враги и ближние

Майки не выходит из дома, и Сенджу очень старается, чтобы никто не узнал, где он живёт. Из подполья она уходит в разгар предпоследнего боя по чётным числам и в начале дуэтной секции (если Вакаса не приглашает её в пару) по нечётным. Специально задерживается в определённые числа по сложной схеме, которую придумал когда-то дедушка Сано: на каждый месяц в первом полугодии – число из абонентского номера Эммы в прямом порядке (седьмое в январе, седьмое в феврале, шестое в марте, а потом – второе, восьмое, шестое), а во втором полугодии – число из того же номера в обратном порядке (шестое, восьмое, второе, шестое, седьмое, седьмое). Надевает очки с толстыми стёклами, цветные линзы, неоново-зелёную бейсболку, под которую прячет волосы, и форму Хару, оставшуюся со времён средней школы. Пиджак ей как раз впору, а вот юбку пришлось купить в комиссионном магазине. Но так даже лучше – на боях-то никто не знает, что она девушка. Изана при первой встрече насмешливо назвал её «Кавараги-кун». Сенджу не уверена в том, что он не догадался. Она построила около двадцати маршрутов, которые чередует в произвольном порядке. На весь путь у неё уходит около полутора часов. Она садится в метро в час пик, чтобы затеряться в толпе, и не слушает музыку, боясь пропустить слежку – шум шагов за своей спиной. Такеоми уверен, что она сходит с ума. Но не вмешивается. Он, как и все остальные, боится того, что связано с Майки. Может быть, не зря. Изана наконец вернулся в Токио. Ожидалось, что он покинет Филиппины только через год, когда закончится его договор с крупным охранным агентством из Кемон-Сити. Ей до сих пор неизвестно, почему он улетел в Японию раньше времени, месяц назад. Если бы не весточка от Дракена, она не стала бы копаться в сплетнях вокруг других площадок для боёв без правил. Сенджу пришлось попотеть, чтобы без лишних подозрений переманить «Поднебесье» Изаны из «ICBM» Икебукуро – менее популярного и престижного места, в котором, однако, было легче скрыться – в её родное подполье. На собственной территории биться легче, не так ли? К тому же Бенкей, заправляющий внутренней политикой, встретил и его, и других новеньких бойцов с распростёртыми объятиями. Так что верхушка, если приближённые Изаны будут давать показания, останется вне подозрений, в отличие от недовольных бойцов «Брахмана», для которых площадка была сродни закрытой вечеринки «для своих». Убийство Изаны станет закономерным событием. Никому не нравятся самоуверенные чужаки. Вокруг этого убийства сейчас крутится вся её жизнь. Она даже не замечает, что Майки зовёт её, пока он не лезет ей под руку, как вредный кот. Сенджу откладывает кухонный нож в сторону, боясь ненароком поранить его: чувство самосохранения ему чуждо – плюс в копилку её забот. – Сенджу, – глухо смеётся Манджиро, не подозревая о том, что её тревожит. – Что с тобой вообще? Сенджу не планировала рассказывать ему об Изане. Потому что знает – Майки выйдет из-под её контроля. А она не может его потерять. Только не его, пожалуйста. – Замечталась, – улыбается она. Манджиро называет её улыбки лунными: «Губы изгибаются полумесяцем». – Хочешь расскажу, как дела в секции? По легенде, она учится на факультете менеджмента в Кейо и изредка выезжает на турниры по боксу – дальше городских, конечно, не проходит, но и этого достаточно, чтобы оправдать редкие синяки. По легенде, у неё всё хорошо – она живёт в женском общежитие, но ненавидит своих соседок, поэтому иногда ночует здесь. По легенде, у неё даже есть парень, как у обычной студентки. Ни ей, ни Майки этот вымышленный парень нисколько не мешает. Порой кажется, что все те мифы, которыми она так старательно отгораживала его от мира, рассеются. Человек окажется гол перед правдой, покинутый никогда не существовавшими богами. И погибнет – одинокий, беззащитный. – Ты забыла снять. – Он гладит её – по тому месту, где грудь стянута биндером. – Помочь? Не волнуйся она так сильно, от этих слов в низу живота скрутился бы тёплый комок удовольствия. Тот факт, что она утягивает грудь, Майки принимает спокойно. Знает, что Сенджу свою грудь никогда не любила. В средней школе её выручали спортивные лифчики, а потом она годами мучалась с теми, что держали форму. Кавараги Сенджу был парнем в мешковатой одежде, а Акаши Сенджу, изредка выбирающаяся в свет, притягивала взгляды прохожих глубокими вырезами. Школьница, которая приходила домой к Майки, должна была отличаться от них обоих – девчонка, но грудь совсем незаметная, считай что нет. Её конспирация – о которой она как-то рассказала ему, путано и беспокойно – Манджиро смешила. Когда Сенджу позволяла проворным пальцам забраться под юбку, он шутил про «ролевые игры». И – боже – хорошо, что хоть он относился ко всему этому с такой лёгкостью. – Может, поужинаем потом? – мурлычет он, расстёгивая её белую рубашку. Сенджу знает этот горящий взгляд. Дело не в ней. Он здесь умирает со скуки, сиротливо сходит с ума. Всегда окружённый людьми, великий Майки остался один – неудивительно, что он бредил всем, что было связано с внешним миром – бредил ей, самым простым способом почувствовать себя живым. – Тебе надо поесть перед лекарствами, – пытается она, но Майки вредничает, как малолетка, и они давно не занимались сексом… Она, если честно, скучает по его рукам и поцелуям, по чувству порядка, когда они оказываются на кровати. Как будто ничего страшного нет и никогда не будет. Если Манджиро достаточно расслаблен для того, чтобы дать о себе позаботиться, кажется, что страшного никогда не было. Иллюзия нормальности сладка, как яд. – Я съем что-нибудь, когда мы закончим, пожалуйста. – Майки трётся о её бедро, мягко-мягко целует в шею и тянет за рубашку. Он совсем разнеженный, и Сенджу знает, что если она поддастся, им обоим будет очень хорошо. Заниматься сексом с Манджиро хорошо, да, но… сложно. Не то чтобы стыдно, скорее неприятно волнующе. Она увидела его голым за год до того, как они в первый раз переспали. Он лежал к ней спиной, избитый, с кровью на бёдрах. Когда она позвала его по имени и убедилась, что он жив, то поняла, что ей нужно будет к нему прикоснуться – жить с этим прикосновением всю оставшуюся жизнь. Сенджу было страшно – за него, за себя. Что было бы, решив они с Хару проведать Майки час или два назад?.. Как давно те-кто-причинил-ему-боль ушли? Этого он не помнил, но рассказал, что парней было пять – шесть, включая Изану, но тот к нему не прикасался. Сколько прошло времени, не знал – после удара битой по голове всё было как в тумане. Говорил он спокойно, но голос был сорван напрочь. И когда Хару расплакался, это Майки пришлось его успокаивать – Сенджу в это время трясло от напряжения, она не могла говорить. Самого Майки ломать начало потом. Ломало до сих пор. Касаться Майки следовало осторожно и только сквозь одежду. Он почти не раздевался – а если раздевался, то снимал лишь верх. Сенджу мечтала увидеть, как плавно двигаются его бёдра, пока он трахает её, но когда она попыталась посмотреть на это в их первый раз, у него началась паническая атака. Его тело было чувствительно даже к взглядам. Но её напрягала не его уязвимость, а то, что она могла, не желая этого, сделать ему больно. Кто-то в его жизни должен был оставаться безопасным. Только вот любое движение Сенджу зависело от случая – Манджиро и сам не знал, что могло послужить для него триггером. Из раза в раз – русская рулетка. Из раза в раз – им хочется проверить, выживут ли они. – Пожалуйста. – Майки уже знает, что она разрешит ему, когда он начинает расстёгивать её биндер. Он всегда просит, умоляет, пока не доводит её до исступления. Просит, умоляет, но о чём? – Пожалуйста, Сенджу, пожалуйста, я хочу тебя, пожалуйста, я люблю тебя. Надеждами Сенджу себя не тешит. Манджиро не любит её – а если бы любил, не признавался бы в этом легко. Он держал её близко, но недостаточно – общался лишь с ней и всё равно сохранял дистанцию. Винить его было сложно. Гибель Шиничиро. Самоубийство Кейске, которое отстранило Манджиро и Казутору друг от друга ещё сильнее. Дракен не смог простить ему смерть Эммы и настоял на официальном роспуске их банды. Изана знал, что Непобедимый Майки останется один, и воспользовался этим. То, что Акаши решили проведать друга детства в тот день, когда его изнасиловали в собственном доме, было лишь совпадением. Но в итоге Сенджу была единственной, кто у него остался. Может быть, поэтому Майки так легко верил во всю её ложь. Пока Шахерезада рассказывала свои сказки, она оставалась невредимой, а руки царя не были запятнаны кровью. – Я тоже люблю тебя. – Её признание целует Майки в висок, в лоб, в мягкие волосы. Сенджу боится за него. Эгоистично верит в то, что она – единственная, кто ему поможет. Вся её жизнь сосредоточилась вокруг его боли – она возвела его хрупкость в культ. Не сделай Майки больно. Не дай ему сделать себе больно. Он храбрый и добрый, и она это в нём уважает. Он хорошо с ней обращается, трахает её сладко и правильно – так, как этого не делал никто, и она малодушно боится это потерять. День делится на три части – она проверяет, принял ли Манджиро таблетки утром, принял ли днём, принял ли вечером. Ей страшно от мысли, что любовь выглядит именно так, но хорошо от мысли, что все её чувства – прекрасные и болезненные – нашли приют в этом слове. В любом случае, окажись я-тоже-люблю-тебя правдой или ложью, ничего не изменится. Они жмутся друг к другу, как любовники – в животе у Сенджу горячо оттого, как её голая грудь трётся о чужое тело, пока пальцы Майки забираются под её юбку. Он любит трогать ей сквозь мокрое бельё – долго, до дрожи в коленках, массировать клитор, и поглаживать между половых губ. Когда он ей дрочит, их губы сходятся в дуэте, а потом расходятся в соло: её сдержанные стоны и его «ты такая хорошая, такая мягкая». Она – лицо места, в котором нуждающиеся в деньгах люди бьются до крови, а её нынешняя политика – политика самодура, в порыве мести плевавшего на народ «Брахмана». Она врёт единственному человеку, который ей небезразличен. Она собирается убить Курокаву Изану. Сенджу не хорошая и не мягкая и не хочет быть такой. Но поддаться Майки и забыть о себе слишком легко. Стянуть с себя юбку с бельём, забраться на стол, развести ноги пошире, мокро поцеловать, обрывая его на середине её собственного имени. Позволить ему быть сильным. Он всегда так хотел быть сильным, какое глупое мальчишеское желание. – Вы с парнем всегда делаете это с резинкой, или… Сенджу шумно выдыхает, понимая, что он хочет войти в неё без презерватива. Представляет, как он кончит внутрь, и она будет влажной от его спермы. – Или, – говорит она, обнимая лицо Майки ладонями. Он раскраснелся, разнежился от её стонов, возбудился – она чувствует это бедром. Его ладонь на её коленке, большой палец вернулся к клитору, и когда он давит посильнее, массируя круговыми движениями, Сенджу дёргает, как от удара током. – Хочу тебя. Я хочу тебя. Манджиро подтягивает её к себе, она привычно прячет лицо между чужими плечом и шеей, трётся промежностью о его стояк. Обнимает, сожалея о том, что не решается делать это не во время секса. Ей нравится, когда он входит в неё полностью, но её любимая часть – когда он только-только начинает растягивать её головкой члена, и её нутро ещё туго пропускает его внутрь – сантиметр за сантиметром. Сенджу подрагивает от чувства заполненности, и Майки выводит невесомые узоры на её талии, успокаивая не словами, а лишь одним своим облачённым в шёпот голосом: – Я хочу тебя, Сенджу, хочу, чтобы тебе было хорошо… Я сделаю тебе хорошо, честно слово, обещаю… Я так люблю тебя… – Он целует её в волосы. – Моя лунная принцесса… Его сентиментальный бред действительно позволяет ей расслабиться. Тело Сенджу становится мягче в его заботливых руках. Прикосновения и поцелуи заземляют, не позволяя сорваться в истерику по поводу Изаны – по поводу того, что она видела рядом с ним Хару, холодного и неродного. И всё в ней становится лёгким, широким от чувств и ощущений. Майки – её самая страшная болезнь, но он же – панацея. Всегда так было: в детстве он дразнил её, а потом утешал; толкал в дружеской потасовке, а потом бегал вокруг с пластырями. Однажды они с Баджи, по-детски жестокие, отрезали её косичку, и чтобы успокоить её, смущённый Манджиро сказал, что с короткой стрижкой она выглядит красивее. Сенджу перестала отращивать волосы, зачем-то приняв его извинения за правду. Прикосновение к боку Майки – знак двигаться. Он смазано целует её и плавным движением входит до упора – Сенджу пропускает в себя его член, послушно раскрывая рот. Манджиро лижет её и кусает, ненасытно ластится. Плавно двигается. Ему нравится трахаться медленно и чувственно. Ей, честно говоря, всё равно, пока она кончает на его члене. Разве всё это так важно? Вокруг секса так много шума, но для неё это просто возможность схитрить, стать чуть ближе к тому, с кем близость невозможна. Она никогда не хотела других парней, да и Майки она не хочет, если он не прикасается к ней по-особенному, с желанием. И уносит её не от того, что он нетороплив и нежен, а от того, что они рядом – его смазка внутри неё, её – на его члене. Даже пот у них после секса будет пахнуть одинаково. Им никогда не достичь той близости, что есть у их тел. Всё происходит привычно, за исключением того, что они делают это без защиты. Сенджу начала принимать противозачаточные после их первого раза, но иногда она думает… как было бы странно, если бы она забеременела. Как было бы странно, родись у них ребёнок… Они бы поженились? Сенджу бы отошла от дел в «Брахмане», а Майки начал бы консультироваться по поводу агорафобии и депрессии? Но этот сценарий мелодраматичного романчика – не их история. Всё намного сложнее. Иногда отчаяние рождает людей, подобных им – неспособных жить вне своих клеток. Губы Манджиро перехватывают её стоны. Он голодным зверем пожирает всё, что она решается ему дать. Целует жарко, мокро. Трахает размашисто. Его светлые волосы путаются под её беспокойными пальцами, когда он проходится членом по нужной точке. Сенджу мягко стонет в самодовольную улыбку напротив. Когда она проигрывает примитивному телесному удовольствию, время одновременно растягивается в бесконечность и сужается до пары мгновений. Майки кончает в неё, не проронив ни звука, и прежде, чем она просит дотрахать её пальцами до оргазма, он опускает голову между её ног. Сенджу теряется между его пальцем на своём клиторе и его языком внутри своей вагины. Её тело – чувствительное и разморенное, и происходящее для неё как сладко-горький укус вампира. Она ощущает, видит и слышит, что Майки делает с ней. Чувствуя, как он высасывает из неё собственную сперму, она кончает. Перед глазами проносится пустая чернота, в которой хочется затеряться вплоть до конца мира. Стоит ей словить оргазм, Сенджу готова сдаться. Манджиро, Изане, судьбе – неважно. Её тело становится тяжёлым от сладкого изнеможения, и она понимает, что чертовски сильно устала. Хочется зажмуриться, прикрыть уши ладонями и сжаться в комок. Но Сенджу из раза в раз побеждает свою слабость. Она целует Майки в красные губы, в его горькую на вкус улыбку, на автопилоте идёт в душ, натягивает на ещё влажное тело растянутые треники и огромную футболку, под которой слабо различаются девические изгибы. На кухне Майки доготавливает за неё карри. Сенджу хочет прижаться к нему сзади и поцеловать в плечо. Вместо этого она идёт проверять рисоварку. Почти десять вечера. Сначала она опоздала, потом они занимались сексом. Манджиро должен был принять лекарства ещё два часа назад. Она думает о том, что сегодня ему, скорее всего, будет сложнее заснуть, когда он окликает её: – Сенджу-чан. Имечко из детских игр. Майки улыбчивый, как чеширский кот. Ей нравится видеть его таким, хотя она и уверена, что он притворяется. То ли боится собственной слабости, то ли её чрезмерной заботы. – Мне нравится, как ты выглядишь в этой одежде. Сенджу опускает взгляд. Треники в катышках, на футболке с эмблемой летних Олимпийских игр 1964 года (дедуля Сано травил байки о том, что лично знал команду дзюдоистов) – пятна соевого соуса, которые она не смогла отстирать. Кавараги Сенджу носит бессовестно дорогой оверсайз, а Акаши Сенджу – обтягивающие топы из массмаркетов. Сейчас она одета во что попало, и любой бы посчитал её неопрятной замарашкой. – Серьёзно? – смеётся Сенджу, потому что ей правда смешно. – Да. – Майки лукаво щурится, а потом отводит взгляд. Словно боится или стесняется. – Как будто ты дома… понимаешь? Её подташнивает от его слов. Майки снедают иллюзии, и надежда на нормальность обосновалась в его душе паразитом. Он верит в то, что Сенджу – обычная девчонка; он занимается с ней сексом, признаётся в любви, помогает с ужином, обнимает, проснувшись от мучительного кошмара. Его мечты слишком нежны, и Сенджу не может выпустить его в настоящий мир – на улицы, по которым ходят его бывшие друзья и Курокава Изана. Потому что Майки всё простит – и им, и ему. Уже второй год её план убийства Изаны подкрепляется признанием Манджиро. – Я не хочу, чтобы всё так заканчивалось, – сказал он, когда в конце февраля неожиданно выпал снег. Он смотрел в окно, на мир, убаюканный в девственности белого цвета. – Он потерял столько же, сколько и я. Может быть, даже больше. Поэтому нам есть чем поделиться друг с другом. Я хочу, чтобы он простил меня. Хочу, чтобы мы были семьёй. Майки не выходит из дома. Пачками глотает антидепрессанты и транквилизаторы. Кривится от некоторых её прикосновений и взглядов, словно они срезают с него кожу. Не вспоминает бросивших его друзей, не оплакивает семью. Ласкается к Сенджу, которая всю жизнь была для него заносчивой младшей сестрой лучшего друга – его глупым хвостиком, пустоголовой поклонницей. Майки мечтает побрататься с Изаной, который запустил эту карусель горя. Что бы Сенджу не чувствовала к Майки, она не может допустить этого. Курокава Изана – не тот человек, которого можно приручить. Он не позволит Манджиро Сано любить себя. И если Изана найдёт его и убьёт, одно лишь это можно будет считать за счастье. Потому что Сенджу знает: он способен на большее, на страшное. Она не допустит того, чтобы Майки вернулся вглубь ада. Она не простит себе этого. Она… – Харучиё сказал мне, что он хочет работать с ним. Если вы снова начнёте общаться, – Майки улыбается так, словно изнутри его греет солнце, – ты ведь поможешь мне увидеться с Изаной, да? Сенджу молится на чёрную кровь смертельно раненого Курокавы Изаны, которая смоет с её рук дрожь.