее имени он не знал, но, судя по всему, не он один. Она всем представлялась Чайкой.        Надо полагать, Чайка к нему неровно дышала. В присутствии Какузу она глупо шутила и хихикала, задерживала на нем взгляд непозволительно долго и краснела, когда он это замечал. Нельзя было назвать ее скромницей – девица могла постоять за себя в любой ситуации, ввернуть крепкого словца и остальные считали ее душой компании, но стоило Какузу появиться в ее поле зрения, как весь ее пыл угасал. Чайка была высокой и стройной блондинкой, с сильными ногами и томными, раскосыми глазами. Поклонников за ней таскалось достаточно, но она частенько посылала их не самым вежливым образом.       Стоя на деревянном мосту и любуясь очередной радугой, Чайка сплела венок из белых цветов и попыталась надеть его на Какузу, но тот отшатнулся от нее, как от огня. Вообще-то он не со зла, просто не ожидал такого внезапного вторжения в личное пространство. Задумался, глядя на мощный водопад вдали, размышлял о предстоящем задании и совершенно забыл, что все это время Чайка молча стояла рядом, занятая плетением венка.        Она тогда обиделась и больше с ним не разговаривала.       – Задумался о былом, безбожник? – врывается в череду воспоминаний раздражающий голос, – Есть о чем жалеть?       – Не твое дело, – резко отвечает Какузу, ощущая, что наваждение тут же рассеялось. В каком-то смысле он был даже благодарен Хидану за это, отдаваться воспоминаниям сейчас точно не стоило. В одно движение Какузу смахивает дурацкий венок с деревянной перилы, и продолжает путь, мысленно отчитывая себя, что так неосмотрительно тут завис.       – Дело Божье, – хмыкает Хидан, – Сожаления – грех, но в твоем случае, грех – все твое существование.       – Заткнись, – как всегда без фантазии парирует Какузу.        Трудно было признать, но Какузу тоже считал сожаления чем-то лишним. Бесполезное самокопание, обращение к прошлому – абсолютная потеря времени, не стоящая затраченных сил и нервов. Если что-то нельзя изменить – это не стоит внимания. Смирение казалось более подходящим вариантом, но отдавало слабостью. Скорее, лучше всего здоровый эгоизм, благодаря которому Какузу вообще прожил столько лет.       Наблюдая за своим новым напарником, Какузу пришел к выводу, что тот придерживается тех же принципов. Хидана не волновало ничто и никто, кроме его божка. Со временем Какузу в этом только убедился. Помимо абсурдной религиозности и кровожадности, Хидан оказался невероятно фанатичен, что, разумеется, умнее его не делало. Ритуалы вызывали у Какузу омерзение и – снова – раздражение, которому не было конца. Истязая себя Хидан истязал жертв, что Какузу считал глупой тратой времени, но мириться с этим все-таки пришлось, потому что первые попытки ускорить Хидана заканчивались дьявольским пиздиловом, которое обходилось по времени еще дольше. К тому же Какузу разносил напарника так мощно, что потом еще и регенерацию ждать приходилось. Оказалось нецелесообразно.       Любопытно, что подобные выбросы агрессии не приносили облегчения. Первое время Какузу думал, что, если словесная перепалка, наконец, перерастет в рукоприкладство, ему станет легче. Качественно отмудохать источник раздражения, чтобы говорить пару часов не мог – разве не подходящий способ найти душевное равновесие? Получилось наоборот. Пока Хидан валялся в коматозе, взращивая в себе новые органы взамен уничтоженным, Какузу ощущал в себе странное напряжение, которое выхода так и не нашло. То ли чего-то не хватало, то ли способ все-таки нерабочий.       Когда Хидан возвращал себе способность говорить и кое-как мыслить, он обязательно первым делом язвил, а Какузу опять взрывался. В этом было какое-то извращенное удовольствие – в превосходстве. Он сильнее, быстрее и практически неуязвим для хидановых атак, а потому неизменно выигрывал. Приятные слуху крики боли ему, определенно, нравились, но все это в конце концов сводилось к одному – Хидан возвращался к жизни как ни в чем не бывало.       – Я все еще жив, как никогда, блядь, раньше, – замечал он, стараясь поддеть несостоятельность какузовых методов. Это действовало, как не противно признавать, но Какузу молчал в ответ, успокаивая себя, что какое-то время ему хотя бы было приятно отрывать Хидану руки.       Повторялось это постоянно, словно ни один из них не желал признавать, что они ходят по кругу. Никакого толку от таких экзекуций не было, Хидан меньше болтать не стал, а Какузу уж точно не справился с раздражением от его присутствия. Нужно было искать другой способ, но пока что трудно придумать что-то лучше, чем оторвать поганый язык ради пары часов тишины.       Однажды привычная действительность дала трещину. Простенькая миссия по добыче информации свелась к сражению с охранным отрядом шиноби и Хидан, уже было заскучавший, знатно воодушевился. Какузу серьезных противников не наблюдал, а потому даже не стал напрягаться, предоставив Хидану возможность оторваться на полную. Не то, чтобы он сделал это из любезности, просто Хидан, совершивший свой поганый ритуал, превращался в Хидана, которого можно было терпеть некоторое время. Он становился довольным и молчаливым, потому что молился. К тому же в процессе он уставал, а потому на привале вырубался сразу же, не донимая своим пиздежом.       Двоих шиноби Какузу прикончил сам, забрав у одного из них искомый свиток. Остальных трех оставил и скрылся с поля боя, затаившись в густых кронах деревьев. Сперва бедолаги решили, что оставшийся в одиночку Хидан – простая цель, но стоило ему окраситься черным, их мнение изменилось и случилось нечто непредвиденное. Все трое, успев лишь переглянуться, сложили простецкую печать, клацнули зубами и повалились на землю безжизненными мешками.        Самоубийство, как не изящно и трусливо. Это навело Какузу на мысль, что они могли знать что-то важное, что-то в довесок добытому свитку, но теперь уж поздно думать об этом. Стоит, наверно, Пейну об этом доложить.        Зато вот Хидана-то слабо заботили мотивы, он впервые оказался в таком положении. Зависнув посреди своего ритуала, он открывал рот, как выброшенная на сушу рыба, пялился на дохлых шиноби и свирепел с каждой секундой все сильнее. В конце концов, он заорал, распугав всех птиц в округе, яростно всадил себе ритуальную пику в бедро, но не почувствовал должного отклика. Его ритуал оборвался в середине процесса и теперь он просто сходил с ума. Какузу внутренне ликовал. Никогда еще чужие мучения так не грели ему душу.       – Конченные ссыкуны! – разрывался Хидан, размахивая руками, – Безбожники хуевы, вам никогда не ощутить благословения! В глазах Бога ваши души – смрадный мусор, не будет вам покоя!       Он аж пику свою бросил на землю, явно испытывая крайнюю степень беспомощности. Какузу стало интересно. Что будет делать этот блаженный, если добыча померла, не дождавшись, и так и не стала «богоугодной» жертвой? Кризис назревал нешуточный, так что Какузу решил воспользоваться ситуацией. Он спрыгнул с дерева, показавшись в зоне хидановой видимости, и вальяжно уселся на торчавший из земли мшистый валун.       – Ты!.. – рявкнул Хидан, указав на Какузу пальцем, будто он был во всем виноват, но больше ничего не сказал. Судя по всему, поток мыслей в его заклинившем мозгу так и не собрался в слова. Он только тяжело дышал, широко раскрыв глаза, и скрипел зубами.       Какузу пожал плечами. За маской не было видно его самодовольной ухмылки. Зрелище доставляло ему удовольствие, тут не поспоришь, но уже начинало утомлять.        Вдруг Хидан откинул голову назад, расслабил плечи, позволив рукам безвольно повиснуть, и как-то надрывно заныл. Теперь он страдальчески завывал, временами срываясь на рычание. Руки подрагивали, грудь вздымалась неритмично, вены на шее выступили от напряжения. Что же, он так и будет ныть, пока время ритуала не закончится? Или он может закончить его как-то иначе? Как-то непозволительно много времени уходило на разрешение этого вопроса, интерес Какузу угасал, сменяясь стандартным раздражением.       – Хватит, – сказал он, – заканчивай свое представление.       – Пошел ты! – тут же вернувшись в свое напряженно-злобное состояние, Хидан ощерился и сжал кулаки.       – Что такое? – Какузу прищурился и саркастично продолжил, – Не знаешь, что делать?       – Тебе не понять, отродье ебучее, – прорычал Хидан и принялся вдруг что-то еле слышно бормотать, сложив вместе руки с зажатым в них амулетом. Похоже было не на молитвы, но на мольбы. Он даже выглядел как-то жалко, вздрагивал и кривился от чего-то, кусая губы.       – Может тебе башку оторвать, чтобы за языком следил? – угрожающе спросил Какузу, думая, что мысль вполне дельная. Однако, к его удивлению, Хидан на полуслове замолк и устремил свой безумный взгляд на него.       – Да, хоть будет с тебя польза, – пробормотал он и хотел было выдать очередную оскорбительную тираду, но не успел – Какузу в пару шагов оказался рядом и свернул ему шею.       Воцарившаяся тишина, как всегда, приятна, но теперь в голове зудела навязчивая мысль, что только что Какузу сделал что-то для напарника хорошее, а это совсем не входило в его планы.       Ждать, пока фанатичная тварь очухается, Какузу не стал. Забрал косу, выпустил пару нитей, подцепил Хидана за лодыжки и потащил за собой. Приятную тишину омрачал только шорох волочащегося позади тела и крохотный укол совести, который, впрочем, быстро задохнулся, не найдя поддержки. Вечер плавно превратился в ночь, идти стало слишком темно, да и чего скрывать, Какузу подустал. Выбрав подходящее место в глуши леса, он оставил Хидана лежать у дерева, а сам развел костер и умостился у теплого, нагретого дневным солнцем камня.        Вскоре Хидан очухался. Смоляной окрас давно сошел, раны зажили. Открыв глаза, он поморщился от яркого света костра, приподнялся на локтях недоуменно заозирался. Найдя взглядом Какузу, он сжал зубы и нахмурился, явно собираясь разлететься очередным срачем, но вдруг болезненно поморщился. Потер поясницу, встал, размял плечи, покружился на месте, пытаясь посмотреть, что там у него на спине. Ясное дело, что – содранная напрочь кожа, потому что дороги тут ни к черту, и Какузу не особо выбирал, как пройти, а потому тащил Хидана по всякому бездорожью.        Странным образом это все остается без комментариев. Хидан, смерив Какузу презрительным взглядом, уселся напротив у костра. Время от времени он нервно дергался, словно что-то щекотало ему спину, а еще он что-то бормотал себе в ладони. Ну тут догадаться не трудно.       Разумеется, Какузу за Хиданом наблюдал. Заняться-то все равно нечем, сон пока не шел, так что единственным развлечением оставался этот полоумный болванчик, который спокойно усидеть на месте не мог. Вообще-то, это уже даже как-то необычно, если так подумать. Хидан обладал способностью засыпать в любых условиях и спал как убитый, хоть из пушки стреляй. Сейчас его беспокоило что-то совсем уж экстраординарное. Вероятно, он еще и мёрз, потому что остался практически без плаща.        – Угомонись наконец, – ворчит Какузу, сползая и устраиваясь поудобнее.       Хидан фыркает, закрывает глаза и складывает перед собой руки, переплетая пальцы. Бледная кожа оттеняется теплым светом костра, на ней становятся видны все царапины и ссадины, о происхождении которых Хидан не в курсе. Хотя, не может же он быть настолько туп, чтобы не догадываться, каким именно образом Какузу его сюда приволок. Уж явно не на руках нёс.       Вдруг, резко подхватившись, Хидан поднимает с земли свою пику и отваливает в темноту леса. Какузу хотел было его окликнуть или сразу дернуть нитями назад, чтобы не шароебился по округе, но стало лениво. Нарвется на медведя – его проблемы.        Теперь перед глазами никто не мельтешил. Какузу улегся на бок, глядя на костер и потихоньку проваливался в сон. Тихо, тепло. Пахнет горящими сосновыми ветками и лесной свежестью. До убежища осталось всего-ничего, заработанные деньги грели душу. Давно не было так хорошо. Наверно, так было бы всегда, если б не хренов Лидер с его навязчивой идеей напарничества.        Какузу практически успел уснуть, но идиллии не суждено длиться вечно. Внезапно долетевший из чащи леса звук тут же сдул всю дремоту, Какузу насторожился. Это было похоже на вой, протяжный и унылый, и Какузу решил, что Хидан встретился со стаей волков. Ну что ж, хоть накормит животных, с него не убудет.       Спустя пару минут вой повторился, оборвавшись на высокой, визгливой ноте. Начинали закрадываться сомнения. Какузу приподнялся на локте, уставился в темноту и прислушался. Ни шуршания лап по траве, ни рычания, ни звуков борьбы. Новый крик, сильнее предыдущих, резанул по ушам и Какузу не выдержал.        Зайдя в темноту, он какое-то время постоял, не оборачиваясь к костру, чтобы глаза привыкли. Теперь, в замершей после крика тишине, Какузу слышал что-то неподалеку. Равномерный, ритмичный стук металла по камню. Он пошел на звук, заранее готовясь выпустить нити в случае чего, но его ожидания с реальностью не совпали. У небольшого обрыва валялись обломки камней, а среди них нашелся и Хидан, лежащий на спине. Судя по окровавленной груди, он тут даром времени не терял, но смысла в содеянном Какузу не видел. Очевидно, это не ритуал – круга на земле не видно, да и черной раскраски нет. К тому же классического ликования не было, Хидан смотрел в небо отсутствующим взглядом и механически постукивал пикой по камню. Словно отсчитывал секунды.       – Не спится? – язвит Какузу, гаденько улыбаясь под маской.       Хидан закатывает глаза, вздыхает глубоко, от чего из ран на груди кровь выливается активнее. У него такое лицо – Какузу аж щурится, пытаясь подобрать слово – замученное. Усталое. Заебанное. Будто его придавило весом каких-то неведомых тягот, в глазах страдание целого народа. Ну-ну. Какузу хмыкнул и подошел поближе.        – Мне плевать, что ты задумал, но, если завтра будешь ныть, что не выспался – оторву язык.       Хидан перестал стучать.       – Иди-ка ты нахуй. Твоей безбожной сути не осознать масштаб проблемы.       – Да что ты? – угрожающе проворчал Какузу, – Ну так потрудись объяснить.       На секунду в глазах Хидана будто зажглась искра интереса, но сразу угасла. Он смерил Какузу снисходительным взглядом и его лицо ожесточилось, заострилось словно. Уставившись на свою руку с пикой, Хидан явно о чем-то задумался, а потом, не сдержавшись, засмеялся. Сперва это был тихий, личный смех, его веселило что-то в мыслях, но потом смех стал истеричным и громким, и, если до этого никто из дикого зверья в лесу не проснулся, то теперь уж точно.        Здорово разозлившись, Какузу отпустил вперед руку на нитях и зажал Хидану крикливую пасть. Тот сразу вцепился в запястье, царапал и пытался укусить, но укрепленная камнем кожа не поддавалась.        – Если ты не способен нормально разговаривать, имеет смысл лишить тебя этой возможности, – заявил Какузу, пока держал Хидана на месте. Тот начал что-то говорить, но разобрать было невозможно. Какузу чуть приподнял ладонь, просто из любопытства.       – Мой Бог уже наказывает меня, твои угрозы не стоят даже Его вздоха!       Слушать этот бред нет никаких сил и желания. Какузу сместил руку Хидану на горло и надавил, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Хидан снова засмеялся – натужно и хрипло:       – Наконец-то дошло до этого. Давай, не тя–       Какузу не дослушивает. Одного точного, отработанного годами движения, хватает. И снова ощущение сделанного одолжения навязчиво насмехается над ним.        В убежище не обнаружилось никого, кроме Конан. Она должна была передать Какузу новое распоряжение и забрать деньги, с которыми он каждый раз с трудом расставался, словно с собственным сердцем. Пока Какузу стоял в коридоре вместе с ней и обсуждал детали предстоящей миссии, позади протащился Хидан, совершенно бесцеремонно задев Какузу плечом. Присутствие Конан заставило Какузу затерпеть выходку и не размазать поганца по стене прямо здесь, но резко сузившиеся глаза сходу выдавали, как он разозлился. Конан, проводив Хидана взглядом, хмыкнула:       – Твоему напарнику не достает такта.       – Он не знает значение этого слова.        – Напомни ему, чтобы зашел к Пейну вечером.        Недоуменно подняв брови, Какузу кивнул, но вопросов задавать не стал. Любопытно, конечно, что нужно Лидеру от главного бездаря их организации, но это в любом случае не его дело. Иногда нужно просто затолкать свой интерес куда подальше, чтобы не узнать лишнего.       Шумная стена дождя за окном медитативно усыпляла. Какузу разложил на столе свои бумаги, раскрыл журнал учета и зажег свечу. За дверью послышались шаги – это уходила Конан. Начинало темнеть, света свечи будет недостаточно для бумажной работы, так что Какузу решил оставить это на завтра, а сейчас не помешало бы выпить чаю перед сном. Заодно, если встретит Хидана, передаст ему слова Конан. Не встретит – да и черт с ним.       Что-то было в этом особенное – просто смотреть на бесконечные потоки воды. Стол на кухне стоял четко напротив окна, так что Какузу, потягивая горячий чай, имел полный обзор. Смотреть, правда, кроме воды, особо-то и не на что, крыши домов едва выглядывали из тумана и постоянной водяной дымки, что-то было в этом угнетающее. Какузу не был против дождя, наверно, потому что он и сам с детства торчал у воды. Водопады в его деревне создавали не дюжую влажность и сырость, правда там хотя бы было тепло и солнечно.        Позади донеслись шаги и в кухню вперся Хидан, его шаги Какузу узнает из тысячи. Ходил он развязно, временами шоркая подошвами по полу.        – Зайди вечером к Лидеру, – сказал Какузу, вставая из-за стола. Подняв взгляд, он напоролся на очень внимательный, пронзительный взгляд ответный, от чего даже опешил на секунду.       – Кто сказал?       – Конан.       – А, – Хидан как-то в миг расслабился и отвернулся, – Ладно.       У Какузу создалось впечатление, что Хидан ни с того, ни с сего вдруг занервничал, пока не услышал про Конан. Странно это. Будто информация про Лидера его смутила, как если бы Какузу не должен был об этом знать вовсе. Опыт, накопленный с прожитыми годами, подсказывал, что не стоит лезть туда, куда не просят, в конце концов, Какузу сам же Хидану об этом всегда твердил, но любопытство, как назойливая муха, донимало. Впрочем, никакого личного интереса в этом не было, всего лишь слабость человеческой натуры.       Утром Какузу проснулся рано. Разложенные аккуратно на столе бумаги дожидались его, и он не стал медлить. Надо успеть все заполнить до выхода из убежища, чтобы не тратить на это время потом, после миссии. Едва Какузу приставил к бумаге перо, как за стеной послышался рваный скрежет металла о бетон. Если за ночь никого больше в убежище не принесло, то это Хидан, только какого ж черта он делает?       Выглянув в коридор, Какузу заметил идущего по коридору напарника. Выглядел он паршиво и явно не выспался. Полу расстегнутый плащ сполз с правого плеча, под глазами тени залегли, из приглаженных волос торчала пара прядей. Хидан неровно шел, волоча за собой косу. На бетоне подсыхали полосы крови.       – И как это понимать? – спросил Какузу, сложив на груди руки. Хидан, словно его не заметив, прошел мимо. Еще и лезвием косы чуть не зацепил его за ногу, тот едва успел сделать шаг назад.        Так ничего и не ответив, Хидан скрылся за дверью своей комнаты. Происходящее напрочь сбивало Какузу с толку, но он не привык приставать к людям с вопросами, в отличие от некоторых. Нахмурившись, он закрыл дверь и вернулся к своему занятию. Возможно, стоит спросить об этом у Пейна, как-нибудь между делом. Не то, чтобы это было важно.       Какузу подозревал, что ситуация с тем прерванным ритуалом Хидана до сих пор не отпускала. Он так и ходил мрачнее тучи и постоянно огрызался, хотя идиотских комментариев и нытья стало меньше. В порыве какой-то напарнической солидарности Какузу надеялся, что случай убить кого-нибудь предоставится как можно быстрее и Хидан, наконец, восстановит свой божественный порядок, или что там у него не ладится.        Плюсом в предстоящей миссии было то, что не нужно было ничего воровать или кого-то допрашивать, задание проще некуда – убить неугодного, чтобы не донес свою башку, забитую важными сведениями, до ближайшего каге. С этим Хидан справится. Какузу даже не будет мешать. Но это первое и последнее проявление хоть какой-то обеспокоенности, он твердо был в этом уверен. В конце концов, не его это проблемы.       – Зецу видел его на переправе час назад, он сел на паром, – Какузу склонился над картой, прикидывая, каким маршрутом попрется беглый шпион, – Думаю, он двинется через поля, чтобы не светиться в городе.       Хидан промычал неопределенно в ответ, будто не слушал вовсе. Он стоял, прислонившись к дереву и жевал соломинку с крайне задумчивым видом. Какое-то время Какузу смотрел на него, отвлекшись от карты, все никак понять не мог, что конкретно его смущает. Что-то было не так. Хидан выглядел обиженным на весь мир, настолько сурово он смотрел в горизонт. Да и вообще, откуда вдруг такие настроения. Отродясь не было.       – Ты им займешься, – сказал Какузу, ожидая увидеть реакцию.        Вздернув бровь, Хидан повернулся. Сперва, казалось, смотрел с недоверием, потом вроде как блеснуло в глазах какие-то понимание. Он растянул губы и сощурил безумные глазищи.       – Че так?       – Мне показалось, у тебя возникли какие-то проблемы с твоим идиотским ритуалом… – как бы невзначай бросил Какузу, словно рассуждал вслух и сам с собой. Брови Хидана поползли вверх.       – Делааа… – протянул он, – Типа, одолжение делаешь?       – «Типа» даю возможность, – резко ответил Какузу, давая понять, что второго шанса не будет. Вроде как, пользуйся, пока дают, кретин. Этот язык Хидану был понятен, он кивнул и отлип от дерева.       – Понял. Расщедрился, денежный мешок. К чему бы…       Какузу выпустил руку, прижав Хидана к дереву лицом. Терпение заканчивалось куда быстрее его странного проявления сочувствия. Он уже хотел и вовсе отозвать свое предложение, чисто из принципа, но все-таки промолчал.        – Закройся, – только и сказал он, слегка поелозив бледную морду по шершавой коре. Вернул руку обратно, свернул карту и двинулся в путь, не оглядываясь.       Надо сказать, Хидан всю дорогу был молчалив и спокоен. Какузу никак в толк взять не мог, какая муха его напарника укусила. Косяк с ритуалом точно ни причем, после него Хидан успел выебнуться, там, в лесу, и был вполне стандартно несносным. А вот после встречи с Пейном как-то поутих. Ожесточился даже, посуровел. На все смотрел с отвращением и долей скепсиса. Прям как Какузу.        Добравшись до места, которое он выбрал, уселись в засаду. Какузу неожиданностей не ждал, но все же занял удобную позицию на крепкой ветви над дорогой, чтобы, в случае чего, вмешаться. Хидан особого энтузиазма не выражал, но был собран. Этого достаточно.       Ждать пришлось без малого часа полтора, Хидан успел дважды размяться, почистить косу и подточить ее. Потом уселся, как изваяние Будды, и крутил в руке свою пику. Ни разу рта не открыл. Какузу уже не на шутку беспокоился.       Наконец показался силуэт в конце дороги. Внутренне Какузу ликовал – его прогноз оправдался. Он взглянул на Хидана и кивнул на дорогу. Вздохнув, Хидан встал, потянулся, хрустнув шеей, перехватил поудобнее косу и прыгнул на соседнюю ветку. Замер там со скучающим видом, глядя вниз. А когда ничего не подозревающий шпион оказался под ним, сиганул вниз, сбивая с ног. Завязалась потасовка, Хидан взмахнул пару раз косой, да и отбросил ее в сторону, в таком ближнем бою толку от нее было немного, только мешалась. Вместо косы он достал пику, явно входя в кураж. Какузу знал, Хидан уже давно мог достать кровь для ритуала, просто сейчас он развлекался. Гонял бедолагу по дороге, заставлял драться и уворачивался, дразня.        Все-таки пика достала, царапнула кожу, дело сделано. Какузу устроился на ветке поудобнее. Хидан достал кунай, резанул себя по запястьям, выпуская кровь, принялся круг рисовать. Хренова балерина. Растяжка у него дай боже, конечно, круг рисуется в одно движение, почти идеально ровный. Росчерки треугольника делаются небрежно и Хидан застывает, сведя ноги вместе. На губах наконец появляется кровожадная улыбка, кожа чернеет.       Похоже, шпион догнал, чем дело пахнет, и бросился бежать. Хидан тут же проткнул себе пикой лодыжку в районе сухожилий, бедолага навернулся, не пробежав и пяти метров. Послышалось бормотание, Хидан бубнил молитву, сжав амулет в руке. Второй рукой делал будто насечки на правой ноге, чиркая острым концом пики. Его жертва натужно страдала.       – Дай сил не потеряться… – шептал Хидан, – Яви свою благодать, не усомнись в моей Вере, прими то, что покорно, протяни руку и спаси…       Молитва какая-то слишком спокойная. Он стал говорить еще тише, Какузу уже не мог расслышать слов, но ему и этих достаточно было. Конечно, он понимал, как и в любой религии, молитв и мантр у Хидана было наверняка на любой случай целая гора. Раньше он орал во все горло о своем любимом Джашине, устрашая жертв и действуя Какузу на нервы, а сейчас все совсем иначе. Никакой бравады, только личный разговор с божеством. Непонятно.       Вскинув руку, Хидан быстро воткнул пику себе в сердце и осел на колени, медленно, плавно. Сложил перед собой руки, зажав в них амулет, уткнулся взглядом в землю, склонив голову. Губы шевелились, брови сосредоточенно сошлись у переносицы. Какузу чувствовал колебания воздуха, видел, что Хидан как всегда раскален, температура повышена, но в установленном порядке что-то шло не так. Хидан дрожал, будто мёрз.        Момент затянулся надолго, даже дольше, чем обычный ритуал. Какузу осмотрелся, вгляделся в горизонт пшеничных полей, вздохнул, улавливая витающее в воздухе спокойствие. Спустившись вниз, он подошел к Хидану. Тот медленно раскачивался из стороны в сторону с закрытыми глазами, под ноги натекло крови, уже начавшей впитываться в сухую землю.        Миссия получилась простая и короткая, и, как на зло, слишком близко к деревне Дождя. Поблизости никто из книги Бинго быть не может, опытные преступники никогда не подойдут к этой территории. Даже выслеживать некого. Перспектива возвращаться в убежище без дополнительного заработка ввергала Какузу в какое-то ощущение незавершенности, но делать было нечего. По слухам, Пейн собрал достаточно информации, чтобы предпринять попытку захвата одного из Хвостатых, а значит, скоро начнется движняк поинтереснее. Возможно, немного отдыха не помешает.        Только Какузу собрался было пнуть Хидана для ускорения, как тот сам очухался. Небрежно вытащил из себя пику, поднялся на ноги и, пока сходила с кожи чернота, вправил себе левое запястье, вывихнутое в бою. С виду он казался довольным, как и всегда после ритуалов.       – Возвращаемся, – сказал Какузу.       Хидан вздрогнул, будто забыл о его существовании, и растерянно уставился в ответ. Все довольство как рукой сняло.       – А что, никакого бабла?       – Нет, – не желая продолжать разговор, Какузу развернулся в сторону тропы.        Зудела навязчивая мысль, что Хидана расстроила перспектива возвращаться. Будто он не хотел идти в убежище так скоро, или может, его тоже сбивает с толку, что удалось справиться так быстро. Как бы то ни было, все эти душевные метания Какузу до сиреневой звезды, так что он даже не дожидается, пока Хидан соскребет свое бренное тело с земли, а просто уходит практически той же дорогой, которой они сюда пришли.       У входа в убежище привалился к стене Дейдара. Он молчаливо дулся, уставившись в одну точку, и ковырял каменную кладку ногтем. Сасори стоял в стороне, равнодушным взглядом своего кукольного поделия пялясь куда-то в лес. Хвост его оболочки расслабленно мотался из стороны в сторону, словно кошачий. Какузу не горел желанием с ними встречаться, уж больно их динамика напоминала ему себя самого и его дурного напарника, но деваться было некуда, единственный глаз Дейдары уже вычленил его силуэт из лесной тени.       Впрочем, вопреки ожиданиям, заговорил первым Сасори, шурша плащом подползший навстречу.       – Где Хидан?       Такого вопроса Какузу никак не мог ожидать. Он нерешительно обернулся за спину и пожал плечами.       – Плетется где-то позади, – говорит он и, испытав вдруг небывалое раздражение, добавляет: – А тебе зачем вообще?       – Его искал Лидер.       – Опять? – получается как-то слишком импульсивно. Даже в мертвых глазах оболочки мелькает эхо сасориной заинтересованности. Дейдара позади фыркает и отковыривает кусок камня. Реакция этих двоих Какузу совершенно непонятна и, более того, вызывает настороженное любопытство. Будто все знают что-то, чего не знает он, и это, черт возьми, охренительно бесит.       С хрустом веток из леса наконец выкатывается Хидан. Смурной и грязный, он выходит под палящее солнце, жмуря глаза. Оглядев молчаливое собрание, он обращает вопросительный взгляд на Какузу, а тот, злобно зыркнув в ответ, сразу уходит, даже ничего не сказав.       – Иди к Пейну, – говорит Сасори, хвост его нервно подрагивает, будто наэлектризованный.       Хидан округляет глаза и проводит по лбу ладонью. Его плечи опускаются, весь он вдруг становится каким-то расстроенным и его долгое молчание привлекает внимание еще не успевшего скрыться за дверью Какузу. Обернувшись, он даже застывает в ожидании.       – Да че ему опять надо… – тихо тянет Хидан, опустив голову.       И тут происходит странное – металлический хвост Сасори тянется к лицу Хидана, аккуратно проводя по его щеке острым кончиком. Хидан дергается, делает в сторону шаг, отмахнувшись рукой. Он кажется очень злым, по-настоящему, уж Какузу-то знает. Что за чертовщина вообще тут творится.        – Уёбки, – ворчит Дейдара и, со всей дури толкнув Какузу плечом, просачивается мимо него в убежище.        Какузу сморило прямо после обеда. Почему-то он не нашел в себе сил бороться с дремотой и оставил работу с бумагами, чтобы немного отдохнуть. Сквозь сон он слышал, как по коридору убежища проволокся Сасори, щелкая своими скорпионскими ногами, а потом тяжелой поступью прошел Хидан, бубня что-то себе под нос.        Все затихло до самого вечера. При свете свечи Какузу сверял исписанные бухгалтерские книги с расходами и доходами, глаза уже изрядно заебались. Странно проторчать весь день в убежище, ничего толком не сделав. Никакого задания не появилось, похоже, и ночь придется провести здесь. Не менее странно, что, изредка выходя из комнаты, Какузу не встретил никого, кроме Дейдары. Заваривая чай, Какузу краем глаза заметил, как тот тихонько зашел в кухню и сел на подоконник. В пальцах он, как всегда, крутил какую-то глиняную фигурку, которая в его умелых руках меняла свой облик прямо на глазах, но сейчас у него выходило только что-то абстрактное, не похожее ни на одно живое существо.        Дейдара смотрел в окно, наблюдая за орущими на дереве птицами. Заметив уходящего из кухни Какузу, Дейдара нахмурился и прикусил губы, фигурка в его руке вдруг задрожала и взорвалась. Птицы замолкли.        А потом по убежищу пронесся эхом протяжный, заунывный крик, но настолько далекий, что уловить его оказалось возможным только благодаря воцарившейся на миг тишине.        – Что происходит? – спрашивает Какузу, прямо глядя на Дейдару, но тот только психует в очередной раз, выбрасывает глину в окно и уходит, не ответив.       Мысли об этом так и не шли из головы. Цифры в книгах разбредались, как пауки, сосредоточиться никак не получалось. За весь вечер никто больше на глаза не попался, даже Дейдара. До самой ночи Какузу утомлял себя бесполезным чтением, из которого совсем ничего не запомнил. Казалось, вот-вот Лидер созовет всех на собрание, чтобы устроить раздачу заданий, но не происходило ничего. Тишина угнетала. Неизвестность душила самой своей сутью.       Когда на небо вылезла луна, бледным светом осветившая комнату, в коридоре раздались шаги. Какузу подошел к двери и прислушался. Неровная, шаркающая поступь приблизилась, щелкнул замок. Какузу дергает дверь, сразу выходя наружу и натыкается взглядом на напарника, который точно не ожидал встретить кого-нибудь в это время. Хидан замирает, судорожно сглатывает и крепче сжимает руку на ручке двери, чтобы унять дрожь. Его высохшие губы побледнели и потрескались, в левом глазу лопнувшие сосуды залили белок красным, под носом виднелись следы высохшей крови. Кожа отливала синевой, лишенная даже тех крупиц румянца, которые придавали ему живой вид. Глаза расфокусировано смотрели куда-то мимо.       – Где тебя носило? – Какузу прищуривается, разглядывая Хидана в темноте. Тот шумно вздыхает и сипло смеется, хотя, на взгляд Какузу, повода для смеха тут нет. Смех быстро становится надрывным кашлем и Хидан сдавленным голосом произносит:       – Нет в этом твоего интереса.       Дверь закрывается за его спиной и Какузу, какое-то время в замешательстве простояв в коридоре, отчетливо слышал, как Хидан, ворочаясь на скрипучей кровати, кашляет, словно задыхаясь. Его не удивляла реакция напарника, они привыкли уже грызться по поводу и без, и разучились по-человечески общаться, но вот его состояние вызывало беспокойство.        Утром Какузу успел застать Пейна в убежище, хотя даже не слышал, как тот вообще сюда пришел. Лидер за подобной ненужной скрытностью никогда замечен не был и приходил только чтобы обсудить дела.        – Возможно у меня проблемы с осведомленностью, Лидер-сама, но я бы хотел спросить, – Какузу шел рядом с Пейном к выходу, – вы даете Хидану какие-то конфиденциальные задачи?        – Нет, с чего ты взял, – на лице Пейна, как всегда, ничего не дрогнет. Этого человека невозможно поймать на лжи, как и обнаружить на его лице хоть какие-то признаки человеческой эмоции.       – Вы часто вызываете его к себе.       – А, ты об этом. Иногда он мне помогает. Некоторые его таланты весьма полезны в наших исследованиях.       Какузу тактично сдерживает вопросы, которых на самом деле не мало. Не пристало ему выпытывать такие вещи у Лидера, не его это дело, и если его не посвятили в детали изначально, то и не нужно ему об этом знать. Знать свое место – важно для подчиненного, хоть Какузу и не испытывал никакого раболепия перед Пейном и его идеалами. Сейчас им просто удобно работать вместе, но все может измениться и Какузу знает, что покинет это место без малейшего сожаления. Никому он ничего не должен и в этом, пожалуй, основа их сотрудничества, благодаря которой он вообще согласился работать на Пейна.       – Вам нужно перебраться в убежище поближе к Скрытому облаку, – монотонно говорит Пейн, – Скоро появится возможность захватить Двухвостую.       Кивнув, Какузу останавливается у выхода и глядит уходящему Пейну в спину. Никогда не поймешь, что у него на уме и лучше даже не пытаться выяснить. Иногда Какузу размышлял, не надоело ли ему самому гнуть спину ради чужих интересов. Идея Лидера о мире без войн и прочей чепухе его не волновали, никакой солидарности так и не родилось. Наверно, что-то в Какузу сломалось, когда он бежал из своей деревни, потому что все идеалы, мечты и мысли о несовершенстве мира улетучились – сейчас его не волновало ничего, кроме себя самого. Войны, мир, смерти и жизни, справедливость и гуманность, в этих словах больше нет никакого смысла. Он был этим миром предан, и ему его больше не жаль.       Символично, что в напарники ему досталось существо, которому все эти понятия так же чужды.        Из убежища уходили последними, Сасори с Дейдарой ушли почти сразу, как отбыл Пейн. По дороге к Облачному убежищу Какузу приметил пару беглецов из Бинго, это хоть немного скрасит унылый путь. Хидан вряд ли оценит такое «развлечение», но ведь он скоро начнет ныть, что ему нужна жертва, так что как ни крути, придется ввязаться в какую-нибудь драку.       За день Хидан успел оклематься, мертвенная синева сошла с кожи, вид стал бодрее, но краснота в левом глазу еще не прошла. В дороге он был подозрительно молчалив, только кашлял время от времени. Какузу задумался – может ли этот придурок заболеть? Учитывая его регенерацию, вряд ли.        Солнце садилось, когда добрались до реки. К югу отсюда располагалась деревня с одним из беглецов, так что Какузу решил устроить привал, чтобы дождаться ночи, нападать лучше в темноте. Подальше от берега он развел костер и сел у дерева, скрывшись в тени. До заката осталось немного, вполне достаточно, чтобы передохнуть.       Хидан сел у огня. Он беспокойно ерзал, переплетал тощие пальцы, обкусывал губы. Сползший с плеча плащ обнажил длинный неаккуратный шрам, тянущийся от ключицы. Какузу тут же прицепился к нему взглядом, испытав, неожиданно для себя, эстетическое возмущение. Во-первых, шрамы на Хидане долго не держались, а во-вторых, когда раны зашивал Какузу, они всегда получались ровными и тонкими, почти незаметными. Все дело в верном совмещении краев раны, ничего сложного на самом деле, но сейчас Какузу наблюдал рану, которая зажила сама по себе, без его нитей, так, как задумывалось регенерацией.       Его взгляд не остается незамеченным, Хидан подтягивает плащ и, закатив глаза, отклоняется назад, падая на спину. Он закидывает за голову руки и остается лежать, глядя в небо. Какузу вздыхает и одергивает себя.       Не его это дело.       

***

      После захвата и извлечения Двухвостого наступило затишье. Пейн резко сократил количество заданий, обосновав это вынужденным бездействием – не стоит светиться, пока все страны на ушах из-за пропажи носительницы хвостатого зверя. Патрули на границе усилили, да и АНБУ сновало практически везде, прочесывая леса в поисках убежищ Акацуки.        Организация маялась от скуки. Пришлось собраться в деревне Дождя, что еще сильнее навевало тоску – вид из окна однообразный, шум дождя уже поселился на подкорке, не затихая ни на секунду, заняться совершенно нечем. Убийства в этом краю Пейн запретил, а сам он без конца предавался своим меланхоличным медитациям на крыше, размышляя о смысле всего сущего и бренности бытия.        Какузу старался не встречаться с остальными, предпочитая выходить из комнаты ночью, чтобы перекусить или заварить горячего травяного чая. Иногда он находил на кухне Итачи, страдающего от бессонницы, но никто не стремился завести разговор, что вполне устраивало их обоих.       Невероятной удачей было так же и то, что Хидана не видно было несколько дней к ряду. Конечно, первое время после извлечения хвостатого все были настолько утомлены, что проспали почти сутки, восстанавливая силы, но потом особо общительные повылазили из своих комнат. Кисаме упражнялся на арене практически каждый день, временами к нему присоединялся Дейдара, но больше ради болтовни, чем тренировок. Сасори был замечен в библиотеке и лаборатории, Итачи – в саду, хоть там было и не так уж красиво из-за постоянного дождя. Конан прозябала на крыше вместе с Пейном, а Зецу, вероятно, был занят разведкой и сбором слухов. Только Хидан не появлялся, что бы ни происходило.       Последняя птица замолчала, наступила глубокая ночь. Из-за туч не видно ни одной звезды, темнота поглотила все, до чего дотянулась. Сон почему-то не шел. Какузу нахлестался травяного чаю столько, что его давно уже должно было вырубить, но отчего-то он не мог уснуть. Сквозь шум дождя пробивался какой-то звук, который он сперва принял за звон колокольчиков на ветру, но теперь он ясно слышал стон на грани жалкого, животного воя. Вдруг хлопнула дверь, звуки затихли, сменившись чьими-то шагами. Сколько Какузу не прислушивался, больше он ничего не услышал.       Отсутствие Хидана в поле зрения так долго уже начало действовать на нервы. Радоваться бы, и наслаждаться тишиной, да не получалось. Какузу сжирала дотошность, которая требовала внести в ситуацию ясности, так что с утра он первым делом направляется к напарнику, без излишней вежливости распахивая дверь. Мало что может его смутить, да и Хидана тоже.       – Нет, только не снова, – Хидан скрутился на кровати, перехватив себя за плечи и уткнувшись в подушку лицом.        Какузу озадаченно смотрит на него, не понимая этой мольбы в голосе. Хидан не видит, кто зашел в комнату, так что он имеет в виду? И кого ожидает увидеть?       – Решил проверить, что ты еще не помер по воле своего Божества, – бубнит Какузу, закрывая дверь.       От его голоса Хидан вздрагивает и прижимает колени к груди.       – Уходи.       – И хватит выть.       – Катись отсюда, денежная душа. Заткни уши баблом, и не лезь ко мне.       Тонкое покрывало сползает от хидановых шевелений и только сейчас Какузу понимает, что оно вовсе не красное. Ткань пропитана засохшей кровью, а у Хидана вдоль позвоночника тянется отвратительно кривая рана, уже начавшая заживать, но все еще демонстрирующая белесые позвонки.       Какузу тяжело вздыхает. Всякие он раны видел, Хидан умел покалечиться весьма незаурядно и с только ему присущей оригинальностью, но то, что он видел сейчас, казалось ему каким-то бессмысленным зверством.        – Что с твоей спиной, – требовательно спрашивает Какузу.        Дернувшись, Хидан пытается натянуть покрывало на себя, но стоит ему завести за спину руку, из горла вырывается болезненный стон, и он тут же оставляет попытки.        – Не дергайся, – Какузу опускается на колено рядом с кроватью и выпускает из руки нити. Они осторожно стягивают кожу и мышцы, сводят края раны вместе и аккуратными стежками закрывают ее. Все это время Какузу беззастенчиво разглядывает бледную спину, тут и там замечая темные синяки. Не похоже, что он сделал это все с собой сам. Никто, конечно, не отрицает его страсти к самоистязанию, но это выходило за грани понимания, к тому же, на взгляд Какузу, не имело смысла. Во владениях Пейна не разрешалось совершать ритуалы, люди по воле его были неприкосновенны и для хиданова Божества недоступны. Бог может быть только один.       Дошив, Какузу поднимается и отходит к двери. Скулить Хидан перестал, но теперь снова укрылся с головой, время от времени коротко и истерично вздыхая. Какузу со злостью сжимает ручку двери, но молчит. Взглянув напоследок на дрожащие плечи, он выходит из комнаты.       Это все еще не его дело.       

***

      Кисаме и Учиха ушли утром, прихватив теплые плащи, похоже, Пейн отправил их на север. Какузу ожидал, что скоро задание получит и он, так что решил привести в порядок припасы и финансовые бумаги, чтобы подсчитать необходимый заработок. Торчать без дела надоело и ему, но он переживал затишье гораздо легче, чем Дейдара. С уходом Кисаме тот совсем сник, бесцельно мотался по коридорам и кидался своими глиняными бомбочками из окна.        Хидан вышел из комнаты один раз, чтобы набрать себе еды. Какузу видел, как тот пересекся в коридоре с Дейдарой и они долго о чем-то говорили, но так тихо, что ничего услышать не удалось. Эмоциональный Дейдара активно жестикулировал, возмущаясь чему-то, нервно ходил взад-вперед, непрерывно болтая. В конце концов, он схватил Хидана за плечи и встряхнул так, что с тарелки, которую тот держал в руках, свалилось яблоко. Похоже, разговор все-таки не задался, они разошлись так и не найдя согласия.       Уж насколько шумный и надоедливый Хидан, Дейдара на взгляд Какузу был еще хуже. Он даже мысленно сочувствовал Сасори, но тот, не в пример ему, обладал гораздо большим терпением и равнодушием. К слову, Сасори давно не было видно, как и Пейна.        Ожидание уже начинало раздражать.       Вечером дождь почему-то прекратился. Какузу думал, что это физически невозможно. Пейн ли повелевает этой напастью, или нет, но такое случилось впервые.        Внезапно навалившаяся из-за этого тишина оглушала. За окном больше не мелькали потоки воды, картинка стала четкой, обнажившиеся металлические постройки давили своей грузностью и устрашали, словно чудовищные ржавые гиганты. Никогда еще Какузу не испытывал такого острого желания покинуть это место, он и представить не мог, что без вездесущего дождя здесь становится еще невыносимее.        Ночью все поглотил туман. Густой, вязкий и сырой, он заполз даже в убежище, стелясь по полу. Какузу пытался уснуть, надеясь, что завтра, наконец, представится случай уйти. Он уже готов придумать причину самостоятельно. Раскручивая мысль о том, как прекрасно будет попасть в нормальный зеленый лес, услышать пение птиц и увидеть солнце, он уснул, но долго сон не продлился – шум множества шагов разбудил его. Мимо комнаты прощелкал в своей кукле Сасори, что-то протащилось по полу, хлопнула дверь комнаты Хидана, а следом по коридору прошли еще двое. Когда снова воцарилась тишина, Какузу услышал только чужие хрипы и раздраженно нахмурился.       Его это дело или нет, это уже начало действовать на нервы.       В груди заворочались нити, перенимая хозяйскую злость. Какузу перевернулся на бок и уставился в ничем не закрытое окно. Туман струился с подоконника, словно тяжелый дым. Что-то вдруг громыхнуло, зазвенело, открылась дверь. В этих звуках не было ничего необычного, но почему-то у Какузу по шее побежали мурашки. Он слышал, что шаги приближаются и, стоит им замолкнуть, как щелкает ручка его двери. Какузу усиленно делает вид, что спит.       В промозглой тишине все кажется отвратительно жутким. Конечно, Какузу догадывается, что это Хидан, но почему-то от этого не становится спокойнее. В каждом шаге ему мерещится хруст костей, каждый вдох кажется громче, чем должен быть. Хидан подходит к его кровати и опирается на матрас рукой.       – Помоги мне, – говорит он шепотом, от которого у Какузу немеют руки.        Медленно обернувшись, Какузу пытается разглядеть Хидана в темноте, и это оказывается на так уж трудно – даже без света видно его белую, как мел, кожу. От него веет холодом и каким-то мерзким травяным запахом, горьким и неприятно знакомым. Какузу встает с кровати и зажигает свечу.       Лучше бы он никогда этого не видел.        Хидан всегда был для него ничем – незначительной боевой единицей, белым шумом, раздражающим пятнышком на сетчатке глаза, которое хотелось сморгнуть. Хидан не вызывал эмоций, только раздражал, как назойливый писклявый комар. Бессмертный, по его уверениям, Хидан, со своим идиотским Богом на языке.        Жалкий, сгорбленный Хидан, не способный ровно стоять без опоры. Из слезящихся глаз текли соленые слезы вперемешку с кровью, при каждом вдохе он вздрагивал, как осина на ветру, на содранных ногтях почти полностью облупился лак. Израненное тело покрыто синяками, ссадинами и корявыми шрамами, некоторые из них взрезаны заново, прямо по следу старых. Кровь уже не текла, но ею разило от него, как от скотобойни.       – Что с тобой случилось, – тихо спрашивает Какузу, не решаясь подойти к напарнику. Не потому, что боится – испытывает лишь пренебрежение, не понимая причин.       – Не твое дело, – заводит старую пластинку Хидан и заметно, что хочет по привычке разразиться своей тлетворной бранью, но у него не хватает сил.       – Ты пришел ко мне за помощью. Теперь это мое дело.       – Богомерзкая слабость плоти, – Хидан шипит, будто прикусил язык, с губ стекает капля крови, – Чутка не рассчитал, замахнулся на высшие материи.       – Кто не рассчитал?       – Даже ложным богам не принято отказывать.       – Пейн?       – Дай продышаться-то, шитая морда. Шевели нитками.       Не трудно догадаться, Хидан грубит из слабости, он крайне уязвим и беспомощен, но старается не терять лицо. Какузу ни к чему этот фарс, он все видит своими глазами.       Подойдя ближе, Какузу видит, как сильно у Хидана проступили на руках вены, кажущиеся сейчас фиолетовыми. Словно змеи, они тянулись вдоль рук, пропадали в подмышках и снова показывались на шее, набухшие и страшно пульсирующие. Что-то творилось с организмом не только снаружи, но и изнутри, а в этом Какузу уже не помощник. Он протягивает руку, касается чужого плеча и поддерживает под руку, помогая сесть. Хидан сжимает зубы до скрежета и закрывает глаза, лишь бы не издать ни звука.       Нити зашивают каждую открытую рану, проверяют на целостность кости. Судя по всему, кровотечение из порезов – меньшая из проблем, и Хидану легче не становится. Он заваливается на бок, едва борясь с внезапно накрывшим головокружением. Дыхание становится поверхностным, Какузу чувствует, какой низкий у него пульс.       – Думал, реально помру в этот раз, – голос у Хидана слабый, тихий. Он комкает руками простыню, не способный сдержать мышечное напряжение в теле.       – Что он с тобой делает? – Какузу облокачивается на стену плечом, скрещивает руки на груди. Для него все это выглядит каким-то бредом то ли Хидана, то ли Пейна, неясно, кто из них более ебанутый.       – Бессмертное тело все стерпит.        – А разум?       – В точку. Удивительно для жадного безбожника. Зришь в корень, епт.       – Так и что? Едешь крышей?       – Может. Это даже не близко со священной болью, телу похуй. Мне давит на мозги.       – Тогда зачем соглашаешься?       – Я здесь ради этого.       Какузу обдумывает последние слова. Сотни раз Хидан распалялся о смысле своего предназначения, и все было связано исключительно с его Божеством, что хоть и считалось бреднями полоумного фанатика, но было хотя бы закономерно. С каких пор Хидан решил, что смысл его бытия подчиняться кому-то еще? Каким бы могущественным Лидером ни был Пейн, он все еще не может убить Хидана, ведь вопреки всему здравому смыслу и упрямству Какузу, приходится признать – он не дохнет, что бы ни случилось.       – Сасори причастен к этому? – спрашивает Какузу, вспоминая тот странный эпизод у убежища. Сейчас, воспроизведя перед глазами то, как чертов кукольник дотронулся до Хидана своим хвостом, Какузу от злости сжимает кулаки.       – Ебучие скорпионские яды, извращение для трусов, – Хидан кривится, облизывая губы, – Ссыкло не умеет сражаться иначе.       – Он испытывает их на тебе?       – Ты злишься, дорогой мой алчный мудак, – скрипучий смех звучит отвратительно фальшиво из-за воспаленных голосовых связок, – Не забивай голову наивными чувствами и тебе воздастся.       – Думаешь, твой Бог считает это достойным занятием?       – Не говори о том, о чем не знаешь! Все испытания по силам идущего. Даже ты – мое испытание, чтоб не уподобился слабостям.        – Слабостям, значит, – Какузу не может сдержать поднявшуюся в груди злость и выпускает нити, – Твой сраный Бог даже не может тебя защитить, позволяет над тобой издеваться, – пучок нитей обворачивается вокруг бледной шеи и сжимается, – и сейчас он тебе ничем не поможет. Даст сойти с ума. Так в чем же смысл?       – Знал, что ты не сдержишься, – Хидан хрипит, закатывая глаза, – Трудно противиться соблазнам, твоя садистская, пыльная душонка жаждет власти. Давай! Не искушай попусту.       Гнев туманит разум, Какузу сжимает руку и нити сжимаются вслед за ней. Хрустит позвонок-другой и Хидан замолкает с полузакрытыми глазами, слепо глядящими перед собой. По крайней мере, яд покинет его организм, пока он будет в отключке – и это уже действительно одолжение, Какузу даже не спорит. Лучше так, чем слушать хидановы бредни до утра.       Заснуть, конечно, можно и не пытаться. Какузу трясет от злости еще какое-то время, он бездумно шастает по комнате, сам себя раздражая своим беспокойством.        Вербовка Хидана озадачивала его с самого начала. Пейн был до ужаса настойчив в своем стремлении найти жреца неизвестного культа и втянуть его в организацию, настолько, что отправил за ним троих. Особенно удивляло присутствие Конан, ведь Лидер никогда не отправлял своего бумажного ангела на такие задания, никогда он не рисковал ею попусту. Хидан ведь мог выбрать своей жертвой не Какузу, а ее, а у нее всего одно сердце.       Теперь до Какузу начинало доходить – Пейн, вероятно, хотел узнать секрет бессмертия, докопаться до сути, даже если ради этого придется вывернуть жреца наизнанку, только вот нихрена не вышло. Какузу готов поспорить, что Хидан заебал всех своими воплями о Джашине и Пейн бросил эту затею, но бессмертное тело показалось ему неплохим полигоном для экспериментов. Как далеко ушла его фантазия? Судя по всему, он не гнушался любых способов истязать физически, но зачем?        Какузу мог бы понять отработки каких-то техник, да даже яды Сасори казались чем-то логичным, живой организм – лучший способ проверить их эффективность, но для чего эти вывернутые кости, порезы и рваные раны? Он искал пределы и границы? Проверял масштабы своей «божественности»?        Не найдя ответа, Какузу тушит свечу и садится на край кровати. Гнев все еще приглушенно клокочет где-то в глубине, отдаваясь гулким биением всех сердец разом. Только он может делать Хидану больно – он его напарник, его боль и его проблема. Хидан нарывается, Хидан получает наказание – это жизненный баланс, обычный порядок вещей, к которому они оба привыкли. У Какузу есть на это право, есть причины. Он не выходит за рамки необходимого.       Раздается тихий протяжный вдох. Похоже, шея восстановилась, Хидан снова задышал, но не очнулся. Какузу оборачивается, различая в темноте бледный силуэт. Протянув руку, он легко дотрагивается до еле теплого плеча, кончиками пальцев проводит по коже, которая, не смотря на все повреждения, все равно мягкая и гладкая. Что-то снова поднимается из глубин памяти, мятое и забытое, выброшенное за ненадобностью.        В некоторых водопадах Такигакуре текла целебная вода. Она согревала замерзших, охлаждала разгоряченных лихорадкой, дарила легкость телу и силу мышцам. Если бы только была возможность сводить Хидана туда, помогла бы она воспаленному разуму, подарила бы покой?       Опомнившись, Какузу убирает руку. Не стоит себя обманывать. Хидану и его безумию уже никак не поможешь.        

***

      От боли зрение расплывается, не способное сфокусироваться хоть на чем-то. Вдоль каждого ребра тянется сосредоточие, жгучее, режущее, плавящее до костей. Хидан сжимает зубы, но рот наполняется кровью, тянет блевать. Он долго лежит на спине, на чем-то холодном – мышцы одеревенели, начали ныть. Мимо проходит Пейн, проводит рукой по сгибу локтя и его прикосновение режет металлом.        – Мне доступно все, – говорит он, – Кроме того, что есть у тебя.       Хидан поворачивает голову, сплевывает кровь, закашливаясь. Улыбается, закатывая глаза и тут же закусывает до боли губы – бедро пробивает чем-то холодным и острым.       – Просто уверуй, еретик.        – Пусть твой Бог выйдет ко мне.        – Ха! – Хидан дергается, выгибается, хрустят позвонки, – Ты считаешь себя выше его, дурак. Тешишь свое самолюбие, практикуешься. Кишка тонка тягаться с безмерной мощью Жизни!       Крик не удается сдержать, брызги крови от вспоротого живота разлетаются вокруг, словно праздничное конфетти. Хидан ненавидел бессмысленную боль, как и любой человек. Она не дарила божественной агонии, не делила с ним чужую смерть и не радовала Джашина. Издевательств ради самоутверждения Хидан не принимал и только ничтожность мучителя его успокаивала. И все же он чувствовал, как разум распадается в такие моменты, не выдерживая нагрузки. Посещали сомнения – настолько ли велик его Бог, раз не может уберечь своего единственного, и самого ретивого жреца? Неужели он не хочет явить свою мощь, показать этому зарвавшемуся богохульнику, где его место?       После гибели Сасори Пейн стал еще несдержаннее. Казалось, он начал бояться неизбежности, паниковал и нервничал. Хидан видел его слабости и смеялся над ними.        В мыслях мелькает Какузу – его злые глаза светятся в темноте. Что бы он сделал, окажись здесь? Наверно, поджал бы хвост, как и остальные. Все боятся Лидера, все боятся его неземной мощи и могущественных глаз, все, кроме Хидана. Может, в этом и заключается смысл?        Непонимание рождает гнев.        Он теряет сознание три раза. На четвертый после пробуждения он обнаруживает себя на полу коридора. Лужа крови уже остыла и загустела, губы слиплись, левый глаз не видел. Хидан попытался встать, но не обнаружил правой руки. Приподнявшись на локте, он заметил валяющийся рядом плащ и тянущуюся за ним кровавую полосу. Пейн бросил его тут как поломанную игрушку и ушел. Хотелось бы, чтобы навсегда – мечтать не вредно.       Бессильно вздохнув, Хидан ложится на спину. Шершавый пол мерзко тревожит раны, дышать тяжело и боль от разрезанного живота напоминает о себе при каждом движении. Наверно, он и впрямь сходит с ума. Не дающая наслаждения боль заставляет чувствовать себя обычным смертным, жалким и беспомощным. В такие моменты вера не спасает, это слишком приземленные чувства.        В этом ли дело?       Когда Какузу зашивал его раны – было приземленно. Его злость резонировала с Хиданом, с болью, с заклинившим от нее разумом. Даже сломанная в тот раз шея стала одолжением, практически даром, позволившим забыться в темноте наедине с Богом и отвлечься от поганой земной боли. Глупый Какузу, он считал себя правым, но не понимал, что послан Хидану волей Божьего перста, чтобы не дать своему жрецу лишиться рассудка. Хидан тоже этого не понимал, но теперь, осознав замысел, восхитился и наполнился верой еще сильнее прежнего. Он улыбался, не смотря на боль в разорванной щеке и молился так горячно и страстно, как никогда раньше.       Тяжело сдвинулась каменная дверь, в коридор проник свет с улицы. Хидан знал, что это Какузу, больше некому. Вернулся со своей богомерзкой прогулки за жалкими деньгами, неисправимый, но теперь наполненный смыслом. Его шаги затихают на время, а потом быстро приближаются, пока он не появляется перед глазами возвышающейся горой недовольства.        – Вот Джашин и послал мне тебя, – расплывается Хидан, не сдерживая восторга, – Ты – его руки!        – Чокнулся наконец, – бубнит Какузу тихо, хотя изнутри его чуть не сжигает яростью. Он устал видеть это. Сколько ни утешайся, что Хидан – больная фанатичная тварь, ловящая от боли экстазы, не удается смириться. Это его напарник, и боль совсем не та.       Присев рядом, Какузу дрожащей рукой проводит Хидану по волосам, ощущая на пальцах вязкую кровь. Он чувствует, что сейчас все иначе, что он больше не может мириться с этим. Его разрывает от жалости, абсолютно неприменимой ни к Хидану, ни к нему самому. Жалость – неуместное чувство, но сопротивляться не получается.        – Нежностью преисполнился? – кривая улыбка Хидана выглядит жутко, но в его наполненных слезами глазах безрассудная преданность, – Чувствую в тебе Его, и как только не чувствовал раньше? – он судорожно вздыхает, морщась от боли, – Ты ведь такой же труп, как и я, Какузу, но в тебе столько тепла…       Впервые Хидан назвал Какузу по имени.        Раны заживают медленно, не смотря на ровные швы. Отсутствующую руку Какузу нашел в подвале убежища. Он никогда там не был, даже не подозревал о его существовании. Бетонный пол залит кровью, в воздухе держится тяжелый металлический запах, смешанный с потом, болью и призрачным эхом чужих криков. Оторванная рука ледяная и посеревшая, но это не помешает ей прирасти к телу и вновь налиться жизнью.       Какузу стоит у окна, бесцельно глядя на густой лес. Хидан спит, нервная система не выдержала и отключилась, чтобы безболезненнее восстановиться. Всего несколько минут назад он начал дышать нормально, без свистов в лёгких и хрипа.        Слова Хидана запали Какузу в голову, прокручиваясь там снова и снова, как заезженная пластинка. Что, если хоть на секунду допустить, что он прав? Если этим миром правят Божественные сущности, если судьба каждого написана заранее и все предрешено – неужели все, что пришлось пережить Какузу вело его сюда, к этому моменту, чтобы сберечь любимчика одного из Богов? Или же его выбрали, насмотревшись на его волю к жизни и отчаяние, которое и вело его с того самого момента, когда предательство перечеркнуло все, чем он дорожил. Хидан говорил, что он – его испытание. Выходит, они оба – испытания друг для друга. Взаимоисключающие и дополняющие, проверяющие на прочность рассудка и веры, уравновешивающие что-то друг в друге, позволяя сохранить баланс.       Прохладный ветер задувает в окно, Какузу снимает капюшон и маску, подставляя ему лицо. Он впервые услышал из уст напарника свое имя и что-то безвозвратно изменилось. Больше не получается быть равнодушным, даже не удается вспомнить, каково это.       Слышится шуршание простыней, Какузу оборачивается. Солнце едва дотягивается до Хидана, цепляясь за его свешенную с кровати руку. Похоже, он очнулся.        – Мы уйдем отсюда, – говорит Какузу, садясь у его ног, – Я покажу тебе водопады.       – Наконец-то снял богомерзкую тряпку, – Хидан слабо усмехается, – Ты прекрасен. Лицо смерти, ни дать, ни взять.       Пальцы касаются шва на колене, от ладони исходит тепло. Хидан довольно жмурится, хоть кожу и стягивает от не до конца зажившей щеки.       – Но сперва я прикончу Пейна, – в голосе Какузу гулкая, вибрирующая злость. В ответ ему Хидан мотает головой.       – Не выйдет. Он уже мертв, та сторона его не ждет, и он знает об этом. Оттого и боится. Его ждет пустота, он не нужен ни одному из Богов, потому и решил наречься им сам.       – Он должен заплатить за то, что делал.       – Ты ужасное чудовище, – Хидан приподнимается на руках с трудом, но все же ему удается сесть, хоть и приходится терпеть тупую боль в спине, – но лишив его жизни, ты сделаешь ему одолжение.       Наклонившись, Хидан утыкается Какузу в плечо губами, кладет руку ему на шею и вздыхает. Его Бог прямо здесь, в биении пяти сердец, в каждом шве, каждой нити. Нет, Какузу не Джашин, но его подарок. Своевольный и упрямый, но в конце концов принявший свою участь.        

***

      Ночь выдалась теплая и невероятно темная. Едва начавшая расти Луна еще не давала достаточно света, зато звезды мерцали как никогда ярко.        Какузу знал все дороги в Такигакуре, и старые, и новые. Чтобы добраться до одного из самых мощных и красивых водопадов, заходить в деревню ни к чему, но и тропа к нему была самой труднодоступной. Сейчас это на руку – никто из местных не потащится туда в таких потемках, но для Какузу это не было препятствием, он отлично видел в темноте.       Густой тропический лес благоухал экзотическими цветами, во мраке мелькали светящиеся глаза ночной живности. Какузу шел впереди, крепко держа Хидана за руку и вел его за собой.        Они оба ушли, как только Хидан снова обрел способность ходить и больше не оборачивались назад. Путь занял много дней, за это время Пейн напал на Коноху – слухи разлетались быстро, а торгаши в караванах охотно ими делились всего за пару монет. Услышав об этом, Хидан искренне рассмеялся. До них больше никому нет дела, но светиться лишний раз не стоило, так что у того же торгаша было решено купить пару серых плащей и докинуть немного чаевых, чтобы все присутствующие забыли об их встрече.       Пламя, сжирающее плащи Акацуки, окрасилось алым.       До водопада осталось совсем немного. Лес закончился перед высоким, но узким обрывом, на дне которого тянется река, а через него проложен короткий мост. Доски поскрипывают под ногами, в воздухе колышутся капли воды. Какузу, заметив вдруг что-то боковым зрением, останавливается. Осторожно обернувшись, он видит на периле моста венок из белых цветов. Это кажется наваждением, будто воображение дорисовало кусок из прошлого прямо сюда, в реальность.        Хидан следует за направлением взгляда Какузу и, заметив венок, улыбается. Он подцепляет его кончиками пальцев, чувствуя хрупкие, высохшие лепестки.        – Идем, мы уже близко, – говорит Какузу и тянет его за собой.       После моста начинается резкий спуск, дикая тропа поросла густой растительностью. Все бурно цвело из-за высокой влажности, между деревьями сновали светлячки. Впереди выросли высокие деревья и кустарники с крупными, мясистыми листьями. Какузу пробрался через них без труда и, пройдя между деревьев, остановился.       Ровный берег омывала чистейшая вода, а впереди шумел бурный водопад, такой высокий, что пришлось задрать голову, чтобы найти его начало. Толщи воды свободно падали вниз, взбивались пеной и разлетались водной пылью. От воды чувствовалось тепло, а шум, мягкий и успокаивающий, не шел ни в какой сравнение с шумом дождя в деревне Пейна, от которого веяло лишь холодом и отчаянием.       Какузу подходит к воде, садится на корточки и дотрагивается до нее. От пальцев бежит мелкая рябь по поверхности, что-то мелькает в глубине, наверно, какая-то живность. Хидан садится рядом, наблюдает с интересом, а потом кладет на воду ладонь и водит по ней, словно гладит.        – Горячая, – говорит он, но не убирает руку, – Живая. Как кровь.       Забавно. Какузу чувствует на коже прохладу. Каждому свое.       Хидан садится на сырой песок и надевает на Какузу венок, который все-таки прихватил с собой. Амулет на ее шее поблескивает даже в темноте, постоянно о себе напоминая, но Какузу больше не придает этому значения. Он садится рядом, вздохнув с несвойственной ему легкостью.       – Интересное место, – Хидан смотрит наверх, высматривая вершину, – Твое прошлое больше тебя не держит.       – А твое?       – Мое никогда меня не держало, Джашин перерезал пуповину. Не жаль. Оно не было даже в половину таким красивым, как твое.       – Кем ты был раньше?       – Глупцом.        Какузу усмехается.       – А сейчас ты мудрец?       – Да, я познал многое, и знаю больше других, – посерьезнев, Хидан поворачивается к Какузу, лицом к лицу, – Но могу позволить себе глупеть от любви к тебе.       Какузу впервые чувствует вкус хидановых губ. Они теплые, мягкие, но легкого привкуса крови, похоже, никогда не получится избежать, словно Хидан пропитан ею насквозь. Это его суть, придется с этим мириться. Какузу ведет ладонью по его шее, ключице, забирается под плащ. Целует глубже, кусает губы и вдруг в одно движение оказывается лежащим на теплом песке. Венок спадает с головы прямо в воду и невесомо качается на ее поверхности.       Плащ сползает с бледных плеч, Хидан, отбросив его, садится на Какузу сверху и сгибается, чтобы поцеловать снова. Какими бы плавными ни были его движения, в них все равно чувствуется характерная ему жесткость – то, как он собственнически сжимает плечи Какузу, подцепляя пальцами стежки швов, и как проводит по его губам языком.       В груди становится жарче, ноет приятно предвкушение, дыхание становится частым. Хидан вдруг отстраняется, чтобы прижаться к груди Какузу, закрывает глаза, вслушивается в стук сердец. Он слышит их шепот, слышит Его шепот в их голосах. Его собственное сердце пропускает удар, и начинает биться быстрее.        – Это всё твоё, – говорит Какузу, притягивая Хидана к себе и целуя туда, где когда-то был уродливый шрам от рваной раны на щеке.       – Наше, – отвечает Хидан, ёрзая на горячих бёдрах, – Поделись со мной своим теплом.       По мнению Какузу, Хидан был ничем. Теперь он – всё, от вершин гор до океанского дна.        Какузу хмыкает и проводит руками вниз по гладкой спине:       – Скажешь, когда станет слишком жарко.