hand study

У Сакусы Киёми потрясающие руки. Ацуму, естественно, об этом осведомлен, ведь он сеттер, а работа сеттера заключается в анализе каждого движения, изгиба и позы своих товарищей по команде. И он знает об этом, отнюдь не потому, что хочет поцеловать эти руки, не потому, что хочет облизать кончики пальцев, и не потому, что хочет, чтобы эти длинные, изящные, бледные пальцы ласкали его до изнеможения. Ладно, возможно, существует небольшая проблемка. Но что с него взять, если он просто восхищается красотой, которую видит в других людях? Это только делает его лучше. И так он считает до тех пор, пока во время тренировки «три на три» с силой не ударяет по мячу, и не видит как лицо Сакусы, блокирующего его в этот момент, искажается от боли, а его правая рука выворачивается под неестественным углом. Он осознал, что что-то не так, когда блокирующие еще были в воздухе. Внезапная вспышка тревоги охватывает его, внутренности сжимаются, предчувствуя катастрофу. Он нагибается, проходя под седкой, и в панике приседает рядом с Сакусой. — Оми-оми? Ты в порядке? Киёми не реагирует, с его губ срывается лишь тихий стон. Сквозь звон в ушах Ацуму слышит, как тренер и товарищи по команде спешат к ним и обступают по кругу. Тренер Фостер приседает рядом с Киёми. — Сакуса-сан, можно мне осмотреть твою руку? Сакуса поднимает подбородок, и Ацуму, замечая влажные стрелки ресниц, снова поражается тому, насколько потрясающе красив этот сукин сын. Ацуму тяжело сглатывает, как только взгляд фокусируется на руке. На вид не хуже, чем большинство травм, но достаточно серьезно, чтобы Сакуса не смог играть какое-то время. Меж пальцев сочится кровь, повреждена кожа на верхней части кисти. На площадку падает первая багровая капля, затем другая. — Выглядит не очень. До приезда врача нужно приложить лёд, — тренер поднимается и машет одному из менеджеров. — Принесите нам пакет со льдом! Ацуму тут же вскидывает голову со стадальческим выражением лица: — Тренер, это моя вина. Позвольте мне позаботиться об этом. Тренер Фостер понимающе смотрит на него и вздыхает: — Иди. Ацуму очень осторожно берет Сакусу под левую руку и помогает подняться. Он порывисто вдыхает, думая о том, какую сейчас боль должен испытывать Сакуса, чтобы так легко позволить Ацуму к нему прикасаться. Они медленно плетутся к раздевалке, и Сакуса ни разу не поднимает головы. Всякий раз, как взгляд Ацуму цепляется за кровь, грудь сжимается в тиски. — Садись, — мягко говорит Ацуму, в голосе скользит чувство вины. Он принимает от менеджера пакет со льдом и махровое полотенце. — Спасибо. Сакуса глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Ацуму видит, как дрожит рука, а хмурый взгляд, кажется, уже просверлил в нём дыру. — Можно твою руку? Сакуса продолжает смотреть на него. Ацуму изо всех сил старается выглядеть добрым и сочувствующим, но понимает, что беспокойство сильно омрачает его выражение лица. Сакуса протягивает к нему руку. Кровь уже частично свернулась, а мизинец и безымянный пальцы покраснели и опухли. Пока только. По своему опыту Ацуму знает, что вскоре они станут фиолетовыми, затем зелеными, потом желтыми и в конце концов исчезнут. В его голове до сих пор не укладывается тот факт, что он повредил руку профессионального волейболиста, одного из своих товарищей по команде, а ведь матчи начнутся всего через месяц. Если бы такое случилось с самим Ацуму, он был бы в ярости. Он борется с желанием заплакать. — Прости, я не должен был… — Мия, — глубокий голос Сакусы звучит спокойно, хоть и немного напряженно, — травмы случаются. Сакуса даже не вздрогнул от легкого прикосновения Ацуму к его руке, но дернулся, когда пакет со льдом мягко прижался к его безымянному пальцу. — Я знаю. Но всё равно чувствую себя ужасно. Вслед за его словами наступает напряженная тишина, и Ацуму понятия не имеет как ему извинятся дальше. Извиняться лучше всего не словом, а делом, как говорит его мама. Он кивает сам себе, и Сакуса смотрит на него с отстраненным любопытством. Через несколько минут входит доктор с её ассистенткой. Аура позитива плотно окружает эту жизнерадостную женщину. Заметив Сакусу и Ацуму, она останавливается. Ацуму тут же освобождает для неё место, сдвигаясь в сторону, но не отпуская руку Сакусы, а помощница кладет рядом аптечку. — Я — Асаи Кимико, — учтиво представляется доктор. — Могу я осмотреть вашу руку? Как вас зовут? — Сакуса Киёми, — бормочет Сакуса. — Сакуса-сан, расскажите пожалуйста, что случилось? — доктор осторожно берёт его за руку, а Ацуму убирает пакет со льдом. — Ну, я блокировал жесткий съём… в общем, рассказывать особо нечего. — Понятно, — произносит доктор после нескольких секунд молчаливого осмотра. — Что ж, признаков повреждения костей нет, как нет и мышц в пальцах, так что это даже не обсуждается, — продолжает она с улыбкой, — но, вероятно, повреждены сухожилия, сопровождающиеся разрывом эпидермального покрова. Необходимо сделать МРТ и убедиться, что нет никаких других повреждений, кроме, возможно, вывиха. Она говорит довольно медленно, но Ацуму не понимает и половины. Разве МРТ не нужна только при переломах? Но Сакуса понятливо кивает. — И когда я смогу вернуться к тренировкам, зависит от результатов сканирования. — Да, — кивает доктор с легкой улыбкой. — Но не думаю, что нам есть о чем беспокоиться. Это похоже на простой вывих, и в течение двух-трех недель вы поправитесь. Мы сделаем снимок, чтобы убедиться. Ацуму уверен, что Сакуса потребовал бы сканирования, даже если бы доктор не предложила его сама. Сакуса кивает. — У нас нет аппарата МРТ, так что придётся воспользоваться услугами больницы, — услужливо добавляет ассистентка. Сакуса недовольно морщит нос. Ацуму не сдержал бы улыбки, представив, что Сакуса находится в здании, полном больных людей, микробов и прочего, если бы не серьезность ситуации. — Мне пойти с вами? — спрашивает он вместо этого. — Это очень простая процедура, — объясняет доктор, прежде чем Сакуса успевает что-либо сказать. — Мы вернемся в мгновение ока. Не волнуйтесь, — она ободряюще улыбается. — Ладно, — недовольно отвечает Ацуму. Сакуса поднимается, забирает у Ацуму пакет со льдом, стараясь не касаться его больше, чем необходимо, и они выходят из комнаты. Ацуму вздыхает. *** Следующее появление Сакусы у входа в спортзал Ацуму пропускает. Тренировка на сегодня окончена, и они продолжают совершенствовать пасы и атаки в индивидуальном порядке, но внезапно взгляд Хинаты на миг косится в сторону, и он полностью пропускает удар. Нахмурившись, Ацуму прослеживает его взгляд и видит в дверях Сакусу. В бинтах. Внезапно снова подкатывает тошнота. Он замечает выпученные от ужаса глаза Хинаты, когда тот кричит: — Сакуса-сан!!! Ты в порядке???! — Да, спасибо, Хината, — спокойно отвечает Киёми сквозь маску и медленно следует к раздевалкам. Ацуму и Хината идут за ним, один восклицая, другой настороженно молча. — Как прошло? Когда ты вернешься к тренировкам? — Это вывих с повреждением сухожилий. Скорее всего через две-три недели, в зависимости от скорости заживления. Ацуму не может смотреть Сакусе в глаза. Целых три недели без тренировок. Он не может совладать со своими мыслями. Он не знает, куда деть руки. В моменте он осознает реальность происходящего, и чувство вины, которое он пытался игнорировать на протяжении всей тренировки, обрушивается на него, выбивая воздух из легких. — О… Значит, ты пока… отдохнешь дома? — с искренними грустью и беспокойством спрашивает Хината, когда они заходят в раздевалку. — Да, это обычный несчастный случай, — пренебрежительно отвечает Сакуса, спокойно доставая вещи из шкафчика. — Хорошо! Тогда дай знать, если понадобится рука помощи, — улыбается Хината. В буквальном смысле — рука. Ацуму вздрагивает. Почему из всех мест и из всех людей — именно рука Сакусы? — Ацуму-сан, ты ужасно тихий! — Хината хлопает его по спине. — Не хочешь поужинать со мной и Бокуто? Я слышал, Акаши-сан приезжает в город и присоединится к нам после своей деловой встречи! — Нет, спасибо, Шоё, — тихо отвечает Ацуму. — Ладненько! Тогда увидимся! — схватив полотенце, Хината убегает в душевую. Наступает неловкое молчание. Ацуму медленно поднимает глаза и встречается с напряженным, изучающим взглядом Сакусы. — Я хочу тебе помочь, — лепечет Ацуму. Подняв брови, Сакуса флегматично отвечает: — Мне не нужна помощь. — Но ты ведь за рулем, верно? — Ага, — отвечает Сакуса, а через мгновение понимает, что Ацуму подразумевает. — Ты не сможешь вести машину одной рукой, не сможешь нести сумку, открывать дверь машины, делать всё это одновременно сам, так что не отнекивайся, — говорит Ацуму, внезапно упрямясь, будто бросая вызов. — И не стоит беспокоиться, о том, что мне это в тягость, это не так. Сакуса хмурится. Его плечи сгорблены и он выглядит так, словно занят поиском любого разумного предлога, который не позволит Ацуму помочь ему. Наконец, с неохотой, он признаётся: — Дело не в этом. Твои руки будут касаются моего руля. — Я… пойду и вымою руки, — внезапно почувствовав волнение говорит Ацуму. — Подождешь минутку? Я сейчас сбегаю и вернусь. — Я… — Сакуса говорит с паузой. — Ладно. *** Таким образом, Сакуса Киёми оказывается на пассажирском сиденье собственного автомобиля. Тщательно вымыв руки, Ацуму всё же соглашается не мыться в общей душевой. «— Хочешь, чтобы я мылся у тебя дома, Оми-оми? — Вообще-то, да. По крайней мере, я буду уверен, что ты чист.» Но Ацуму не хочет создавать Сакусе ещё больше неудобств. Он берёт их сумки одной рукой, другой открывая Сакусе дверь. Тот его не благодарит. — У меня все еще есть вторая рука, Мия. — Ты действительно хочешь лишний раз трогать эту дверь? Киёми не отвечает. *** Дорога домой проходит в тишине. К своему большому удивлению, Киёми признает, что Ацуму — хороший водитель; он соблюдает правила и всегда пропускает других. Хотя это не мешает ему ругаться под нос на того, кто неожиданно поворачивает без поворотников, или махать кулаком тому, кто спешил перейти дорогу на красный и чуть не спровоцировал столкновение. В пробках Ацуму тоже ведет себя почти как цивилизованный, нормальный человек. Следуя инструкциям Киёми, они вскоре добираются до окраины Осаки. Район тихий, безмятежный и зеленый. Прямо напротив дома Сакусы раскинулся пышный парк с вековыми деревьями, в ветвях которых захватывающие дух оттенки золотистого и оранжевого всё ещё борются за место под солнцем. Ацуму медленно останавливает машину перед подъездом. Киёми щелкает пультом дистанционного управления, чтобы поднять ворота подземной парковки и указывает на своё место на углу. Ацуму аккуратно паркует машину, затем берёт их сумки. На попытку помочь Сакусе выйти получает отказ, а через некоторое время они оказываются в лифте, поднимающемся на девятый этаж. Ацуму открывает дверь, неожиданно замирая в прихожей и глубоко вдыхая запах — травяной с лимоном, мятой, шалфеем и нотками отбеливателя. Киёми чувствует себя странно. — Что ты делаешь? — Здесь пахнет тобой, Оми-оми, — усмехается Ацуму. — Как удивительно, учитывая, что я живу здесь. Ацуму ничего не отвечает, но ухмылка остаётся. Он заносит сумки в дом и начинает снимать обувь, в это время Киёми предпринимает неуклюжие попытки левой рукой развязать шнурки и снять обувь, и огорчается, когда не выходит. В его голове уже зреет план кинуть эту затею и избавиться от ботинок просто разрезав их. Но, внезапно, Ацуму опускается перед ним с совершено серьёзным лицом. — Что ты делаешь? — снова с удивлением спрашивает Киёми. — Не хочу ждать вечность, пока ты с ними разбираешься. Киёми бросает взгляд на обесцвеченные волосы, замолкает и с легким интересом наблюдает как чужие пальцы шустро колдуют над его обувью. Ацуму настороженно глядит в ответ: — На что смотришь? Из-за взгляда Ацуму, или, может, из-за потемневшего оттенка его глаз, у Киёми что-то переворачивается в животе. Он сразу же отгоняет неприятное ощущение. — Ты выглядишь так по-домашнему. Может, тебе больше подойдет карьера домохозяйки? — Значит вот так ты обращаешься с человеком, который пытается тебе помочь, — язвительно отвечает Ацуму. — Засранческое поведение не перестаёт меня удивлять. — Спасибо, — отвечает Киёми. Он может поспорить, что сейчас Ацуму закатит глаза. Когда со шнурками покончено, Киёми позволяет Ацуму стянуть с него обувь и заходит в дом, сразу же направляясь к холодильнику. — Уже проголодался? — со смешком спрашивает его Ацуму. — Нет, Мия. Хочу взять лёд, — Киёми снимает маску и осторожно выбрасывает ее. — О… — И, — Киёми оборачивается, внутренне съёживаясь от непривычного ощущения присутствия в доме постороннего — не Мотои, — спасибо, что отвёз. Вызвать тебе такси? — Я не поеду домой, пока не увижу, что ты накормлен и уложен в постель, — говорит Ацуму с самодовольной ухмылкой, но самодовольства ей как будто недостает. Брови Киёми непроизвольно ползут вверх. Ухмылка Ацуму в отместку становится ещё ярче. — Здесь есть ванная, в которой я могу наконец принять душ, прежде чем касаться чего-либо? Ощущение, что отказываться от его помощи бесполезно, витает в воздухе, которым дышит Киёми. Он прерывисто вздыхает. Покончим с этим. — Третья дверь справа. — Спасибо, Оми, — сладко произносит Ацуму, определенно довольный тем, что действует ему на нервы. Сакуса едва сдерживает стон, глядя, как блондин берет сумку и исчезает в коридоре. Затем Киёми идет к холодильнику, берёт пакет со льдом и неуклюже прикладывает к левой руке. Холод прижимается к бинтам, и резкая боль отрезвляет его. Блять. Киёми требовалось много выдержки и самообладания, чтобы скрывать боль. И ему посчастливилось развить эти качества, проведя детство в семье, где открытое проявление эмоций не приветствовалось. Но как же сейчас было чертовски больно. Под бинтами и релаксантом пальцы и ладонь стали сверхчувствительными, а болезненность ощутимее. Он вздыхает и возводит взгляд к потолку, гадая, что же во время блока он сделал не так. Ничего. Это простое невезение и излишняя потребность Ацуму выкладываться на все 110%. Он слышит, как в гостевой ванной заработал душ и, вздохнув, размышляет о том, что было бы неплохо пойти в свою ванную и тоже помыться. Придётся пользоваться лишь одной рукой и постараться не намочить бинты. Если это вообще возможно. Он мог бы обойтись и без душа, но от одной мысли об этом по коже побежали мурашки. Киёми снова вздыхает и направляется в ванную, собираясь проверить, насколько трудно будет всё провернуть. Его нутро интроверта требует личного пространства, чтобы немного пострадать в одиночестве. Впереди пара разочаровывающих недель. *** В то время как он заканчивает, с кухни доносится шум. Захлопывается дверца холодильника, раздается стук мисок и шелест пакетов. Киёми медленно идёт на мягкий тёплый свет кухни и, повернув за угол, наблюдает совершенно домашнюю картину. Ацуму в черном фартуке, на нем мягкие длинные треники и майка. Он открывает упаковку тофу и кладет его на смазанную маслом сковороду. Уверенными движениями нарезает брокколи, цветную капусту, перец и кидает их в воду с уксусом, судя по стоящей рядом с миской бутылке. Киёми молча наблюдает за ним, подпирая дверной косяк. Вдруг Ацуму ругается себе под нос и оборачивается, за чем-то, что забыл взять, и их взгляды встречаются, один — увлеченный, другой — заинтригованный. — О, Оми-оми! А я готовлю нам. — Видимо, я был прав, предлагая тебе податься в домохозяйки, — невозмутимо. — Ага, спасибо, другого от тебя и не ждал, — Ацуму скорчил ему рожицу и достал соль из шкафчика под столом, в котором та мирно покоилась. — Я немного осмотрелся на твоей кухне… У тебя, наверное, неприлично богатые родители или типо того? Лицо Киёми искажается в нечитаемой гримасе: — Отчасти. Он проходит вглубь комнаты, подмечая всё больше деталей, что случается не часто, а только когда в ней находится еще один человек. Больше всего ему в его кухне нравится, — и это одна из причин, по которой он выбрал этот дом, — полностью прозрачная стена прямо напротив него, открывающая вид на парк и позволяющая ему любоваться зеленью, читая новости и потягивая кофе по утрам. Красота помогает ему забыть о своих корнях. Переодически. — Хм… А ты любишь специи? — Люблю, если они не сжигают язык, — протяжно отвечает Киёми, сидя на одном из табуретов и наблюдая за Ацуму. — Окей, тогда у нас будет пикантный вечер! — торжествует Ацуму. — Что за формулировка, Мия… — Ну ты же не можешь знать наверняка, — Ацуму подмигивает ему и высыпает на сковороду к тофу огромное количество перца чили. Киёми полностью игнорирует это. — Где ты научился готовить? — с легким любопытством спрашивает он, потому что Ацуму определенно знает, как двигаться на кухне. И еще потому, что чертовски странно видеть незнакомца, да еще и Мию Ацуму, в своем доме, и не пытаться как-то заполнить тишину. Он чувствует себя неуютно и не может справиться с напряжением, ведь они находятся в его безопасном пространстве. Ему хочется чем-то занять руки, но он ничего не предпринимает. — А, ну, я научился ещё в детстве, — Ацуму был занят нарезкой цветной капусты и совершенно не замечал метаний Киёми. — Мама всегда была на работе. Мы с Саму чередовали обязанности по готовке и уборке. Мне пришлось освоить кулинарию, потому что этот придурок думает только о еде, а мне иногда хотелось побыть в центре его внимания. — Ммм… — А ты ожидал, что я буду пещерным человеком? — Вроде того, — отвечает Киёми. — Ты не производишь впечатление правильного и успешного домохозяина. Киёми ожидает чего-то язвительного в ответ, но Ацуму лишь смеется. Мягкий смех стремительно заполняет собой пространство. Киёми недолго размышляет, почему он звучит настолько мило, а также о том, как Ацуму умудряется выглядеть так, будто он всегда был на этой кухне и готовил для них обоих в фартуке Киёми; это ощущается настолько правильно, что Сакуса на мгновение задумывается, не впервые ли Ацуму в этом доме. Он наблюдает за тем, как Мия убавляет огонь и начинает готовить овощи. Он шустро открывает холодильник, берёт пачку лапши и бросает её в воду. Спустя некоторое время Ацуму оставляет еду готовиться и начинает протирать столешницу, а Киёми думает о том, какие жизненные перипетии сделали Ацуму таким самовлюбленным. Что с ним произошло? Забавно, что такой идиот как он, вообще умеет убирать за собой. Киёми точно знает, что у Мии Осаму есть ресторан онигири, но он и не предполагал, что в процессе их приготовления может участвовать Ацуму. Мия гремит дверцами шкафа, пока не находит черные тарелки, а рядом с ними — бокалы для вина. — Вино? — Киёми размышляет в течение секунды. — Лучше вино сейчас или виски потом? — Почему бы не и то и то? — улыбка Ацуму широкая, задорная. — Мейан не погладит меня по голове за то, что ты пропустил тренировку или, что хуже того, припёрся совершенно растрепанный с похмелья. — Оми-оми, ты что, беспокоишься обо мне? — спрашивает Ацуму, сверкая глазами. Киёми усмехается: — Ты настолько обделен вниманием, что уверен, будто я волнуюсь не только потому, что не хочу быть ответственным за твое идиотское поведение? — Авввв, Оми-кун волнуется, — мурлычет Ацуму, не в силах сдержать яркую улыбку. — Боже, как знаешь, Мия, — стонет Сакуса, готовый на всё, лишь бы заткнуть его. Хотя, признаться, его бесконечная болтовня здорово отвлекала от мыслей о предстоящих неделях. Завтра у Киёми тренировки не будет, как и в следующие три недели. Ну а сеттер может позаботиться о себе сам. — Будешь разбираться сам. Я принесу вино. Чем быстрее он напьётся, тем быстрее забудет о боли в руке. И чем раньше они напьются, тем раньше он останется один. Достав из холодильника бутылку охлажденного белого вина, он некоторое время возится со штопором, пытаясь открыть ее. Но безуспешно, ведь одной рукой нужно держать бутылку, а второй вкручивать винт. — Давай я, — говорит Ацуму, забирая у него бутылку, его легкое прикосновение к коже оставляет за собой ощущение покалывания. Вздыхая, Киёми садится на барный стул и разглядывает сервировку. Аппетитный запах напоминает ему о том, что он вообще-то голоден. Ацуму даже нашел подставки для палочек и разложил приборы по нужным местам. Интригующе. — Вот и всё, — говорит Ацуму, ставя на стол два бокала с вином. Он тоже садится за стол, а Киёми колеблется, думая, как ему следует есть. Левой рукой он неуклюже отламывает тофу и подносит маленький кусочек ко рту. Выглядит совершенно катастрофично. Рука трясется, трудно привыкнуть орудовать приборами, и овощи постоянно падают обратно в тарелку. Заметив его старания, Ацуму откладывает палочки и наклоняется вперед: — Дай мне. — А? — Дай мне палочки. Киёми молча пялится на Ацуму. Ацуму, подняв брови, протягивает ему руку, чтобы тот был смелее и решительнее. Передавая ему палочки, Киёми с трудом сохраняет бесстрастное лицо. Ацуму медленно подцепляет кусок тофу и подносит его ко рту. Киёми откусывает, не прерывая зрительного контакта. Он видит, как самодовольное выражение лица Ацуму начинает сыпаться, и сеттер сглатывает. Киёми решил, что это наказание Ацуму за то, что тот помогает ему. Ранее он чудом сдерживался, чтобы не проучить парня за то, что тот так жалеет его, но сейчас он осознал, это совсем не жалость. Та забота, которую Ацуму проявляет без всяких ехидных замечаний о том, что Киёми останется в долгу, изумляет его. Ацуму прикусывает нижнюю губу, стараясь держать руку ровно, выбирает для него кусочки по размеру, аккуратно разрезает, пока тот жует. Это очень похоже на заботу, которую он вкладывает в каждый пас, проработанный и выполненный специально с учетом всех особенностей, причуд, достоинств и предпочтений его напарника. Мысль о том, как сильно до этого Киёми не хватало заботы, бесконтрольно проносится в голове, и тут же отбрасывается, сопровождаемая слабым уколом замешательства в животе. Ацуму без слов кормит его, пока тарелка не пустеет, Киёми к тому времени выпивает четвертый бокал вина. — Торопишься, Оми-кун? — лениво и удовлетворённо протягивает Ацуму. Ответа нет, только смешок. Эмоциональное напряжение уже зашкаливает, и Киёми не уверен, что сможет противостоять тому, как чужое выраженное лица портит чувство вины. Ацуму молча принимается за свою еду, украдкой поглядывая на Киёми, бездумно потягивающего вино. Покончив с ужином, он убирает со стола и находит стаканы для виски, Киёми пошатываясь встает. Он облегченно выдыхает, радуясь, что боль притупилась. — Кто бы мог подумать, что ты такой легкий на подъем, Оми-оми? — со снисходительной ухмылкой спрашивает Ацуму, накладывая лед в стаканы. — Заткнись, — коротко отвечает Киёми и решительно направляется в гостиную. Ацуму находит запыленную бутылку выдержанного виски в черном баре в гостиной и наливает им обоим по двойной порции. Он присаживается на край дивана, на достаточном расстоянии от Оми и, поставив перед ними стаканы, берет пульт и включает телевизор. — Хочешь пересмотреть прошлогодний чемпионат мира? — Чтобы еще раз увидеть, как США разгромили Японию? — Это уже не важно, — смеется Ацуму. — Знаешь, меня очень расслабляет смотреть посредственные волейбольные матчи и комментировать позы игроков, с которыми, возможно, я никогда не встречусь. — Которых ты, скорее всего, никогда не встретишь, Мия, — проворчал Сакуса. — Подлое хобби. — Это меня расслабляет! — Есть и другие способы расслабиться. Ацуму проглатывает намек на кончике языка. — Только про уборку не начинай, а то я… — Нет, можно, например, переставить мебель, посмотреть видео с декорированием тортов или, в данном случае, выпить с товарищем по команде. И всё это не включает в себя оскорбление других. Товарищ по команде, подумал Ацуму с внезапной резью в груди. Даже не друг. Товарищ по команде. — Да, пожалуй, могу тебя понять, — говорит Ацуму, игнорируя это чувство. — И, конечно, уборка. — О, боже, — Ацуму зарывается головой в подушку, издавая раздраженный вой. Он слышит как Сакуса тихо смеется, тут же поднимая голову, чтобы посмотреть на его лицо, и зависает, потому что, черт возьми, он выглядит так мило, я хочу… — Добавить? — спрашивает Сакуса. Оба стакана пусты, и Ацуму делает вывод, что два бокала вина, которые он выпил натощак перед ужином, и последняя порция виски — не лучший расклад перед завтрашней тренировкой, у него уже слегка кружится голова. Он не уверен, что жидкой храбрости, текущей сейчас по его венам, достаточно для того, чтобы полностью расслабиться после такого дня, поэтому он кивает Сакусе, держащему виски и выглядящему до глупого довольным. Сакуса наливает себе порцию, выпивает её одним махом, не сходя с места, и заходится в приступах кашля. Ацуму ухмыляется и приподнимает бровь: — Ты действительно торопишься. Сакуса, продолжая покашливать, ставит стаканы на бар, наливает им обоим еще по порции и передает стакан Ацуму, после чего падает на диван. — Это… от боли, — тихо бормочет Сакусы. Всё веселье мгновенно испаряется и Ацуму спрашивает с легким беспокойством в голосе: — Как рука сейчас? — Ммм, болит, — мычит Сакуса в потолок, откинув голову на подушки, его лодыжки едва касаются колен Ацуму. Мия нерешительно отодвигается, не зная, что делать с теплом, исходящим от ног Сакусы, и желанием притянуть их к себе на колени и погладить. — Прости, Оми-кун, — пробормотал он, сжимая в руке стакан с виски. — Ну почему ты такой…? Это просто несчастный случай… Такое всегда случается, — Сакуса отрывает голову от дивана и смотрит на него. Глаза блестят, взгляд расфокусирован. — Потому что… — Ацуму обрывает себя, не желая признавать вслух свою одержимость чужими руками. На вид изящные, но способные на чудовищную силу на площадке. — Я просто чувствую себя виноватым, понимаешь? Ты не сможешь тренироваться целых три недели. — Не конец света, — отвечает Сакуса, снова опуская голову на спинку дивана. — Есть множество дел, чтобы скоротать время, — добавляет он. — Уверен, даже не подрочишь нормально, судя по тому, как неуклюже ты справляешься со своей левой, — шутит Ацуму, не успев подумать. Осознав, что ляпнул, он прикусывает язык с такой силой, что чувствует вкус крови. Сакуса медленно поворачивает голову и смотрит на него. К удивлению Ацуму, это не тот пристальный ледяной взгляд, к которому он привык, а нечто более игривое. — Наверное, да. Ничего не поделаешь, — говорит он с намёком на улыбку в голосе. Ацуму молчит. Мысли проносятся в голове, как стадо диких лошадей, и он понятия не имеет как их усмирить. Он сверлит взглядом ноги в пушистых носках. Возможно, это его единственный шанс, прежде чем Сакуса выставит его за дверь и больше никогда не пустит внутрь. И в тот же миг он чувствует, как по лицу расплывается самоуверенная ухмылка. — Я могу помочь. — Что? — Сакуса хрипит, алкоголь все больше просачивается в кровь. — Я могу помочь. С дрочкой. Сакуса снова смотрит на него. И смотрит долго. Ацуму не может расшифровать этот пронизывающий взгляд и открывает рот, чтобы хоть как-то смягчить удар: — Оми-кун, я… — Вообще, это возможно. У Ацуму отвисает челюсть. Кто бы мог подумать, что пьяный Оми настолько беззаботный? Наступает тишина, теперь уже долгая и смущающая. Ацуму чувствует, как кровь отливает от лица, а минутная храбрость улетучивается, и не знает чем занять руки. Сакуса поворачивается с прищуренными глазами и на коленях подползает к нему. — Ты действительно имел это ввиду? Ацуму открывает рот и ловко захлопывает его, прежде чем сказать какую-нибудь глупость. Затем сглатывает. — Да. Сакуса прожигает его взглядом, Ацуму может поклясться, что слышит, как двигаются шестеренки в его голове. Секунды накладываются друг на друга с головокружительной скоростью. Они пьяны. Это его товарищ по команде. Это неправильно. Но он хочет этого. Безумно сильно хочет. Когда Сакуса забирается на него, Ацуму становится все труднее держать себя в руках. Бедра, обтянутые мягким хлопком, обхватывают его, и Киёми разглядывает его, склонив голову на бок. Ацуму открывает рот, чтобы воспротивиться, но слова замирают на губах, когда Сакуса опасно близко наклоняется к его лицу, дыхание смешивается и тяжелеет от алкоголя. Они так и замирают: ошеломленные, безмолвные. Сакуса улыбается, его взгляд мечется между глаз Ацуму, и он наклоняется еще ближе. Все мысли улетучиваются, когда мягкие губы Сакусы прижимаются к его собственным. Ацуму чувствует, как у него сводит живот, и рефлекторно обхватывает Сакусу за талию, чтобы притянуть ближе. Киёми стонет ему в рот, открывая свой, приглашая язык Ацуму скользнуть внутрь. Раздавшийся стон внезапно повышает температуру в комнате вдвое, дыхание Ацуму замирает где-то в горле. Он осторожно вылизывает рот Сакусы, все еще колеблясь и сомневаясь, а Киёми посасывает его язык. Ацуму чувствует вкус насыщенного и ароматного алкоголя и медленно прикусывает нижнюю губу Сакусы, наградой ему становится еще один прекрасный звук. Он прикусывает чуть сильнее, прикидывая, как далеко сможет зайти. Киёми охает и вплетает руки в его волосы, удобнее устраиваясь на коленях. Он целует его с такой силой, что по ощущениям это сопоставимо со вкусом победы, и Ацуму не может сдержать вырывающегося из горла удивленного вздоха. Ацуму уверен, что горит. Или на пути в ад. Или и то, и другое. Задыхающийся над ним Сакуса, влажные звуки в момент, когда губы отстраняются, чтобы глотнуть воздуха, и взгляд Сакусы доставляют ему такое сильное удовольствие, что он слишком боится искать причину. Он издает недовольный звук, когда Сакуса прерывает поцелуй. Ацуму прижимается лбом ко лбу, пытаясь отдышаться. Дыхание обоих сбито, и Мия чувствует, как капли пота скатываются по вискам. Не в силах сдержаться, он оставляет на носу Киёми легкий поцелуй. Сакура смотрит на него сквозь подрагивающие ресницы. Взгляд темных глаз, который Ацуму так привык расшифровывать, теперь глубокий, без непроглядной черноты; в выражении его лица Ацуму различает явное желание, и что-то еще, очень мягкое, такое уязвимое, что Ацуму боится смотреть дальше. Он боится стать одержимым блеском его глаз, боится, что это погубит их обоих. Он смотрит на приоткрытые влажные губы Сакусы, и отворачивает голову, чтобы не позволить себе втянуть этого потрясающе красивого парня в еще один горячий поцелуй. Они оба пьяны, хотя Ацуму считает себя более пьяным. Тем не менее, Сакуса поцеловал его, Сакуса поцеловал его — Ацуму не может избавиться от напряжения в животе. Как бы ему ни нравилось, когда Сакуса смотрит на него вот так (одна мысль об этом заставляет резко вдохнуть), его грудь сжимается в тиски и леденеет от мысли, что Киёми проснется утром, сожалея и испытывая отвращение к тому, что произошло ночью. — Оми, — и слова тут же застряют в глотке, потому что теплый язык Сакусы скользит по его шее. Затем Киёми небрежно покрывает поцелуями ключицы и поднимается к уху, прикусывая мочку. Опаляя ухо Ацуму горячим от желания дыханием, он спрашивает: — Да, Цуму? Ацуму пытается ответить, как вдруг Сакуса прижимается теснее, вырывая из него прерывистый стон, и он чувствует, как член становится невыносимо твердым от этих прикосновений. Он слышит, как Сакуса смеется ему в ухо: — Так и думал. — Нет, — стремительно выдыхает он, как будто сможет спастись от переизбытка ощущений, если будет говорить быстро. Сакуса отстраняется, вопросительно глядя на него: — Ты уверен? — Ацуму загнанно дышит. — Не пожалеешь об этом утром? — Ммм, Цуму, — невнятно мычит Сакуса, наклоняя голову. — Возможно. Но это не значит, что я этого не хочу. Он наклоняется вперед, чтобы поцеловать Ацуму еще раз, но тот кладет руки на его плечи, сохраняя между ними безопасное расстояние. — Как бы я ни был польщен, — задыхается он, — мы пьяны. В глазах Сакусы вспыхивает раздражение, когда он понимает, что ему отказали. — Ты уверен, что не пожалеешь? — снова спрашивает Ацуму, ненавидя себя за то, что, кажется, упустил Сакусу, но не в силах сдержаться, потому что вещи, которые могут быть разрушены лишь за ночь- — Это всего лишь пустой секс, Мия, — говорит Сакуса, и его взгляд вновь темнеет. Ацуму чувствует, как в его животе рвётся струна. — Так почему я должен жалеть об этом? Ацуму не может ответить. Сакуса моргает. — Ты хочешь меня? После паузы, которая кажется вечностью, Ацуму произносит: — Хочу, — и это правда. — А ты? — Тоже. Напряжение почти осязаемо. — Хочешь, чтобы я продолжил? — невнятно спрашивает Сакуса. — Да, — голос Ацуму звучит хрипло. Ему кажется, он разрушает нечто прекрасное, сделав неверный шаг, как в тот момент, когда сегодня, приземлившись на площадку, он понял, что что-то не так. Но уже через секунду он вынужден отпустить это ощущение, так как желание поглощает его целиком. Потому что Сакуса кусает Ацуму за мочку уха, и тот испускает гортанный стон, а штаны с каждой секундой становятся всё более неудобными. Укусы, думает он про себя, хаотично отвлекаясь от своих мыслей. Они не занимались ничем, кроме поцелуев и укусов, и Ацуму кажется, что укусы толкают его за грань сильнее, чем поцелуи. — Ацуму, — зовёт Сакуса, притянув его за волосы и обнажив уязвимую кожу на шее, — будь хорошим. Сакуса не ждёт ответа, да и Ацуму не может его дать, потому что сначала эти три слова полностью выбивают воздух из легких, а затем этот придурок остервенело впивается в его шею. Ацуму может только рычать и извиваться, позволяя Сакусе медленно пожирать его, что вовсе не плохо, если подумать. Однако дело в том, что Ацуму вообще не может думать. Его пальцы впиваются в кожу Сакусы под футболкой, и он на секунду замирает, беспокоясь о том, нормально ли Сакуса воспримет его прикосновения. Но его, похоже, это нисколько не волновало, он лишь сильнее терзал нежную кожу. Боль в шее стала ощутимее и наверняка вовсю уже цвела засосами. Ацуму вздыхает, словно признавая поражение перед совокупностью биохимических реакций, и позволяет им толкать себя глубже, чем когда-либо. Сакуса резко поворачивает голову, прикусывает Ацуму за челюсть и спрашивает шепотом: — Нравится, Цуму? — Аххнн, — единственный ответ, который тот может дать, потому что, черт возьми, он не знал, что может так сильно возбуждаться от укусов. Сакуса смеется. Этот мягкий, но при этом дьявольский звук отдается в ушах Ацуму, заставляя его фантазировать о том, как будут звучать стоны Сакусы под ним. Резким движением он опрокидывает Киёми на спину и тут же чувствует, как чужие бёдра обнимают талию. — Ты, — выдыхает Ацуму на ухо Сакусе, стараясь не смотреть ему в лицо, потому что взгляд из-под прикрытых век наверняка станет его концом. — Что же мне с тобой делать? — он поднимает голову и замечает, что Сакуса наблюдает за ним с забавой. — Всё, что захочешь, — улыбка преисполнена греха. Последняя ниточка, сдерживающая Ацуму, обрывается с коротким жалким звуком. Он полностью теряет остатки самообладания и так сильно прижимается губами к губам Сакусы, что, наверняка, на них скоро появятся синяки — ну, если уже не появились, ведь Ацуму обкусал их, пока Сакуса уничтожал его шею. Он притягивает Сакусу за воротник, как будто это может сделать их еще ближе. Киёми это осознает. Эту потребность быть ближе, чем позволяет физическое тело, стремление быть внутри друг друга. Он понимает, полностью ее осознает. И есть кое-что, что может помочь. — Придуши меня. Ацуму замирает в поцелуе и отстраняется. Глаза блестят, влажные губы припухли. На лице расплывается бессовестная ухмылка. Пальцы медленно обхватывает шею Киёми, и Ацуму произносит: — Смотри на меня. Киёми открывает глаза, не понимая, когда успел их закрыть, и ловит взгляд Ацуму, пальцы которого уже стискивают горло, перекрывая дыхательные пути. Глаза Киёми закатываются, голова запрокидывается, из горла пытается вырваться сдавленный вздох. Он старается теснее прижаться к Ацуму, и чувствует, как тот опережает его, наваливаясь всем восхитительным весом своего тела. Киёми чувствует покалывание на кончиках пальцев рук и ног, видит ослепительные вспышки перед глазами, он такой твёрдый, он не может дышать, и это все кажется таким правильным — Внезапно воздух врывается в легкие, и он вдыхает жадно и отчаянно, ощущая губы Ацуму на своей шее. — Извращенец-Киёми, — говорит он, вероятно, с той же ухмылкой, обхватив чужую кожу зубами. Он поднимает руки Киёми и стаскивает с него футболку. Тот пыхтит, избавляясь от одежды, а Ацуму виснет на мгновение. Сакуса замечает его заминку. Темные глаза сверкают голодом, уголки губ искривляются. — Первый раз? Ацуму, не обращая внимания на насмешку, продолжает его рассматривать. — Просто я не предполагал… что ты будешь так красив, Оми-кун. Сакуса приподнимает бровь и благодарит его настолько равнодушно, что Ацуму чувствует, как начинает пылать лицо. Неужели перед ним тот самый человек, который только что рассыпался на части, пока его душили, а теперь не реагирует на комплименты? Видимо, так и есть. Ацуму не должен был удивляться. — Ты так прекрасен, что я хочу тебя ударить, понимаешь? — говорит Ацуму. Его взгляд мечется вверх-вниз по бледной худощавой, но крепкой груди, по разбросанным тут и там родинкам. От тяжелого дыхания грудь часто вздымается, и Ацуму не может оторвать взгляд. — Можешь бить меня сколько угодно, — злорадно отвечает Сакуса. — Но я бы предпочел быть отшлепанным. Ацуму чувствует, как что-то мешает ему вдохнуть. — Будешь трахать меня или просто пялиться? — спрашивает Сакуса с хитрым выражением лица. Ацуму чувствует, как губы кривятся в нечто, что он охарактеризовал бы как затишье перед бурей. — Я тебя разгадаю, Киёми. *** Мысли Киёми текут вяло и медленно. Он знал, что в один прекрасный день это случится. С одной стороны, он немного удивлен, что озвучивает такие непотребства Ацуму; с другой стороны, опять же, это должно было произойти, так что скорость эскалации на самом деле не удивительна. В глубине души он знал, что не умрет, не поцеловав Ацуму однажды, а сейчас все ранее подавленные желания только растут и наполняют его голодом. Он очень голоден и отчаянно жаждет увидеть Ацуму обнаженным. Так много раз, может быть даже, слишком много, он фантазировал о том, как Ацуму душит его, шлепает, шепчет на ухо сладкие слова. Одна лишь мысль о том, что Ацуму берет его, заставляла стонать в душевой чаще, чем он хотел бы признать. Так что все эти бесстыдные мысли имеют смысл, когда Ацуму подхватывает его одним плавным движением и несет в сторону спальни. Туда, где, по его мнению, находится спальня. — Это гостевая спальня, Мия, — хихикает Киёми. Боже, он пьян. — Я бы бросил тебя прямо сейчас, если бы не твой очаровательный смех, — ворчит Ацуму, пытаясь найти комнату. — Первая дверь налево, — подсказывает хозяин дома, недоумевая, почему Ацуму вообще утруждает себя комплиментами, если Киёми уже находится в его объятиях, ожидая, когда его швырнут на кровать и вытрахают все мысли. В этом нет никакого смысла, он и так готов. Ацуму открывает дверь, неловко нажимая ногой за ручку. Оказавшись в огромной спальне, он некоторое время ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Затем находит кровать и опускает на нее Киёми. Тот пытается отползти назад, опираясь на руки, но запоздало вспоминает, что правая не работает. В глазах резко вспыхивает искра боли. — Агхх… — Ты как? — Ацуму сразу же нависает над ним. На секунду его лицо кажется Киёми таким обеспокоенным и нежным, что он вдруг хочет прижаться к его щеке и прошептать что-нибудь ласковое, просто чтобы успокоить. От осознания нелепости мысли глаза распахиваются, и Сакуса приходит в полнейший ужас от того, насколько он себя не контролирует. Он заталкивает мысль туда, где она возникла, и проклинает ее, чтобы она исчезла. Ацуму хмурится, совершенно не замечая душевных терзаний Киёми. — Оми, ты в порядке? — Да, — вздыхает Киёми, отпуская тяжелые мысли. — Где у тебя тут включается свет, я не могу… Киёми протягивает руку и щелкает выключателем лампы, по периметру кровати в тот же миг загораются маленькие, как будто сказочные, огоньки. Он откидывается назад и следит за лицом Ацуму. Мгновение Ацуму в недоумении пытается осознать, почему один источник света освещает так много пространства, а когда понимает, что угол, в котором стоит кровать, полностью покрыт зеркалами, комично распахивает глаза. Он поднимает руку, как бы желая проверить реальность происходящего, и пялится на свое отражение в двух зеркалах одновременно. Затем его взгляд находит Киёми, и внезапно благоговение сменяется голодом. — Вернёмся к делу, — говорит Ацуму с широкой наглой улыбкой. Он наклоняется и набрасывается на Киёми с поцелуем. Тот обвивает ногами талию его и замечает, что Ацуму по-прежнему полностью одет. С недовольным звуком Киёми хватается за его майку и дергает ее. — Не терпится увидеть меня голым, да? — Ацуму ухмыляется. — Да. Хочешь объяснений? — Как бы мне этого ни хотелось, не думаю, что смогу жд… — предложение обрывается на полуслове, когда Киёми втягивает его в еще один жесткий поцелуй, яростно работая языком. Сакуса вовсю кусает его и награждает стонами, а после — задирает футболку Ацуму и стягивает ее через голову. И тут наступает его черед залипнуть. Благодаря тренировкам он знает, как выглядит полуголый Ацуму. Блестящий от пота, с взволнованным выражением лица, такой горячий, что у Киёми каждый раз неприятно скручивает внизу живота. Но видеть его на своей кровати, наблюдать за ним с весельем, смешанным с вожделением, — это нечто совершенно иное. От этого чувства у Киёми пересыхает во рту и пробегает по позвоночнику дрожь. Он больше не может ждать, слишком долго. Но Ацуму делает шаг назад. — Устрою тебе шоу, Оми, — подмигивает он ему и отступает дальше, останавливаясь у края кровати. Ацуму достает из кармана телефон, торопливо постукивает по нему, тут же из динамика неожиданно громко начинает играть песня с плавным вокалом. Он смотрит на Киёми, прикусывая нижнюю губу, пока руки плавно скользят по животу. Он развязывает шнурки на трениках, играет с резинкой, спускает одну сторону достаточно, чтобы косые мышцы живота оказались на виду, и Киёми чувствует, как воздух покидает легкие. Теперь он понимает, что, возможно, влип по уши. Чертов Ацуму, он всего лишь рассчитывал на не сильно затянутый сеанс бездумного секса. Но это… Это — нечто, и это заставляет сердце пропускать удары, а грудь вздыматься все чаще. Ацуму вскидывает обе руки, кончики пальцев легко, словно перья, касаются друг друга, затем опускает одну руку ниже; мягко скользит по линии бицепса, затем по шее, резко проводит по щеке и открывает глаза, смотря прямо на Киёми. А тот теряет дар речи. В голове пусто, только мысль о том, что Ацуму танцует для него, Ацуму хочет танцевать для него, Ацуму вот так раскрывает себя. Он сглатывает. Ацуму выгибает живот, руки медленно плывут вдоль тела. Он выглядит таким текучим, но в то же время твердым во всех смыслах. Запрокинув голову он медленно кружится. Киёми проглатывает все это. Он смотрит на длинную шею, покрытую синяками, которые он оставил, на следы, свидетельствующие о том, что именно он сделал это. Внезапно им овладевает чувство собственничества. Он закусывает нижнюю губу, взгляд плавится от алкоголя и похоти. И еще — у Ацуму ужасно сильные плечи: плечи, которые напряглись, когда он поднимал Киёми, плечи, за которые Сакуса хватался, пока его несли. Плечи, у которых выделяется каждая мышца и впадинка, пока Ацуму танцует, поглощенный удовольствием. Его глаза жадно блуждают вниз по бицепсам, толстым предплечьям, — которые Киёми не прочь так же разукрасить укусами, — по животу, косым мышцам, бедрам… Музыка взрывается низкими басами, и раздается такой ритм, что Киёми вжимает бедра в матрас, пытаясь не трахать воздух. Ацуму замечает это, улыбается, поворачивается и, медленно наклоняясь, стягивает носки, давая Киёми возможность полюбоваться. Затем он изгибается, запустив руки в волосы, скользит ими ниже, на шею, грубо ласкает кожу, царапая те места, которые, по мнению Киёми, должны быть покусаны. От этого во рту становится нестерпимо сухо. — Хочешь посмотреть, на то, что в штанах, Оми-кун? — со смешком спрашивает Ацуму, сверкая глазами из-под челки. Киёми не может ответить. Он не уверен, что вообще способен функционировать. Ацуму делает шаг вперед, облизывает свою ладонь и запускает руку под ткань, медленно гладя себя по всей длине. — Блять, да, — задыхается Киёми. — Хочешь увидеть меня голым? — Киёми молча кивает. — Используй слова, Оми-кун, — дразнит. — Разденься. Разденься для меня, Ацуму, — Киёми почти умоляет. И нет, его голос не срывается в конце фразы. — Если тебе так хочется, — говорит Ацуму, сохраняя серьезное лицо. Он медленно стягивает штаны и небрежно откидывает в сторону. Затем встает коленями на кровать, медленно подползая к Киёми, и тот чувствует, как кровь в висках стучит набатом, и клянется, что не переживет этого, он не может поверить, что прождал так долго- — Ты задыхаешься, Оми, — говорит Ацуму с хитрой улыбкой. — Волнуешься? Киёми не отвечает, потому что не в состоянии, лишь крепко хватает Ацуму за шею, и впивается в его губы интенсивным поцелуем, который заканчивается укусами. Когда он отстраняется, Ацуму смотрит на него тёмными горящими глазами. Мия сидит верхом, и Киёми видит растущее, влажное от предэякулята, пятно на его боксерах. Ацуму пахнет гостевым гелем для душа, для Киёми он пахнет домом. Все мысли улетучиваются, когда Ацуму начинает медленно потираться о него, изгибаясь всем телом, Киёми даже не подозревал, что он так умеет. Примостившись удобнее на коленях Киёми, Ацуму чередует толчки с легкими танцевальными круговыми движениями, иногда наклоняясь и оставляя засосы на бледной груди, но не прекращая давления своего паха на чужой. Киёми оставляет царапины на его гибкой талии, животе и плечах, пока Ацуму танцует на нем так, будто завтра никогда не наступит, и Сакуса еле сдерживается, чтобы не скулить. Его член уже болезненно твердый, но Ацуму, исполняющий ему танец на коленях, — это не то, чем он собирается так легко пожертвовать, просто ради того, чтобы трахнуть его. Из груди вырывается задушенный стон. Сам Ацуму, кажется, потерялся в музыке. Он изгибается, напрягает пресс и прогибается назад так, словно был создан для этого. Возможно, так оно и есть. Кажется, он получает недюжинное удовольствие, и если бы Киёми мог вернуть свой мозг обратно в голову из места, где он сейчас находится (между ног), он мог бы вечно смотреть на то, как Ацуму кайфует от жизни, устраивая ему приватное шоу. По мере того, как песня становится глубже и ритмичнее, Ацуму опирается на руки позади себя и медленно поднимает таз, слегка задевая Киёми, завораживая. Он запрокидывает голову и изгибает тело так, что разум Киёми сразу пустеет. Он действительно слишком много выпил или это просто Ацуму? Где он научился так танцевать? Времени на раздумья нет, потому что, когда песня медленно подходит к концу, в глазах Ацуму снова появляется этот блеск. — Полагаю, хватит с тебя услады для глаз. Теперь, Оми, — шепчет он на ухо Киёми, проводя зубами по скуле. Киёми не знает, что он имеет ввиду, но сейчас готов отдать Ацуму все, что угодно — он пьян от похоти, алкоголя и эндорфинов. Ацуму отползает назад, оставляя Киёми с крепким стояком. Киёми не может сдержать отчаянный стон, вырвавшийся из груди. Начинается следующая песня, с риффами и ровным барабанным боем, и Киёми ощущает, как его пульс стучит в такт с ним. Ацуму резко сдергивает с Киёми штаны и облизывает губы, замечая, как на черном белье темнеет пятно естественной смазки. Мия отбрасывает штаны и наклоняется, облизывая внутреннюю сторону его бедра. Правая нога Киёми предательски дергается, живот прогибается, и он подтягивает колено к себе, чтобы унять дрожь. К его ужасу, Ацуму, воспользовавшись случаем, фиксирует колено сгибом своего локтя и сильно прикусывает нежную кожу, вызывая у Киёми головокружение. Он не слышит, какой звук издает, голова кружится, но Ацуму выглядит довольным: — Давай посмотрим, смогу ли я заставить тебя издать этот звук снова, а? Ацуму не нужно знать, что Киёми подарит ему любой звук, какой он захочет, в любую секунду этой ночи, и Ацуму действительно не должен знать об этом, но Киёми бормочет: — Все, что захочешь, — в подушку, которую кусает. Он слышит, как Ацуму усмехается: — Такой послушный, Оми. Мне нравится. А затем Сакуса чувствует, как на внутренней стороне бедра оставляют засос. Боль мешается с удовольствием от похвалы Ацуму и от руки, поглаживающей его через ткань боксеров, Киёми прикрывает глаза и громко стонет. Он двигает бедрами, пытаясь усилить эффект от руки Ацуму, но раздается громкий шлепок, и его живот обжигает. — Не двигайся, Киёми. Услышав свое имя, произнесенное столь мрачным тоном, Сакуса так сильно заводится, что краска заливает лицо, а член в нетерпении подрагивает. Тотчас не вцепиться в руку Ацуму стоит ему нечеловеческих усилий, он дышит через раз. — Кому-то нравится, когда его бьют, — замечает Ацуму. Рука резко ударяет по внутренней стороне бедра, Киёми в ответ лишь беспомощно хнычет и скулит. — Ответь мне. Нравится, когда тебя бьют? — Да, — задыхается Киёми. — Хорошо. Ты же не хочешь меня разочаровать, Киёми? — Ацуму спрашивает со сладким ядом в голосе, и Киёми яростно качает головой. — Я так и думал, — шепчет Ацуму, и его зубы задевают пах Киёми, останавливаясь на мокром пятнышке. Затем он сосет. Киёми издает рык, рука инстинктивно вплетается в светлые волосы, чтобы усилить воздействие, но Ацуму мгновенно ловит его за запястье, словно знал, что такое случится. Он поднимает голову, с осторожностью глядя на неповрежденную руку. Затем берет указательный палец Киёми в рот, и ,глядя ему в глаза, проводит языком до костяшек. Играет с перепонкой между пальцами и только после этого отпускает, заставляя Киёми чувствовать себя смущенным и… обожаемым. Ацуму целует каждую костяшку левой руки Киёми, бормоча что-то нежное, и крепко целует ладонь. Затем он шепчет что-то правой руке, обжигая дыханием бинты, и аккуратно целует внутреннюю сторону запястья. Он осторожно кладет руки Киёми по бокам от него и зубами спускает боксеры. Киёми чувствует, как член дергается в прохладном воздухе комнаты, но сам он словно горит. — Прелесть, — это все, что произносит Ацуму, прежде чем вобрать член полностью. Киёми издает такой громкий звук, что если кто-то из соседей еще не был в курсе, то теперь знает. Ацуму не останавливается на достигнутом и, не давая себе ни секунды, чтобы привыкнуть, начинает плавно покачивать головой вверх-вниз. Время от времени он останавливается, упираясь губами в основание члена Киёми, и сглатывает. Киёми сходит с ума. Он не уверен, что выдержит. Его глаза зажмурены, и он сжимает руку Ацуму, словно пытаясь удержаться в этой реальности, но Ацуму внезапно останавливается. Киёми разочарованно скулит, поднимает голову, и они встречаются взглядами. — Смотри, как я отсасываю тебе, — рычит Ацуму. — Я делаю это для тебя. Так что лучше смотри. Затем он берет головку члена Киёми в рот, не разрывая зрительного контакта, и обводит ее языком. Он слегка задевает зубами уздечку и слышит рык. В это время Киёми не может глаз от него оторвать. Видеть, как Ацуму лижет и сосет его член, словно леденец, видеть этот провокационный взгляд, сверлящий в нем дыры, видеть, как трепещут веки Ацуму, когда он принимает его целиком, видеть отражение в зеркале, дублирующее эту восхитительную сцену… Он чувствует нарастающий жар в паху. Он хрипит и сжимает руку Ацуму. Едва дыша, и, думая что сгорает заживо, он шепчет заикаясь: — Цуму, Цуму, я почти… В этот момент Ацуму отстраняется и душит его. Из-за нехватки воздуха Киёми не может говорить, поэтому начинает рычать из-за задержки уже подкравшегося оргазма. Его таз рьяно вскидывается в поисках теплого и влажного рта. Он стонет, рычит и чувствует, как его ногти впиваются в чужое предплечье. Открыв глаза, он видит, как Ацуму дьявольски улыбаясь ему, медленно ослаблет хватку на горле и позволяет Киёми снова вдохнуть. — Да пошел ты, — шипит Киёми в ярости своего отрицания. Сначала он слышит пощечину, затем чувствует, как горит щека, и только потом Ацуму снова хватает его за горло: — Не стоит так разговаривать с тем, кто кормил тебя с рук час назад, понимаешь, Сакуса? Киёми чувствует, как расширяются его глаза, а член становится только тверже от резкого грубого тона. Он закусывает губу, кивает и бормочет тихое извинение. — Хороший мальчик, — хвалит Ацуму. — Где смазка? Киёми, еще больше возбужденный от пощечины, но потеплевший и разнеженный от похвалы, жестом указывает на тумбочку. Ацуму возвращается через несколько секунд с тюбиком лубриканта и презервативом. Он без промедлений переворачивает Киёми, стягивает по ногам боксеры и шлепает по правой ягодице. Киёми в ответ коротко вскрикивает, уткнувшись в одеяло. Ацуму протягивает пальцы ко рту Киёми. Тот не теряя ни секунды вбирает их полностью и посасывает, стараясь смочить как можно лучше. Когда Ацуму убирает руку, слюна обильно стекает по подбородку. Киёми чувствует, как два пальца резко проникают в него, и хватается за простыни. Правая рука снова неожиданно напоминает о себе. Боль ошеломляет, но ее затмевает ослепительное удовольствие от ощущения и осознания того, что Мия Ацуму ласкает его пальцами. Вскоре Ацуму вынимает их, добавляет смазки и, не дожидаясь, пока она согреется, продолжает трахать Киёми, второй рукой медленно поглаживая его спину. Через зеркало он с ухмылкой любуется парнем, раскинувшимся на кровати к верху задницей, и добавляет третий палец, растягивая еще сильнее. — Пож.ал.ста… Ацуму наклоняется вперед, проталкивая пальцы глубже. — Что? — Пожалуйста… — вырывается со вздохом. Киёми даже не знает, о чём умоляет. — Тебе все же необходимо развивать коммуникативные навыки, — с ухмылкой поддразнивает Ацуму. — Пожалуйста, возьми меня, — стонет Киёми в матрас. — Оу, — произносит Ацуму, насмешливо удивлённо. — Раз уж ты об этом заговорил… Ацуму вынимает пальцы. Киёми резко выдыхает от внезапной пустоты. Он слышит, как рвётся упаковка презерватива, и открывает глаза, чтобы увидеть в зеркале, как Ацуму снимает боксеры. Взгляд Киёми внезапно приковывается к члену Ацуму. Его разум сейчас не способен рассчитать длину, но он уверен, что толщина его вполне устроит. Он голоден. Он хочет его. Ацуму наклоняется, так сильно кусая его за левую ягодицу, что наверняка останется след. Киёми издает звук, который звучит скорее по-звериному, чем по-человечески, и почти задыхается: — Ну пожалуйста, Ацуму, пожалуйста… Ацуму пристраивается позади, на секунду залюбовавшись красивой сценой. Он смотрит на них обоих через зеркало справа от себя, смотрит на обессиленного Сакусу, уткнувшегося лицом в матрас. В таком виде он еще прекраснее. Ацуму все еще борется с желанием ударить его за то, что он так чертовски великолепен. Поэтому он не торопится, продолжая дразнить и не проникать полностью. Сакуса скулит в подушку от нетерпения, Ацуму ухмыляется. А затем внезапно входит одним долгим жарким толчком, погружаясь до основания, и почти сгибается пополам от ощущения горячей и скользкой тесноты. Он слышит полувсхлип-полустон Сакусы, видит как напрягаются мышцы спины и как Киёми беспомощно хватается левой рукой за изголовье кровати. Ацуму запрокидывает голову, протяжно стонет и медленно двигается назад, а затем сразу толкается обратно в горячее, влажное, тугое нутро. Тот факт, что это не похоже на любой другой секс, который у него был с мужчиной, отказывается оставаться незамеченным в его сознании. Ацуму поражается отзывчивости Сакусы: с каждым толчком из его груди вырывается стон, бессвязный звук или просто невнятный хрип. Он желает заставить его выгибаться, умолять, хочет видеть как искажается его лицо от каждого движения внутри. Ацуму снова поворачивает голову к зеркалу. Теплые огоньки безвинно подсвечивают их соприкасающиеся с непристойным звуком тела. Сакуса попеременно захлебывается стонами и вскрикивает между толчками и руганью, льющейся изо рта Ацуму. Последний хмурится в напряжении, он, если честно, не ожидал, что будет настолько хорошо, как и не ожидал, что так стремительно достигнет грани… Он чувствует, как неотвратимо и резко накатывает жар, но не собирается заканчивать так быстро. Болезненно замедляя толчки, он стонет от недостатка ощущений и слышит отчаянное хныканье Сакусы. Нет, он собирается все просчитать. Он наклоняется, накрывая рукой рот Сакусы, и скользит вниз, к горлу. — Тебе понравилось, если я правильно понял, — хрипло произносит Ацуму, а затем в очередной раз сжимает горло Сакусы, шлепая его по заднице. Сакуса задыхаясь, до побелевших костяшек впивается в изголовье кровати и даже ударяет по нему. Ацуму убирает руку с горла и, опираясь одной рукой на напряженные лопатки Сакусы, второй крепко обхватывает его член, медленно двигая кулаком в такт толчкам. Сегодняшняя ночь и Ацуму определенно останутся в памяти Киёми. Сакуса сильнее подмахивает бёдрами, мышцы дрожат от нестерпимого желания и напряжения, из груди рвутся громкие вскрики. — Пожалуйста, — в беспамятстве молит он. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Ацуму с недоброй улыбкой и начинает быстрее надрачивать его член, одновременно ускоряя собственный ритм. Он снова запрокидывает голову, позволяя громкому, густому рыку заполнить комнату. Сейчас, находясь на самой вершине, он даже не может вспомнить, почему изначально решил, что все это плохая идея. Опустив голову, он смотрит на тело Сакусы и чувствует как его начинает бить дрожь. Каждый вдох — вздох, каждый выдох — стон, и Киёми кажется, что собственная кожа, усеянная тут и там родинками и засосами, давит на его, сжимает. — Ацуму, Ацуму… — бессвязно лепечет он, и тот позволяет ему. Кулак на члене ускоряется, а другая рука вплетается в черные кудри, и тянет голову назад. Шея сильно напряжена, взгляд устремлен к потолку, и Сакуса слегка задыхается из-за нехватки воздуха. Кончает он внезапно, горячо и пылко, с громким вскриком пачкая одеяло и руку Ацуму. — Ацуму, блять, ДА, да, да, да- Ацуму- БЛЯТЬ, АЦУМУ! Ацуму опасно быстро приближается к краю, наблюдая за тем как Киёми кончает, выкрикивая его имя. Он сильнее тянет мягкие кудри, отводя руку назад, и ударяет по мягкой ягодице. Его бедра сбиваются с ритма, и он будто летит с обрыва, кусает спину Сакусы и почти кричит от интенсивности оргазма. Он чувствует как тают кости в теле, медленно снижает темп, хмуря брови и широко раскрыв рот от наслаждения. — Боже, я люблю тебя, — бормочет он, рухнув на Сакусу. Киёми замирает на мгновение, пытаясь обработать новую информацию, но от тяжести оргазма и огромного количества алкоголя кружится голова. Все мысли расплываются, словно в густом тумане, и он даже не может потрудиться привести себя в порядок. Он отбрасывает эту мысль, удовлетворенно мычит и засыпает. *** «Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?» — не первая мысль, пришедшая в голову Сакусе Киёми, но самая отчетливая. Когда он просыпается, убийственно трещит голова, а правая рука отзывается болью. События проносятся перед глазами как в кино: жесткий удар, лед, аппарат МРТ, лицо Ацуму… Ацуму. Ацуму готовит для него. Потом выпивка, поцелуи, постель… Киёми в ужасе вскидывает голову и смотрит налево, и там. мирно спящий Мия Ацуму. Одна рука под подушкой, другая покоится на животе Киёми, грудь медленно вздымается в такт дыханию. На его шее, словно распустившиеся цветы, красуются засосы, а из зеркала видно расцарапанные плечи. Киёми встречается взглядом со своим отражением и в ужасе пытается разобраться в происходящем. Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?