Метаморфозы белой фигуры

Солнце перешло зенит. Был зной, и тени уцелевших деревьев были особенно тёмными. Принц стоял в одной из них, раздумывая, как бы ему пойти домой. На главных улицах его поджидали мародеры, в переулках — закоренелые маргиналы и служки небожителей, которые хотят его добить. Так он стоял и думал. Он мог бы стерпеть побои, однако, сегодня у него не было настроения. Из разрушеного храма тянуло густым запахом благовоний, от жары рябил воздух и пыль стояла в воздухе, как мушки, застрявшие в густом клее. Принц подобрал палку и тыкал ею в песочную землю. Он не знал, куда ему идти, и это вызывало в нём, по совокупности с пейзажем, несколько мистическое настроение. И если в такие моменты особенно одарённые люди слышат глас Вселенной или Будды, то Цзюнь У стоял в тишине. Иногда он устало вздыхал. Поскольку он не знал, что ему делать, он решил, что стоит довериться случаю и подождать, чтобы кто-нибудь его забрал отсюда. Он не надеялся, что придёт Няньцин или трое других вассалов, поскольку это место было трудно найти. Дело в том, что он находился рядом с тюрьмой. Многочисленные воры, насильники, предатели останутся здесь навсегда, потому что в нынешние времена никто не стал бы судить их. Принца занесла сюда случайность, когда его попытались обокрасть. Решив, что в тюрьме с ними знают, что делать, он и отвёл воров сюда. Что-то после встречи с этим местом зародилось в его душе, и он, пройдя пару улиц, остановился в тени дерева, чтобы не торопясь подумать. Тут было спокойно и тихо, поскольку к темницам не решались приблизиться, да и брать тут нечего; рядом старый храм, уже разграбленный, где в жару жутко пахло благовониями. Только Цзюнь У чувствовал себя хорошо здесь, потому что наконец-то остался один. Каждый отдельно взятый человек, будь то крестьянин с камнем в руке, или Няньцин, который нуждался в таком обхождении, чтобы он не знал слишком много, но и не утратил доверие, требовал от него напряжения всех душевных сил. Вскоре и представился тот самый «случай», которого ожидал принц. Из пустыни — бывших садов при храме, опаленных лавой Тунлу — к нему вышла узкая и длинная фигура. Её голова была покрыта белым платком от солнца, а краска на маске будто бы немного потекла от жары. — Привет. Принц молча ожидал, что скажет фигура. — Ты знаешь, как остановить извержение? Принц покачал головой. — Тунлу хочет человеческих жертв. Принц задумался. — Как раз рядом есть тюрьма. Отбери самых закостенелых преступников и скинь их в жерло. Тогда вулкан перестанет извергаться. — Я не хочу. — Не хочешь? — удивилась фигура. — При чем тут это? — Иди и делай сам. — Не хочу. — Не хочешь? — передразнил принц, но так слабо, и так непривычен ему был ироничный тон, что фигура даже и не услышала. — Ты не смог действовать по совести, твой мост рухнул. Ты не можешь провалиться во второй раз. Что случилось на первый? Почему ты тут стоишь? Не потому ли, что боишься, что тебя убьют? Или что ты приведёшь домой толпу разгневанных людей, которые убьют и тебя, и Няньцина? А что будет с тобой на второй провал? Да на тебя Небеса должны рухнуть от гнева. Принц молча слушал эту отповедь. — Мне просто не хватило сил. Дело не в неправильности пути. — Да, дело не в этом. Дело в том, что он тебе не по силам. Делай то, на что хватает сил, а «правильно» пусть делают те, кто на это способен. — Я не могу себя заставить, — со вздохом сказал принц. Его лицо было необыкновенно печальным, брови трагично заломились над широко раскрытыми глазами. Он не выглядел так, будто мучим выбором, но так, будто он встал перед стеной, которую ни обойти, ни перелезть. Так смотрят на могилы близких. — Дай мне владеть твоим сердцем. И ты всё сможешь, на что тебе не хватает жестокости. Принц не отвечал. — Мы не станем одним целым. Мы будем как инь и ян. В тебе будет часть меня, которая нужна всем, кто хочет быть на вершине, а я получу тело. Принц молчал. — Сходи-ка к своим подданым, которым не посчастливилось поверить тебе. Потом поговорим. Принц вздохнул и отправился к Тунлу.

— • —

Ещё до этого принцу доносили, что после крушения моста появились злые духи людей, которые заживо сгорели в лаве. Однако, принц был слишком занят живыми людьми, и ему некогда было заботиться о мёртвых, тем более что в такое адски горячее место без травм мог добраться только небожитель или демон; поэтому о том, что злые духи утащат кого-нибудь за собой, не приходилось беспокоиться. Когда он подошел к лаве, где ныне мучались те, кто в шаге от спасения рухнул вместе с мостом, духи его поначалу не признали. Это был не холёный наследник богатого государства, который, хоть и знал тяготы воинской службы, никогда не жил как обычный человек: теперь у принца было точно такое же увядшее лицо, как у его подданых, которые добывают для империи железо в рудниках и пахали землю. Оно утратило прежнюю молодость, кожа из чисто-белой стала сухой и серой от частого контакта с пылью, огнём и дымом. Именно эти следы тяжкой жизни и сбили с толку духов, которые помнили принца таким, каким и должен быть аристократ в представлении крестьян. Но было в принце и то, что свойственно только ему: его взгляд, хоть и уставший, всё равно излучал сострадание. Он был сильным и выносливым во всех смыслах — и физически и духовно; а потому, зная, что в большинстве своем люди не имеют этих качеств, сочувствовал их слабости и брал непосильное для них бремя на себя. Может, в том была доля циничности: принц слишком ясно — с позиции сильного — видел, что люди не справятся сами по немощи своей. — Ваше Высочество? — спросили злые духи. — Да. Злые духи начали сходиться к нему, и эта толпа мёртвых людей в почти красной лаве производила странное впечатление. Духи, которые ещё не разглядели, кто пришёл, кричали о своих страданиях и ненависти, но подплыв поближе и узнав принца, они смолкали. Принц приоткрыл рот, желая что-то сказать, но он был бессилен перед болью этих людей, которые по случайности стали самыми несчастливыми существами в Уюне. Лишь то, что они оказались в той части моста, которая находилась над лавой, обрекло их на такие физические муки, что они не в силах об этом забыть ни на минуту. Это были обычные люди, сделавшие не больше зла, чем другие; однако, теперь они навечно обречены страдать. Почему именно им выпал этот жребий, почему другие ходят по земле, имеют дом, семью, любуются небом и солнцем, почему у других есть шанс преодолеть своё страдание, — убежать, спокойно умереть, найти утешение — почему, в конце концов, существует такая несправедливость? Это неутешное горе будет вечным напоминанием о том, что в мире есть непреодолимые вопросы и что от них не убежишь, они встанут перед каждым, как камень посреди гладкой дороги. И эти люди, не ведавшие о том, что можно испытать то, что испытали они, и принц, впервые увидевший такое горе, просто случайно столкнулись с тем, что не смогут вынести. Такова судьба. — Зачем вы пришли? — спросили злые духи. — Я должен вынести это… — пробормотал принц. — Я должен нести это… Духи начали переговариваться между собой. Это будет первый и последний момент в их загробной жизни, когда, выслушав их проклятия и увидев жажду, с какой они хотят убить всё живое и счастливое, их горе будет понято, а к ним проявят сострадание. Больше такого не случится, никому, кроме принца, не будет дела до их страданий. — Слишком тяжело, — со вздохом сказал принц. Кому по силам с этим справиться? Но иного варианта, кроме Его Высочества нет, пусть он и не справляется. Принц вовсе не вцепился в свое бремя и бремя этих несчастных людей, как в свою собственность — он с удовольствием отдал бы его кому-нибудь получше, но кто этот человек и где его искать? — Ваше Высочество, почему вы плачете? И правда, неутешительно, что за ближайшие тысячилетия более никто не прольёт слёз по злым духам.

— • —

— Я иду в район тюрьмы. Там, дальше, есть хороший подъём на Тунлу. Принц оправлял одежду, стоя у входа. — Что ж вас тянет во всякие места, — проворчал Няньцин. Принц усмехнулся. — Я не окажусь в тюрьме. Если ты поцелуешь меня. Няньцин поцеловал. Принц не стал долго прощаться и сразу ушёл. Трое их товарищей пытались нести полицейскую функцию, боролись с расплодившейся нечистью, но чаще сидели дома. Няньцин был хаотичен: мог и присоединяться к общему разговору, а мог запереться у себя. После ухода принца он ушёл к себе. Он сел у веранды, где было светлее, и пододвинул к себе столик для письма. Няньцин любил каллиграфию, и, ещё работая при дворе императора Уюн, свои отчеты писал красиво, на бумаге, а не на бамбуковых свитках. Ему нравилось, что на пустой бумаге появляются красивые графичные иероглифы, и все это затем отправится в архив и дойдет до потомков, которые по астрологическим прогнозам прошлых лет будут составлять уже свои, новые. И Няньцин тщательно скрывал ото всех, но насмешливая улыбка без его спроса приклеивалась к лицу, когда он думал, что записки гражданских чиновников обыкновенно забывают тут же после прочтения; его записи будут перечитывать и переписывать. Ну, так должно было быть. В любом случае, его астрологические записи всегда ценились, и он продолжает их вести и сейчас. Эта работа и записи носят несколько сакральный оттенок, поэтому для Няньцина само собой разумелось, что, по сути, его цель не работа на двор, а фиксация событий, поэтому, пусть пока его записи лежат у него в комнате, а не в архиве: главное, чтобы они были. Когда он писал, он говорил с Небом; Няньцин человек, и в повседневности думает, как человек; когда он работает жрецом, он соединяется с Небом. Встают другие вопросы: не сколько людей погибнет от неурожая, а кого и почему люди прогневали, что это лишило их еды? Какие ритуалы стоит подобрать, чтобы всё вернулось на круги своя, и стоит ли вообще это делать или эти бедствия — естественный ход вещей, который должен случиться? Пока Его Высочество пытался решить проблему Тунлу, его жрец, Няньцин, наблюдал, как Небо говорит с ними через бедствия. И то, и другое едва ли имело успех (по крайней мере, поставленных целей они не добивались: бедствие не останавливалось, а диалог Няньцина и Неба почти всегда был односторонним и сухим). Няньцин развернул хрустящую бумагу, закрепил её на столике, растёр тушь и взял свою любимую кисть из беличьего меха и покрытой лаком ручкой наилучшего качества. Эту кисть ему подарил принц, а ему, в свою очередь, её привезли из далёкой страны на востоке. Конечно, был скандал, что Его Высочество раздаёт дипломатические дары своим «любовникам», но Няньцин умел жёстко разговаривать, и эти нападки стали вестись на той громкости, на которой их не слышит жрец — где-то на уровне слухов. Няньцин яснее всех видел, к чему всё идёт, но предпочитал оставить свои суждения на бумаге, а не в сердце. Он всего лишь транслировал волю Небес, а не рассуждал о ней. Или он больше прислушивался к воле принца, а не Неба? Последние ночи вулканический пепел застилал свет звёзд, поэтому Няньцин не мог заниматься своей специальностью. Он написал пару строк о прочих вещах и перешёл к своему сердечному увлечению — то, что он делал исключительно для себя. Записи о Его Высочестве. Няньцин называл это династийными хрониками; говоря честно, это была в чистом виде тоска. Он вёл запись с рождения Его Высочества и наконец подобрался к нынешним событиям. Он любил выводить имя Его Высочества, а также снабжать свою хронику иллюстрациями. Няньцин считал, что лик наследного принца самый красивый из всей генеалогии правителей Уюна. И имя, и лик являлись предметом искусства: первое — каллиграфического, второе — изобразительного. Может быть, со стороны это покажется странным, однако, для Няньцина это само собой разумелось, ведь его принц — небожитель, а не грязный безродный оборванец. Он бы даже не постеснялся прямо заявить об этом самому принцу, поскольку считал это просто данностью природы. Няньцин с улыбкой вывел брови, в один штрих; когда-то, будучи маленьким, Няньцин сам разглядывал портреты великих людей Уюна, но никто из них не вызывал в нём интереса, однако, выводя портрет Его Высочества, он был уверен, что его запомнит каждый. Сам жрец с трепетом и гордостью смотрел на правильные черты лица принца, как если бы красавица глядела в собственное отражение. Как жрец, он был самым громким пропагандистом Его Высочества. Остальные божества в его глазах были недостаточно красивы, умны, милы, добры и так далее. Няньцин так и не найдёт божества лучше, даже измученный и при смерти, Цзюнь У для него ярче всех, ярче и милее сердцу, чем победивший его Се Лянь. У Се Ляня не было таких красивых глаз. Няньцин рисовал глаза его принца как две черные точки, без бликов и оттенков. Ничего прекраснее жрец не видел; Небо меркло перед этими глазами — потому что глаза здесь, перед ним, а Небо глухо, далёко и безответно. Особенную нездоровую радость Няньцин испытывал, когда описывал жизнь Его Высочества: как и с глазами, — всё, что записывалось в летопись для дальнейшего гадания, было далёко и абстрактно, а жизнь Его Высочества, напрямую переплетённая с волей Небес и судьбы, которая движет историю, здесь, перед ним. Он свидетельствует как очевидец о целой вехе истории, живёт в эпицентре того, с чем другие жрецы сталкиваются только в книгах. Стоит пояснить, что всё происходящее было тем, что запустило само Небо, послав Его Высочеству пророческий сон. Потому и Няньцин считал, что он в центре того, чем непосредственно занимаются высшие силы (выше небожителей, естественно). Для жреца это было большой удачей, настолько напрямую столкнуться с волей Неба. Няньцин рисовал принца около двух часов. К этому времени значительно потемнело, в особенности из-за чёрного вулканического пепла. Няньцин спокойно рисовал в темноте. Поднялся неприятный ветер, гонявший колкую пыль и мелкие камни. Но Няньцин остался сидеть у открытой веранды. Ему ничего не мешало, и он самозабвенно посвящал своему божеству всё своё время. Он все ждал, когда божество вернётся к нему, и, хотя принц этого не видел, в такие моменты чувство удовлетворения наполняло Няньцина: вдвоём им определённо было лучше, чем по одиночке. Вдруг Няньцин услышал, что дверь в его комнату открылась. По полу ступали тяжелым шагом. — Ты вернулся? Такой ветер… — заметил Няньцин, кладя кисть на подставку. — Ты видел? Няньцин поднял голову и удивлённо посмотрел на принца. Его голос был тихим, будто он говорил какую-то тайну; лицо его скрывал мрак. Няньцин испытал тревогу. — О чём вы? Куда вы ходили? По комнате разливался сладкий запах благовоний и скрипел песок на ботинках Его Высочества. — Я был с ними. — С кем? — С моими поддаными. Они говорили со мной, и сказали уйти мне, и я ушёл. А я говорил им утешение, но они не утешались. Няньцин встал, и не осмелился подойти к принцу, а с рисунка на него взирал другой принц; но с такими же прекрасными глазами. Принц сделал шаг навстречу. — Я не способен унять их горе. И ничьё. — Это и не ваша обязанность, — ответил Няньцин. Он чувствовал одновременно и страх, потому что в Его Высочестве наступал большой перелом, и радость, что он видит свою любимую бездну — слишком огромные чувства, которые он не увидит ни в ком другом, ни в самом себе. Он мешал себе испытывать радость, но она была; и он любил Его Высочество, потому что тот показывал ему ту грань, которая имеет одну природу со звездами. Запредельную. А ещё — он мог властью своих слов поворачивать настроение принца в любую сторону. Принц глубоко и тихо дышал. Он будто с трудом разомкнул губы и сказал: — Почему страдания обрушиваются так легко? Няньцин не ожидал такого вопроса. — Это просто случайность. — Но почему такие большие испытания обрушиваются на простых людей? Няньцин не понимал смысл и первопричину этих вопросов. Страдания представали перед ним разрешаемым вопросом: свои страдания он переносил, о чужих не думал — не по жестокости, а по тому, почему сейчас Его Высочество в отчаянии. Чужие страдания нет возможности разрешить. Но если это сделать надо? Цзюнь У обвёл глазами комнату, как в первый раз, увидел кровать и присел на край. Он положил локти на колени, ладони свисали вниз. Они подрагивали, и Няньцин тогда понял, что и он дрожит. — Я рад страдать ради чего-то, и я готов всё вынести, потерять всё, что имею. Но народ Уюн за что так страдает? Как мне взять всё это на себя? Как снять с них это бремя? Могу ли я сказать, что это мой народ, если я не могу, как господин, повелеть им не страдать? Я больше не могу властвовать над ними. Их потребности вне моих возможностей. Цзюнь У устало выдохнул: — Как взять их боль себе? Няньцин (ему позволяло образование) мог много чего сказать по этому поводу. К тому же он не на словах, а на деле знал немного больше, чем все остальные. Также он понимал, что все его слова окажутся пусты и ложны перед чувствами Его Высочества. Поэтому он спокойно ответил: — Никак. Цзюнь У прислушался к этому слову без страха, а с недоумением. Зачем же ему дали эту обязанность, — быть наследным принцем, — если её невозможно выполнять? Однако он не мог не прислушаться к Няньцину, как к жрецу, и человеку, которому ведом миропорядок. Его лицо, его фигура и его голос растворились, и ответ, данный Цзюнь У, будто бы шёл изнутри него самого: — Но мы можем разделять боль друг друга. Больше человек не в силах сделать ничего. — Но я не человек. — Чем ты отличаешься? Как другие способны забрать боль лишь своих любимых, так и ты. Дело не в том, что ты можешь сделать, в отличие от других, а в том, чего ты не можешь сделать, как и все. Тебе пора понять это. Твоя жизнь может быть утешением в великих потрясениях лишь для одного. Объятия незнакомца такие же тёплые, но механические — в них отсутствует понимание о человеке, которого обнимают. Потому и ценны объятия близких, знающих о чужой боли, как о своей. — Я понял, Няньцин. Это повод отказаться чувствовать чужое горе. Может, слова были выбраны не те, или Цзюнь У просто был рад отгородиться ото всего, что ложится на него бременем, и ощутить спокойствие от единственного его источника. Он старался думать только о Няньцине. А тот почувствовал большое изменение: раньше жрец владел мыслями наследного принца, будучи наставником, но его сердце вмещало в себе, кроме него, весь Уюн; а теперь сердце принадлежит ему, но мысли полностью ускользнули из рук старшего наставника. Он не мог ни предсказать, ни овладеть тем, что происходило в голове Его Высочества. Поэтому, когда он на следующий день предложил человеческие жертвоприношения, Няньцин в полной мере осознал своё бессилие. Принц перестал просить и нуждаться в советах, он просто высказывал свою точку зрения, не прося оценки. Няньцин понимал это и не спорил, трое его товарищей же допустили ошибку. В итоге они ушли. — Ты тоже уйдешь от меня? — спросил после всего принц. — Нет. Я всегда буду рядом, Ваше Высочество, — искренне так думая, ответил Няньцин. Цзюнь У искривил губы в непривычной улыбке, похожей на прорезь в маске.