Сердцебиение

●

1

      Они видятся случайно в местном небольшом кафе. Это кафе, напротив офиса, где Пугод работал — подработка на лето во время каникул: смена обстановки от постоянной напряженной учебы в юридическом. Правда, он проработал там всего три недели, не пройдя даже испытательный срок на должность помощника помощницы директора, чтобы выполнять более нудную работу, чем была у помощницы, и так выполняющей самую нудную работу. Впрочем, Пугод не жалеет, что его уволили за второй неправильно заполненный отчет, ибо место ему, откровенно говоря, не нравилось — он должен слишком много за «немного» (денег и времени).       Пугод заходил в кафе в обеденный перерыв в каждый свой рабочий день, с двенадцати десяти до ровно часу дня, чтобы заказать привычное капучино с двумя ложками сахара и мусолить его все пятьдесят предоставленных ему личных минут — благо, посетителей всегда было немного: мамаши с колясками на дневной прогулке, такие же взрослые на обеденном перерыве, как и сам Пугод (хотя Пугод не считает себя взрослым в свои двадцать, все еще переживая подростковый тяжелый период — имелось иногда внезапное желание перекрасить волосы в синий, обколоть уши под дешевые серьги с популярных маркетплейсов). В кафе всегда было тихо — только редкие переговоры работников за стойкой, спокойная музыка в стиле лоу фай и шум улицы — проезжающие автомобили, писк светофора, разговоры, разговоры и разговоры мимо проходящих людей.       Пугод заказывал капучино с двумя ложками сахара и садился куда-нибудь подальше, где было свободно — чаще к окну, чтобы, если надоест листать ленту новостей в телефоне за жалкие пятьдесят минут, можно было поглазеть в окно на прохожих. Правда, чаще это вызывало еще бо́льшую скуку, и он возвращался к ленте новостей в телефоне.       Так и продолжалось бы, наверное, абсолютно каждый его рабочий день, и Пугод бы никогда не подумал и не вспомнил о том, что разделяет свою жизнь с кем-то еще. Это могло бы быть проблемой. Проблемой — в привычном понимании. Но у его проблемы кудрявые волосы, темные глаза, джентльменские изящные манеры, идеально чистая одежда, приятный парфюм, хуевая дикция и противоречиво-беспардонное поведение, потому что он садится напротив Пугода внезапно, тихо и смотрит с пару секунд, прежде, чем сам Пугод обратит на него внимание. Пугод обращает почти сразу же, и... ...что-то с того момента в его жизни определенно точно меняется. И даже не «что-то», а примерно все.       Пугоду было плевать на существование соулмейтов, и он не хотел думать о том, что может разделять свою и без того короткую жизнь с кем-то ещё — он ее любил всем сердцем и подвергать себя риску не хотел. Но судьба распоряжается иначе. Пугод надеялся попасть в мизерный шанс людей, не имеющих соулмейта. Такое бывало, если, например, соулмейт умирал еще до рождения своего партнера. Но обычно это большая редкость, а еще и случайность. Счастливая или нет — решать вам.       Пугод поднимает глаза и, наверное, еще не представляет, какое удивление на его лице написано (Модди — а именно так звали его соулмейта — позже ему расскажет об этом и будет вспоминать каждую их годовщину). Он не представляет удивление на своем лице, но видит поразительное спокойствие и некоторое изумление на чужом.       — МоддиЧат, можно просто Модди, — представляется подсевший, протягивая руку для приветствия, и Пугод помнит о том, что вовсе ее не пожал, а нагло проигнорировал, будучи совсем не готовым к таким кардинальным изменениям, — он был слишком занят собственным, простите, ахуем.       Да, Пугод знал, что обычно вот так, по-тупому, встречают своих соулмейтов. Совершенно внезапно, на улицах, мероприятиях, в гостях у друзей или вообще в соцсетях по рандомной фотографии. Но он не думал о том, что когда-то сам встретит соулмейта. Да, вот так, по-тупому, сидя в местном кафе на перерыве своей нелюбимой работы, пока пытаешься не умереть от скуки, залипая в телефон. Ему, кажется, и не нужен был соулмейт, ему отлично жилось одному.       — Полагаю, — начинает мужчина, — нам нужно с этим что-то делать? — на его губы ползет неловкая улыбка, — Пугод еще не знает, как сильно будет влюблен в эту улыбку, — я здесь, в общем, даже не живу, — он также неловко складывает руки на столе перед собой, — а ты?       Пугода даже не особо волнует тот факт, что его соулмейт мужчина, а значит и лучший друг и романтический, сексуальный партнер. Пугода больше удивило в принципе его наличие (он думал лет в шестнадцать о том, что его соулмейт, скорее всего, будет (если он вообще будет) парнем, ибо Пугоду были подавляющее большинство времени симпатичны парни — либо он рисковал жениться на девушке, которая бы совершенно его не привлекала физически). А еще, его соулмейт явно старше, и Пугоду на секунду становится страшно, что теперь он станет содержанкой. Сначала страшно, потом думает: «круто, брошу универ». Конечно, он ошибается, но узнает об этом позже.       Пугоду приходится отпить большой глоток уже остывшего кофе, чтобы избавиться от сухости в горле.       — Я здесь... работаю, — коронная глупая усмешка, — вот в том офисе, — тычет пальцем в окно на здание через дорогу и снова делает глоток кофе.       Модди хмыкает и... просит тоже отпить кофе, говоря, что очень сильно хочет пить.       Всегда не жадный Пугод разрешает. Ставит чашку на блюдце и двигает ближе к Модди. Модди делает глоток, выдает «спасибо». Пугод поражается чужой беспардонности, но «поражается» в не сколько негативном смысле, а сколько в позитивном: ну, come on, он явно не из робкого десятка. Да и определенная романтика в этом есть.       Один кофе на двоих и одна жизнь на двоих.       Пугод по этому поводу шутит. Он всегда будет шутить по этому поводу. Только теперь у них на двоих не только кофе, жизнь и сердцебиение, но еще и квартира в ипотеку, кровать, одежда Модди, проблемы, способы их решения, расческа в дорогу, пристрастия в сексе, старенький ноутбук и плейлист на аккаунте Пугода.       Пугоду девятнадцать, когда он встречает Модди. Сейчас Пугоду двадцать четыре, Модди двадцать семь — он на три года старше и на момент их встречи уже успел бросить универ, сменить шесть работ, вляпаться в проблемы, решить их и снова вляпаться. Пугод заканчивает универ, находит работу и живет лучшую жизнь.       Правда... Модди не такой хороший, как Пугод думает, и в какой-то момент ему делает это больно, но боль притупляется, как под наркозом. Модди не такой хороший, как думает Пугод, не такой, как все остальные, и Пугод скорее относит его к тем, с кем лучше вообще не связываться.       Модди не из тех нехороших, которые не возвращают тележку в магазине на место, не из тех, кто грубит по телефону и без того несчастным работникам колл-центра, даже не из тех, кто заводит романы на стороне.       Модди умеет стрелять, и Пугод находит у него оружие, упрятанное в коробку в их общем шкафу для одежды. Модди не появляется до пяти утра — нет, он ему не изменяет, просто на его счету снова круглая сумма, и он может себе позволить отвести Пугода на край земли на курорт на все лето, чтобы после снова вернуться в тяжелую реальность, где им приходиться выживать на зарплату Пугода. Модди прячет от него шрамы — пытается, но Пугод пересчитывает их пальцами. Модди не говорит, кем он работает, чем занимается и почему не стоит Пугоду об этом знать.       Пугод хороший мальчик и знает, что огнестрельного в шкафу, круглой суммы в другой валюте и шрамов от пулевых не бывает у законопослушных людей, не бывает у тех, кто идет нога в ногу с общепринятой моралью. Пугода пугает это первый месяц — когда они проводят время на свиданиеподобных мероприятиях, рассказывая о себе абсолютно все, но ему становится плевать все последующие месяцы и годы. Юношеский максимализм Пугода больше не хочет волосы в синий и обколоть уши под дешевые украшения, он хочет оружие из рук Модди и потраченный прожиточный минимум за один день. А еще пить виски — Пугод ненавидит виски — на пляже на юге страны и уезжать на такси комфорт плюс в пятизвездочный отель, повисая пьяным на шее у Модди. И может даже играть в казино на большую сумму, и может даже иметь свое казино.       Они действительно едут на юг, правда не страны, а всей земли, в курортный городок, где солнце жарит каждый день под плюс тридцать пять, когда Пугод заканчивает универ. Он заканчивает не на красный диплом, о чем его мама плачет молча — Пугоду почти плевать, не на маму, а на красный диплом. Модди дарит ему букет цветов на вручении — это были белые пионы. Пугод практически целует его в щеку, но вовремя осекается. Они встречаются на тот момент второй год и об отношениях знает только его мама — она считает Модди каким-то крутым дядей при неплохих деньгах, знает, что он ее сыну соулмейт, и больше ей знать не положено. Пугод не хочет, чтобы кто-то знал о Модди, и кто он такой.       «Пусть справедливость восторжествует», — говорит его семидесятилетний преподаватель, когда заканчивает свою душещипательную речь. Пугод все еще помнит, как он ему поставил удовлетворительно за один неверно отвеченный дополнительный вопрос. Пугод хлопает громче всех, сидя по другую сторону от Модди. Они оба смеются над этим, иронизируют, когда собирают чемоданы на месячный отпуск на берегу океана — Пугод тащит белые рубашки Модди, говоря, что будет их носить — он надевает их лишь раз, когда они едут ночью в ресторан.       Пугоду идут рубашки Модди, и Модди, как истинный джентльмен, делает ему искренний комплимент — оценивает, как хорошо широкий ворот подчеркивает его бледную, еще не загоревшую, шею. Пугод говорит «спасибо» и дарит ему цветы — скромный букет красных и белых лилий. Они ужинают недорогим легким блюдом из морепродуктов. А вернувшись в отель распивают бутылку вина на двоих. Модди говорит о том, что их деньги не бесконечны. Пугод пожимает плечами, говоря что-то вроде: «я помню об этом». У них был разговор о нестабильности доходов со стороны Модди. Пугод сменил две работы и сейчас ищет другую. Модди его обнимает, зная, насколько его соулмейту важна была свободная красивая жизнь, и Пугод, лежа на его плече, пьяно смеется, напоминая, что ему «плевать».       Они целуются, и на языках кисло-сладкий терпкий вкус вина. Пугод лезет к Модди в штаны и после опускается на колени. Модди делает тоже самое, когда кончает. Долго целует Пугоду бедра, живот, раздразнивая, не касаясь члена, ожидая, когда партнер начнет просить. И Пугод просит.       — Мне нравилось, что ты умолял, — говорит Модди на следующий день, когда неожиданно для себя оба просыпаются к десяти утра. Они принимают решение сходить на пляж, пока на солнце не так жарко.       — Тебе нравилась моя беспомощность, МоддиЧат, — усмехается Пугод, смотря на чуть пристыженное выражение лица своего соулмейта.       — Мне нравилась не только твоя беспомощность, но и то, как ты умолял, — отвечает Модди, и Пугод чувствует, что мысль о собственной беспомощности перед Модди оказывается весьма горячей.       У них будет еще не один разговор об этом.       Но что более важно, по возвращению из этого импровизированного отпуска Пугод наконец устраивается на работу: его берут адвокатом в одну компанию. Платят не так много, как хотелось бы, но Пугода место устраивает, и это становится его наконец стабильным источником дохода. Пугод об этом хвастается Модди как маленький ребенок. Он спрашивает, молодец ли он, и выпрашивает похвалу весь вечер. Модди, отчего-то слишком молчаливый, кротко его хвалит и родительски целует в лоб. Пугод пытается расспрашивать, но Модди пожимает плечами и говорит «работа».       Пугод знает о Модди все — по крайней мере, он так думает — но его работа, а точнее говоря, «деятельность», оставалась для Пугода загадкой. Модди не хотел посвящать Пугода в подробности своей преступной незаконной жизни. Что было особенно иронично, ведь Модди имеет проблемы с законом и соулмейта адвоката. «Адвокат дьявола», — шутит Пугод и треплет кудрявые непослушные волосы Модди. Впрочем, Пугод подробности «работы» и не просил, смирялся, слишком ценя комфорт партнера.       Но когда Модди пропадает на день, два, не беря трубку, Пугод седеет на несколько прядей точно. Модди объявляется сам по себе — звонит с неизвестного номера и говорит о том, что он... в больнице (но все непременно в порядке, и Пугоду не стоит переживать). Пугод бы хотел не переживать, но Пугод переживает и, по классике сопливых романтических драм, сразу же срывается на другой конец города в единственный свой выходной, добивается на регистратуре того, чтобы его пустили (ему порядком пять минут пытаются вбить в голову, что пускают только родственников, а Пугод ему никто, и вообще, покажите паспорт, графу «семейное положение» и печать). Пугод, практически закатив скандал (по натуре своей он был громкий и упертый), добивается своего. И, влетев в палату, видит Модди под капельницей. Падает на колени и чуть ли не со слезами на глазах пытается понять, что случилось. Модди, с каким только мог, виноватым видом неслышно выдает: «два пулевых...», только через секунд двадцать ещё тише, почти шепотом заканчивает фразу: «почти смертельно».       И что-то в Пугоде в этот момент ломается. Что-то бесповоротно меняется. Сердце пропускает удар, а горло передавливает внезапный первородный страх за свою жизнь.       Два пулевых, это их два пулевых, которые могли стоить им жизни. И Пугод поверить не может, что мог умереть вот так — легко.       Пугод обливается слезами почти час, лежа головой на постели Модди. Сначала бессознательно, по инерции, от страха за свою жизни и жизнь Модди — сильное эмоциональное потрясение, а потом от мысли, что когда-то они оба умрут и, скорее всего, это будет не то, что они смогут контролировать: нет гарантий, что будет «долго и счастливо до самой старости».       Модди заботливо гладит Пугода по волосам, успокаивает, но Пугод плачет еще сильнее, когда Модди говорит «не умер же». Модди осознает свою ошибку и затыкается. Медсестра испуганно предлагает Пугоду успокоительное, видя его порядком помятого на полу палаты. Пугод отнекивается и приходит в себя сам. Они обсуждают произошедшее спокойно.       — Меня пытались убить вечером, когда я заходил в такси, уже собирался вернуться, но... наемник... оказался криворуким, — Модди неожиданно для Пугода усмехается, и Пугод рефлекторно кривится, не найдя в его словах ни капли смешного. Нервно одергивает ворот водолазки и отворачивается к окну. Нет ничего смешного в том, что им обоим повезло только потому что кто-то не научился держать оружие ровно.       — Почему тебя пытались убить? — спрашивает Пугод после недолгого молчания. У него хриплый от долгих слез голос, сейчас он непривычно тих и монотонен.       Модди прикрывает глаза, и Пугод по его лицу понимает, что это то, о чем Модди не хотел говорить. Модди выдыхает слишком тяжело. Тем не менее, этот разговор когда-то должен был состояться.       — Я плохой человек, — надрывный шепот, — я должен быть арестован, и мне грозит как минимум пожизненное. Я плохой человек, и у меня есть проблемы как в настоящем мире, так и в преступном. Многие мечтают убрать меня за то, что я делал, что я делаю и что могу сделать, — его голос ломается.       Какая же ирония, что при своем бесконечном желании жить Пугод становится связан с тем, кто каждый день рискует умереть.       — Мне жаль, что именно я твой соулмейт, — произносит Модди, и Пугоду больно. Никто из них не выбирал друг друга, но им жить с этим всю жизнь, и Пугод не может сказать, что не влюблен. Он влюблен, и влюблен по самые уши.       «Мне жаль, что именно я твой соулмейт»       Пугод молча перенимает руку Модди в собственные, сжимая, желая обнять, утешить и сказать: «я рад быть твоим соулмейтом», но слова застревают в горле, и у него нет сил выдавить их. Не сейчас. Не сейчас.       У них на двоих не только кофе, жизнь и сердцебиение, но еще и квартира в ипотеку, кровать, одежда Модди, проблемы, способы их решения, расческа в дорогу, пристрастия в сексе, старенький ноутбук и плейлист на аккаунте Пугода.       Но только Модди хотят убить за то, что он делает, и только Пугод боится умирать.       Пугод не думал о том, что встретит соулмейта, но его соулмейт пришел к нему сам. Эффект бабочки — случайность, определившая его жизнь до конца дней. Пугод рад иметь соулмейта, Пугод рад любить и быть любимым Модди. Но Пугод до ужаса боится, что каждый вздох может быть его последним, что их жизнь может оборваться вот так, когда один из них не готов. Пугод был не готов и не уверен, что к смерти вообще можно быть готовым.

●

2

      I'd rather take my whiskey neat       My coffee black and my bed at three       Раздается легкая мелодия из уже старого радиоприемника. Срывается, шуршит, всего полсекунды, и звук снова выравнивается.       Щелкает чайник, и бурлящая вода затихает.       You're too sweet for me

      Пугод отрывается от телефона, встает из-за стола, элегантно, ловко, оборачивается на сто восемьдесят градусов, сразу берет в руки чайник за темную ручку. И чуть поморщившись от соприкосновения с ней, заливает кипяток в стакан.       You're too sweet for me       По кухне в ритм разносится запах дешевого растворимого кофе. Пугод переставляет стакан на стол, берет телефон, чтобы дописать сообщение. Делает опечатку, стирает, снова делает опечатку, стирает, дописывает, отправляет и небрежным движением кладет телефон на стол рядом — он звучно стукается о деревянную поверхность — садится.       Делает глоток, и по горлу приятно разливается вкус кофе, разливается горячим жжением. Отдает карамельным привкусом: на языке остается сладость.       Пугод тянет печенье из миски, стоящей на столе: она была здесь постоянно — Модди не нравилась привычка Пугода оставлять продукты питания вот так, и они несколько раз крупно ругались по этому поводу. Модди пришлось смириться. Пугод своей упрямостью горд.       I take my whiskеy neat       My coffee black and my bed at three       Радио снова шуршит.       В комнату заходит Модди, и Пугод рефлекторно поднимает на него глаза — посмотреть точно на партнера — немой обмен приветствиями.       Модди появляется в дверном проеме, спешно поправляющим криво завязанный галстук.       Пугод, завидя его в непривычном для него официальном костюме, расплывается в довольной хитрой улыбке — что-то в сердце отозвалось приятным теплом.       — Это ты куда такой красивый? — и его голос не лишен игривости. Пугод любил такую манеру общения.       Прежде чем ответить, Модди беспардонно забирает у него из рук чашку с кофе, делает крупный глоток, морщится и возвращает обратно, под тихое пугодовоское «наглец».       — Меня пригласили на одну встречу, — коротко бросает он, а после снова поморщившись, видимо от неприятного слишком сладкого послевкусия, произносит, — считай, очередная работа.       Лицо Модди вновь кривится, и Пугод находит важным сделать некоторое пояснение.       — Это карамельный.       Лицо Модди отдаленно выражает легкое пренебрежение, скорее вызванное вкусом кофе, чем выбором Пугода в кофе.       — Ужасно.       Пугод помнит, что Модди не любит сладкое и дешевое, предпочитая, например, американо, когда Пугод непременно выберет латте на банановом молоке с сырной пенкой. И обязательно ложкой сахара сверху.       You're too sweet for me       — А вот то как ты завязываешь галстук — преступление.       Пугод встает со своего места, чтобы перевязать галстук Модди, завязанный по ощущениям «как получилось», а не по тем гайдам, которые постоянно скидывает ему Пугод. Узел поддается с трудом, но он справляется с ним весьма быстро, принимаясь вязать все заново.       — А ты куда? — спрашивает Модди, рассматривая лицо своего партнера. Он рассматривает его ровный нос, переходит на длинные светлые ресницы, а после на серьезный, сосредоточенный взгляд. В глаза также бросаются редкие, совсем незаметные веснушки, появляющиеся только летом.       — В казино. Хочу вечером выйти в зал, но перед работой поболтать с новичками, набрали проблем на голову, — отвечает Пугод, ловко довязывая узел — ему не требовалось много времени, рука была набита, и он, казалось, мог вязать галстуки уже вслепую.       Модди хмыкает, и Пугод затягивает ему галстук, после поправляя. Он заботливо оглаживает воротник и поднимает глаза на Модди.       — Не приедешь вечером?       — Не думаю, — отвечает Модди, под раздосадованный вздох Пугода, — я помню об обещании если что.       Пугод отходит от него, опираясь бедрами на край стола. Находит чашку и снова делает глоток.       «...в течение недели ожидаются осадки» — шуршит где-то на фоне радио.       — Давно обещаешь просто, — отвечает Пугод, и Модди ласково ведет по его волосам, будто бы извиняясь.       — Я вернусь ночью.       Пугод отмахивается. Если Модди еще раз перенесет этот «акт издевательств» как однажды сказал их общий друг, Пугод... как минимум расстроится. Это в любом случае — не потребность — по крайней мере, на данный отрезок времени — терпимая. Он потерпит еще немного. Но не больше.       — Точно не заедешь? — переспрашивает Пугод, все-таки надеясь увидеть партнера в казино.       — Не заеду, — мотает головой Модди, поправляя пиджак, — я вызову тебе такси, когда соберешься домой.       Пугод не отвечает. Только коротко, огладив чужие кудрявые волосы, целует в губы. Они прощаются. Модди уходит не запирая дверь, а Пугод допивает уже остывший кофе.       Модди занимался тем, чем занимался всю жизнь — преступлениями. И Пугод до сих пор не в курсе их содержания. Просто... не в курсе. Не знает. Не предполагает. И не хочет (он закрывает глаза и считает до тридцати, когда думает, что Модди убивал). Единственная часть, в которую он оказался посвящен — игорный бизнес, а точнее относительно скромное казино, принадлежащее его другу. В этот аспект, Модди его привел за руку. Он сказал однажды, что Пугоду идет эстетика казино, и он бы в нее вписался. Пугод посмеялся, посмеялся, а потом побывал в настоящем казино (сразу после того как успешно выиграл дело о мошенничестве). Казино поражало своей вычурностью — шикарные крупные люстры, дорогой выдержанный алкоголь, дилеры одетые в костюмы дороже некоторых посетителей. Это... красиво. Пугоду по нраву. И он подсаживается. Правда немного с другой стороны.       — Давно не виделись, — приветствует его вошедший, когда Пугод надевает белоснежные дилерские перчатки, стоя перед зеркалом в комнате для персонала.       Пугод оборачивается на вошедшего, хмыкает, ответно здоровается, и возвращается к зеркалу, чтобы поправить яркую «бабочку» на шее.       Вошедший — тот самый друг Модди, с которым Пугода и познакомили как с владельцем казино. Пугод мало, что о нем знал — его, впрочем, и не посвящали, но общался вполне охотно, часто, и порой чаще, чем Модди со своим же другом.       «Жираф — первоклассный пиздабол». По крайней мере, это было первое, что услышал Пугод о нем. Да, от Модди — Модди часто так отзывался о Жирафе. Конечно в шутку, но иногда Пугоду казалось, что Модди слишком жесток (все рассыпалось, когда он увидел их взаимодействие: взаимные тупые шутки и приколы делали свое дело). А еще Жираф не только пиздабол, но и искусный манипулятор, интриган и симпатичный парень. Так додумал сам Пугод (он считал его симпатичным, но только внешне, характер — нет, спасибо). Это все делает его клишированым владельцем казино. Знаете, этакий харизматичный симпатяга при хороших деньгах, который появляется только на одну серию. Жираф был именно такой — появлялся на одну серию. Он бывал в казино реже Пугода, который, кстати, здесь на полставки и «по доброте, вообще-то, блять, душевной». Появлялся редко, пробовал новый привезенный алкоголь, раздавал администраторам поручения (в основном странные, на подобии: замените правую ножку стула за столиком номер три, она меченая). Его, впрочем, слушали, неохотно, но те кто работают дольше, знали: слушать стоит. И нет, не потому что Жираф водится с мафиози местного разлива, а потому что в нужные моменты был действительно умен и находчив. Он знал, когда и где нужно появиться, как красиво спиздеть, и как переиграть саму судьбу.       — Я выиграл его один раз, кстати, — сказал как-то Модди, когда они втроем засели в баре напротив казино.       — Я тебе поддался, потому что был пьян, — отвечал Жираф, делая глоток бренди вслед за Модди.       Пугоду оставалось только молчаливо слушать их глупые перепалки, попивая кока-колу.       Он даже не уверен на чем держится их дружба, но все становится яснее, когда Модди сам прямо говорит ему об этом.       — Он информатор, и знает все про всех, — пожимает плечами, проверяет такси в телефоне, и Пугод сильнее жмется к его боку — к вечеру похолодало неожиданно неприятно. И что ж, это хорошая причина для дружбы. Но Модди добавляет: «ну а еще он сказочный долбоеб».       И Пугод видит, как на лице Модди выскакивает короткая добродушная улыбка.       Ему с Жирафом явно весело и хорошо, Пугод рад, что у его соулмейта есть друзья, ибо сам Пугод был бесконечно одинок. У него только Модди, и пара знакомых, типа Жирафа.       И что же мы имеем по итогу?       У Жирафа есть деньги, связи, он умен, при том шутлив, симпатичен и Жираф — информатор. И он знает все про всех. Не последний персонаж явно.       — Как дела у Модди?       Пугод проверяет запонки на рубашке и после, последний раз взглянув в зеркало, поворачивается к Жирафу — на нем новенькая отглаженная рубашка кремового цвета, сигарета в зубах, и необычная заинтересованность во взгляде.       — Хотелось бы мне об этом знать, — выдыхает Пугод.       Модди слишком много времени в последнее время проводил вне их общей квартиры, и это самую малость расстраивало. Пугод помнил о его обещании, и как никогда теперь нуждался в Модди.       Жираф хмыкает и поджигает сигарету. Комнату сразу же наполняет отвратительный запах. Пугод снова морщится. Ненавидел сигареты, их запах и сам факт курения. Но курили все вокруг.       — Я прокляну тебя, если ты сдохнешь от рака легких, — кричал Пугод, когда Модди в очередной раз брался за сигарету.       Модди виновато поднимал руки, и уходил на балкон, оставляя злого соулмейта. Некрасиво с его стороны, но жажда никотина в крови зависимость физическая. Любовь подождет.       Жираф молчит необычайно долго, и Пугода трогает некоторое волнение, ибо, когда речь идет о Модди, он слишком чувствителен.       — Почему ты спросил об этом? — лоб в лоб, Пугоду легче быть честным. Все равно он не сумеет поиграть в игры, которые играет и Жираф и Модди. Он слишком наивен для них.       — Ну... — это «ну» из уст вечно уверенного Жирафа начинает звучать еще более пугающе для Пугода — в контексте есть Модди, «дела» и Пугод, блять, в душе не ебет, чем Модди занимается. А вот Жираф, вполне в курсе.       — Что «ну»?       — Я счел важным тебе сказать, что твой соулмейт по уши в проблемах, — беспристрастно выдает Жираф глядя на то, как меняется выражение лица Пугода.       Пугод нервно сглатывает и поджимает губы. Какого уровня должны быть проблемы, чтобы друзья сообщали об этом партнеру? Особенно когда Модди самолично не хотел эту тему задевать вот вообще никак.       — И какие у него... «проблемы»? — всякое желание выходить в люди пропало, но он уже застолбил себе работу на вечер.       — Лезет куда не надо: напоролся на некоторые — Жираф смакует слово «некоторые», явно иронизируя, — проблемы. Это длится не одну неделю, и даже не месяц. Я имею подозрения, что он не справляется.       Жираф по-птичьи наклоняет голову и смотрит на Пугода: долго, неотрывно, ожидая какой-то от него реакции — не со зла, а из чистого волнения и знаний о том, что Пугод не выбирал соулмейта, и не должен иметь дела с преступным миром, будучи «хорошим» — у него есть любящая семья, образование, возлюбленный и право на счастливую жизнь. То — о чем Жираф не мог и мечтать. И ему, вероятно, самую малость больно от мысли, что каждый его день может стать последним, только потому что его друг также не создан для счастливой жизни.       — Чем я могу помочь?       Пугод невероятно преданный, и Жираф даже завидует. Собственного соулмейта он проклял и посадил на пожизненное.       — В зале есть люди, которые имеют к Модди, так скажем, претензии. Я знаю, что ты прирожденный дипломат и по образованию юрист, — Пугод недоуменно переводит взгляд на него, а Жираф, завидя, добавляет, — ну а ещё неплохой манипулятор, упрямец и независимое в этой ситуации лицо.       Теперь было ближе к правде.       Волнение пропало, и Пугод теперь чувствует напряжение, но не парализующее, а наоборот, дарующее второе дыхание. У него есть прекрасная возможность внести лепту в их жизни.       — Только не говори, что ты для Модди соулмейт, — бросает Жираф напоследок.       Пугод и не собирался. Не дурак.

●

3

      В голове некоторый сумбур, когда Пугод возвращается домой. На часах почти полночь, Модди заказал ему такси, как и обещал.       В квартире было темно и холодно, окна остались открытыми. Пугод спешит их закрыть, как только снимает уличную обувь — по дому ходили босиком, изредка Модди в тапочках, Пугоду было в них неудобно. Закрывает окно только в спальне, оставляя на кухне открытым, и пишет Модди сообщение:

Вы      

приехал      

23:48      

      модди       Скоро буду       23:49

Вы      

будешь что-то на ужин?      

23:49      

      модди       Тебя)       23:49

Вы      

а из еды?      

23:50      

      модди       Что будет       23:50

Вы      

вчерашний рис       

23:50      

      модди       Пойдет       23:50       Пугод на всякий случай проверяет вчерашний рис, ибо не был уверен, что он вчерашний, а не недельной давности. У них у обоих были проблемы с тем, чтобы нормально питаться. Оба редко готовили в силу своей занятости, а доставка, кафе и рестораны порой надоедали. Пугод изредка тратил время в свои выходные чтобы попытаться что-то приготовить. Выходило, откровенно говоря, не очень, но Модди не жаловался, он любил домашнюю еду (он слишком рано остался без семьи, и домашняя еда до встречи с Пугодом была только пельменями, которые он готовил сам: точнее, закидывал в кастрюлю из пачки и варил). Пугоду же было несложно сделать своему соулмейту приятность. Даже если это подгоревшие пересоленные котлеты, недоваренный рис и кривые блинчики на просроченном молоке. Зато, в те самые пару раз, когда они навещали маму Пугода, их всегда кормили действительно вкусной домашней едой.       Рис оказывается вполне съедобным, Пугод даже приятно удивлен. Оставалось его только подогреть. Зажечь плиту, поставить небольшую кастрюлю на конфорку. Паралельно включает радио. Оно коротко шуршит, а после музыка спокойно раздается на всю комнату.       I'm gonna have the strangest night on Sunday...       Радио стало небольшой их общей привычкой. Оба любили музыку, и их вкусы были схожи. Сначала это прослушивание плейлиста (чаще Пугода, так как у него имелась подписка на музыкальный сервис) с одних наушников на свиданиеподобных мероприятиях. Потом это посиделки на чьей-нибудь квартире — у обоих были съемные, скромные. Сейчас это старенький радиоприемник — Пугоду нравились ретро штучки, а Модди не возражал. Теперь на их кухне стабильно звучит музыка.       ...gonna be a price to pay on Monday       Слышится поворот ключа в замке входной двери, ее открытие, недолгое копошение, звяканье ключей — ключи по обычаю вешались на специальный крючок рядом, снова копошение, шуршание одежды, и в дверном проеме кухни появляется Модди.       Little closer, close enough, I'm a loser, loosen up       — Привет, — здоровается Модди, и его губы трогает улыбка.       — Я грею рис, — отвечает Пугод.       — Я думал на ужин всё-таки ты, — хмыкает Модди и подходит ближе, чтобы притянуть к себе для короткого поцелуя в щеку.       Пугод морщится — от Модди пахло сигаретами, ночным воздухом и почти выветрившимся парфюмом. А еще у него колючая борода.       Will I be so in love? Gettin' closer, close enough       — Хочешь исполнить обещание?       — Да, Пугод, — он отстраняется, и дергает галстук вниз — на его лице отражается истинное блаженство, когда шею больше ничего не сдавливает.       — Сейчас? — Модди кивает, и Пугод улавливает тонкое напряжение сквозящее от него, — я даже не подготовлен...       — Придумаю что-нибудь, — Модди ставит руки по обе стороны от Пугода, зажимая тем самым у столешницы.       Need to clear my mind       Кажется, здесь уже стоит остановиться и дать достаточно большое пояснение, чтобы в дальнейшем не быть голословным.       «Мне нравилась твоя беспомощность» — это были слова Модди, которые застряли у Пугода в голове надолго, заставив задуматься о многих интимных вещах касательно не только себя, но и своего партнера. «Мне нравилась твоя беспомощность» — а Пугоду нравилось быть беспомощным. Не сразу пришло понимание, а только потом, спустя еще несколько месяцев после того случая, после еще нескольких десятков актов (половых).       Необычайно серьезное выражение лица Модди, когда Пугод позволяет ему управлять собой. Модди ответственный, хладнокровный и властный. Но только когда Пугод разрешает. А Пугод разрешает. Чтобы еще раз увидеть то, как темнеет и тяжелеет чужой взгляд, стоит Пугоду послушно раздеться — по приказу, лечь — по приказу, и раздвинуть ноги — по приказу. Ему нравится то, с каким вниманием Модди следит за его действиями, как он пытается не выдать собственное возбуждение, и как хорошо и качественно он его потом доводит. Пугоду самому становится хорошо, до головокружения и помешательства хорошо, когда Модди приказывает ему (еще неуверенно) раздеться, лечь, раздвинуть ноги. И Пугод, опустив глаза, выполняет: собственный член истекает смазкой, когда он ложится — взгляд Модди — жадный и желающий, Пугод готов кончить только от этого.       — Тебе нравится доминировать надо мной? — спрашивает Пугод, в лоб, заставляя Модди оторваться от прочтения книги (он часто читал, когда находилась свободная минутка, и, вероятно, это был его способ сбежать из реальности, чтобы отдохнуть).       — Что? — Модди поднимает на него голову.       — Ну, — и Пугод мнется, краснеет. Он все еще не считал себя достаточно опытным в сфере сексуальных отношений, и теперь речь вовсе идет о чем-то совсем нестандартном — он сбит с толку, — тебе нравится доминировать надо мной, а мне подчиняться тебе, — выдает Пугод, рвано жестикулируя, что делает его речь еще более неловкой, — типа... я думал, что мы могли бы...       И Пугод благодарит всех богов, что его соулмейт не тупой, а весьма находчивый и при том инициативный — Пугоду не придется из кожи вон лезть, чтобы что-то ему объяснить максимально деликатно (для себя самого).       — Попробовать БДСМ? — спрашивает за Пугода Модди и откладывает книгу. Пугод спешно кивает, заливается краской еще больше. А Модди, сука такая, еще и усмехается, — я думал ты никогда не попросишь.       Пугод хмурится, складывает руки на груди. Что значит «я думал ты никогда не попросишь»? И хочет выдать громкое «смеешься надо мной?». Но Модди его прерывает:       — Ты поразительно послушный, Пугод.       Модди бесстыдно улыбается, а Пугод хочет провалиться сквозь землю, но берет себя в руки и отвечает колкостью на колкость.       — Тебя нельзя не слушаться, МоддиЧат, — теперь его очередь усмехаться. Модди это приходится по вкусу.       Пугод думал, что они быстро придут к соглашению и приступят сразу к практике, но Пугод, в силу отсутствия знаний в этой области, поспешил весьма, и когда Модди приглашает его на «долгий разговор», Пугод сначала пугается, думая, что Модди его бросит прямо сейчас (он не знает, почему он так подумал, учитывая, что за столько лет совместной жизни они поругались до хлопаний дверью и битой посуды от силы два раза), а потом, когда дело доходит до самого разговора, он скорее, впадает в сильный ступор.       — БДСМ предполагает, что мы обсудим все досконально, — поясняет Модди, приглашая его сесть на диван напротив себя.       На столе ещё закрытая бутылка вина, бокалы, закуска в виде сырной нарезки и едва слышимый радиоприемник, перенесенный с кухни в гостиную. Пугод едва различает слова в песне:       The liquor on your lips, the liquor on your lips,       The liquor on his lips I just can't resist       — То есть... ты просто хотел обсудить как мы будем трахаться? — уточняет Пугод, и его лицо выражает что-то среднее между злобой, удивлением и обидой, — я весь день волновался, не мог найти себе места, — он эмоционирует, отчасти — наигранно, — а ты... — он проглатывает слова, — я думал ты меня бросишь.       — Ты мой соулмейт, Пугод. Как я тебя брошу?       Возможно, Пугода это успокаивает, но скорее он переключается. Модди, правда, не соврал: это был действительно долгий разговор. Настолько долгий, что затянулся более чем на два часа, хотя приступили они к нему относительно рано — Пугод же в очередной раз сбил себе режим, организм «спасибо» не сказал. Но он не жалеет, очень многое для себя узнал. Конечно, это был скорее не диалог, а монолог Модди с короткими неловкими ответами Пугода.       Модди подошел к вопросу действительно с полной подготовкой, что казалось, они обсудили все на свете еще в первый час сией процессии, но Модди то и дело находил новые аспекты, о которых Пугод даже и не задумывался. И приходилось еще больше краснеть, теряться и примерять на себя, чтобы дать какой-то лаконичный ответ.       — Асфиксия? — Модди делает небольшой глоток вина из бокала, смотря на Пугода, который с пару секунд соображает, прежде чем выдать недоуменное:       — Что?       — Ну, — Пугод выпил меньше, но его развозило всегда сильнее с неопытности, и Модди самую малость смешно с того, какой его соулмейт под алкоголем по-милому глупый, — это удушение.       Короткое «а», выражающее понимание Пугода, и он, подумав — обычно это пустой взгляд куда-то в пол, отвечает:       — Звучит... интересно, — хмыкает, и откидывается на спинку дивана, мысленно примеряя на себя.       Модди, сжимающий его шею, и член Модди, вдалбливающийся внутрь. Он краснеет, что краской заливаются даже уши. Модди замечает, но никак не комментирует, и переходит к следующей практике.       Практики, впрочем, одна из немногих вещей, которую они обсудили. Большая часть времени ушла на стоп-сигналы, Пугод измучился думать стоп-слово, пытался заставить Модди придумать за него, но Модди отмахнулся тем, что использовать не ему.       — Да я забуду послезавтра уже, — повышал голос Пугод.       Слава богу, к решению пришли, взяв в качестве стоп-слова необычное «разноцвет». А в качестве визуального сигнала оттопыренные мизинец и безымянный пальцы левой руки. Правда они ни разу их не используют, но оно и к лучшему.       — Насколько жестким я могу быть?       — Насколько захочется, — отвечает Пугод, смотря на Модди, чтобы получить реакцию, но Модди не реагирует. Продолжает держать невозмутимое лицо.       — Прям насколько захочется?       Пугод кивает, подтверждая свои слова. Алкоголь в крови сделал свое дело. Скорее всего, в трезвом состоянии Пугод бы не согласился, думая, что это «слишком», не пытаясь себе признаться, что ему нравится сильно, грубо, быстро. Сейчас же он спокойно отвечает, параллельно представляя, что в качестве наказания за что-нибудь ему сделают больно (оба сошлись на том, что не против играть в контроль-подчинение и иметь какую-то систему наказаний — для Пугода).       — Что бы ты хотел? — спрашивает Модди, когда диалог подходит к логическому концу, — может, остались какие-то пожелания?       — Хочу принадлежать тебе, — и Пугод через стол наклоняется к Модди, бросая на него томный взгляд — теперь он порядком был пьян — его стоит отправить спать.       — Я придумаю что-нибудь, — обещает Модди, встает, и обойдя стол, берет Пугода под руки, чтобы уложить спать. Пугод неловко целует его в скулу и лопочет что-то про сыр, бокалы на столе и любовь к Модди.       Модди обещание выполняет, спустя только две недели после их первой сессии (это была короткая неловкая сессия, с парочкой приказов — обоим нужно было привыкнуть: Пугод не мог перестать смущаться, и из-за этого смеяться, Модди же более легко принял на себя новую роль).       — Что это? — спрашивает Пугод, отвлекаясь от готовки (он пытался сделать какие-нибудь крутые тосты), когда Модди вдруг подходит с небольшой коробочкой к нему, предлагая взять.       Пугод берет, и когда открывает на его лице застывает легкое удивление.       Красивый, явно новенький ошейник из кожи кремового цвета, с серебряной пряжкой, с идеально ровной контрастной стежкой, лежал в коробочке, обитой внутри синим бархатом.       — Ты говорил, что хотел бы принадлежать мне, — поясняет Модди, — пусть этот ошейник будет знаком твоей принадлежности.       Пугод примеряет ошейник: он идеально ложится на его шею, позволяя затянуть в три положения: до плотного прилегания, несильного удушения и свободно. Пугоду страшно подумать, сколько денег было потрачено на этот подарок, но он того явно стоил: и речь не только о качестве ошейника, но и то, какой эффект он теперь производил на них обоих. Что-то было в том, чтобы надевать ошейник только на сессии — теперь Пугоду не приходилось говорить, что он хочет прямо сейчас — Модди понимал, видя только украшение на шее Пугода.       А еще ошейник смотрелся безумно красиво и горячо — Модди любил шею Пугода, и Пугод любил, когда его шее уделяют внимание — это уязвимое место, и Пугод рад Модди доверять, беспрекословно оголяя ее, когда просят.       Позже Модди подарил ему брошь — череп, похожий на козлиный, крепкий, внушительного размера, но не тяжелый, не массивный — оставался симпатичной деталью, не перетягивал внимание. Брошь Пугод носил все время — тоже как знак принадлежности, но более повседневный. Пугод не против, зная насколько Модди собственник.       Пугод однажды надел ее на какое-то дело, и выиграл его. Модди посмеялся, считая забавным ношение «символа» даже на суды.       Постепенно практика БДСМ стала неотъемлемой частью их совместной жизни. Они уже знали, что хочет партнер, как хочет партнер, и оставалось только согласовывать время в их забитых графиках. Неловкость вовсе пропала, сессии стали более яркие и действительно начали походить на сессии, Пугод легче переходил в саб-спейс (ему было часто тяжело полностью отключить мозги и слепо подчиняться, так как он привык в повседневной жизни думать, и думать много, испытывая постоянное напряжение, ему было важно контролировать все, до чего он может дотянуться).       И теперь, я думаю, становится более ясно о каком обещании шла речь. Модди обещал Пугоду сессию, достаточно давно. И дело даже не в том, что Модди обещал, а в том, как сильно Пугоду нужна была сессия. Появилась некоторая закономерность за тем, что происходит в реальной жизни, и что Пугод потом просит у Модди. Пугод разбивает кружку (он даже не скажет об этом Модди) и говорит Модди, что хочет более грубо, он ругается с родителями, и просит Модди его унизить, Пугод проигрывает дело и хочет, чтобы его наказали. Модди выполняет, выполняет, потому что он точно такой же — Модди злится, когда что-то идет не так, не может получить желаемое, и становится легче, когда он перенимает ответственность за Пугода на себя, позволяя себе (конечно с разрешения Пугода) быть наконец грубым и даже жестоким (при том заставляя Пугода со стопроцентной вероятностью провалиться в саб-спейс, в котором он обязательно расплачется). Это немного, это странно, но это обоюдная потребность, которую ни один из них не пытается подавить и скрыть.       — Что ты хочешь? — спрашивает Модди, и Пугод, выключая конфорку на плите, вновь поворачивается к Модди, заглядывает в глаза и отвечает:       — Порку.       Модди молчаливо кивает. Ему не нужно знать, почему Пугод хочет именно ее, но Пугод и не скажет, что до сегодняшнего дня хотел вовсе другое.       Жираф дал ему хорошую наводку, Пугод, по крайней мере, знает, с чем имеет дело, но ощущение, что он лезет туда, куда не нужно, пожирает его весь вечер. Он чувствует некоторую вину за то, что даже не говорит об этом Модди (ему запретили об этом говорить), но и вместе с тем понимает — не нужно, Модди не должен знать. Хотелось... расплакаться.       Пугод надевает ошейник — затягивает туже, чем обычно, пока Модди ест только что разогретый рис — Пугод отказывается, живот скручивало волнение. Он садится на колени на пол — в спальне был постелен ковер, и опускает голову, ожидая, когда придет Модди. Закрывает глаза и пытается абстрагироваться от происходящего, чтобы оставить только ощущения и следующие за ощущениями эмоции.       Модди заходит в комнату минут через пятнадцать, и Пугод не смеет поднять на него голову, послушно ожидая, когда ему прикажут.       Модди останавливается рядом, смотрит с пару секунд, а после коротко произносит:       — Разденься, вместе с бельем, — и его голос ниже на несколько тонов. Принципиальная разница между обычным Модди, его соулмейтом, и Модди домом.       Пугод встает на ноги, все также смотрит в пол и, за секунд тридцать, полностью раздевается: домашняя моддичатовская футболка (Пугод таскал его вещи), шорты, нижнее белье и носки — все отбрасывает в сторону, и закончив, складывает руки за спиной.       — Умница, — хвалит его Модди, — теперь на кровать в коленно-локтевую, голову на подушку, ноги немного раздвинуть.       Пугод выполняет: встает на кровать коленями, опускается, складывает руки под подушку, укладывая на нее голову, и чуть раздвигает ноги. Теперь у Модди красивый ракурс, и Пугод чувствует как он смотрит. Собственный член от этого напрягается.       Звякает пряжка ремня — Модди вытаскивает ремень из шлевок, и после произносит:       — Десять ударов, вскрик — плюс еще один, дергаешься — плюс два.       Пугод жмурится, сильнее тычась носом в подушку. Это было уже несложно, он привык. Тяжело было первый раз, когда он получал менее десяти ударов, но с непривычки вскрикивал, дергался, получая каждый раз по еще несколько. В конце концов счет пошел на тридцать, и Пугод со слишком огромным усилием заставлял себя быть тихим, хотя было уже невыносимо больно — он обрыдался как в последний раз, на ягодицах и бедрах остались кровоподтеки, держаться было выше его сил. И когда Модди нанес последний удар, который Пугод вытерпел, его похвалили и довели до оргазма парой движений по члену. После процессии сидеть было больно еще около недели, и Пугод то и дело снова погружался в саб-спейс вне сессии. Слишком сильное воздействие сделало свое дело — боль была ощутимой и продолжительной.       Сейчас Модди предупредительно проводит ремнем по ягодицам, Пугод вздрагивает и сильнее жмурится, зная, что затем последует удар. И удар следует — несильный, терпимый, кожу коротко обжигает.       Следующий — второй удар, Пугод рефлекторно вжимает лицо в подушку сильнее, пряча глаза.       Модди медлит, с пару секунд. Пугод чувствует, как его рассматривают — на ягодицах, наверняка, сразу же остались яркие краснеющие следы от ремня — Модди любил следы: очередное доказательство того, что Пугод принадлежит только ему.       Снова удар, третий.       За ним сразу же четвертый, неожиданный, и сердце Пугода сбивается с привычного ритма. Он стискивает пальцами ткань под подушкой. Получает пятый удар — кожу теперь ощутимо жгло, Пугод чувствовал, как покалывающая боль распространялась от мест удара.       Шестой удар, и хочет дернуться, случайно, по инерции, но выдерживает, остается на месте, получает седьмой удар, и седьмой более болезненный, чем все предыдущие: кожа уже изранена — горела от воздействия.       Ремень Модди тяжелый, его кожа плотная хлесткая и крепкая. В руках Модди удары ремнем точные, сильные и болезненные.       Пугод дергается на восьмой, когда Модди бьет чуть ниже, попадая по мошонке.       — Плюс два, — бросает Модди, замечая движение, и сразу исполняет наказание.       Два быстрых удара. Из глаз Пугода брызгают слезы, и он вцепляется зубами в наволочку на подушке. От нее пахло стиральным порошком и одеколоном Модди.       Следует девятый удар, он задерживает дыхание перед ним и выдыхает, когда ремень ложится на кожу очередной красной полосой. Десятый — снова задерживает дыхание, и выдыхает, получая его. В подушку уже впитались слезы. Чувствует как дрожь пронимает его.       Модди опускает ремень на кровать, но не отдает приказа о том, что Пугод может двигаться. Вместо этого проходит к прикроватной тумбочке, и, открыв ее, достает чистые перчатки — обычные тонкие медицинские перчатки белого цвета и лубрикант — Пугод замечает это краем глаза.       — Раздвинь ноги, — бросает Модди, когда встает по правую сторону от него. Одна нога оказывается на кровати коленом для удобства.       Пугод выполняет, расставляет ноги шире, понимая, что Модди будет делать — внизу потянуло от превкушения, несмотря на все еще сильную боль на ягодицах.       Модди надевает перчатки — быстро, ловко, он использовал их практически всегда (он слишком заботился о том, чтобы все было чисто). Выдавливает на пальцы немного смазки, и, положив руку на ягодицы Пугода, проводит средним пальцем между. Пугод вздрагивает от контраста горячей от недавнего воздействия кожи с прохладой лубриканта и перчаток.       Модди аккуратно размазывает его вокруг входа, после проникая одним пальцем внутрь, и Пугод замирает. Мышцы легко поддаются, что Модди, не особо церемонясь, добавляет второй палец. Оба туго, но легко от большого количества смазки проскальзывают внутрь, и Модди, кажется не желая его сегодня мучить, давит пальцами на простату — Пугод жмурится, стискивает челюсть, чтобы не заскулить.       — Ни звука, — напоминает Модди и потирает внутри слишком настойчиво, что Пугод, не в силах выносить такое воздействие, снова чувствует как на глаза наворачиваются слезы, а сердце бьется слишком быстро, что казалось сломает ребра.       Модди не пытается остановиться и продолжает монотонно, в том же темпе, отчего Пугод уже чувствует, что вот-вот кончит, и Модди останавливается — замедляется — только когда лицо Пугода искажается удовольствием. Он останавливается, и даже приказ не удерживает Пугода от того, чтобы податься назад, насадиться сильнее.       Модди вытаскивает из него пальцы и встает с кровати, смотря, как Пугода ломает — он не заканчивает, и это ощущается как пытка. Модди садистически ухмыляется, и Пугод снова в беспамятстве дергается, сжимает ноги и открыв глаза слепо смотрит на Модди. Модди завидев его взгляд, отдает приказ:       — На спину, ноги обхвати под коленями и прижми к груди.       Пугод переворачивается, берет ноги под коленями и прижимает к себе, насколько ему позволяла физическая подготовка.       Взгляд Модди тяжелый, томный, и он выглядит го́лодно, смотря на то, как унизительно теперь выглядит его партнер. Лицо Пугода красное от слез, а взгляд мокрый, жалкий и он готов сейчас на все, чтобы кончить.       — Умоляй, — бросает Модди. И Пугод сразу срывается в громкие несдержанные мольбы.       — Пожалуйста, пожалуйста, — его голос дрожит.       — «Пожалуйста» что? — Модди откровенно издевается, это была сладкая часть игры.       — Дай мне кончить, пожалуйста, пожалуйста, умоляю, я... — он всхлипывает, — я очень хочу, пожалуйста...       — А что я получу взамен?       — Я... — его голос очень сильно дрожит, Модди понимает, что нужно заканчивать, — что угодно, — его нос забивается от соплей из-за слез, — я сделаю что угодно.       — Оставлю эту возможность на потом, — отвечает Модди, наклоняясь над лицом Пугода. Он коротко улыбается, и Пугод смотрит на него бессмысленным, немного испуганным, но желающим взглядом.       Он снова приставляет пальцы ко входу, и, толкнувшись внутрь, совершает всего пару движений, после чего Пугод выгибается, вскрикивает и кончает себе на живот.       — Умница, — хвалит его Модди, даря ласковый поцелуй в лоб.       Теперь Пугоду нужно время придти в себя, и Модди, чтобы не мешать партнеру, удаляется в другую комнату, оставляя его одного.

●

4

      With her sweetened breath and her tongue so mean       Пугод захлопывает дверь такси, прежде попрощавшись с таксистом.       Сразу же раскрывает темный зонт — лил невероятно сильный дождь, и смотря под ноги, чтобы не наступить в лужу, выходит на тротуар, коротко оглядывая улицу, чтобы найти нужное здание. В наушниках тихо играла музыка.       She's the angel of small death and the codeine scene       Глаза выцепляют темное здание, по вывеске похожее на какой-то очень дорогой ресторан, и Пугод, подойдя к нему, достает телефон из кармана пальто, чтобы сверить название и заодно время.       15:30. Ресторан «La dépendance»       Приехал ровно ко времени.       With her straw-blonde hair, her arms hard and lean,       She's the angel of small death and the codeine scene       Пугод выдергивает наушники, отключает провод от телефона, нажимая в плеере «стоп», и кладет их в карман. Заходит под козырек ресторана, закрывает зонт, отряхивает от капель воды. Собравшись с мыслями, наконец заходит внутрь. Это было достаточно темное помещение, откровенно дорого выглядящее, людей не было, но к нему сразу же подходит красивая, очень опрятно выглядящая девушка. На ее груди аккуратный металлический бейдж с именем.       — Здравствуйте, мы закрыты, — говорит она мягким голосом, натягивая легкую улыбку — это была ее работа.       — У меня здесь встреча, с...       Он не успевает договорить, как лицо девушки приобретает понимающее выражение лица, и она, выдав «о», приглашает его снять пальто и поставить зонт сушиться. После его провожают вглубь зала.       Зал ресторана выполнен в темных тонах, но света было достаточно, чтобы не спотыкаться — окна большие, правда в одной лишь части зала.       Его встречают пятеро людей — хотя, встречают громко сказано — не в темной вычурной одежде по классике всех мафиозников, а вполне повседневной, но хорошо выглядящей — тоже явно дорогой. На него оборачиваются, и Пугоду становится некомфортно. Приложив немалые усилия, он выдает скомканное:       — Здравствуйте, — сглатывает, видя заинтересованные взгляды.       Но от него быстро отворачиваются, продолжая заниматься другими делами, будто он ничего не стоил, но один — мужчина с длинной бородой — все же бросает:       — Я думал, ты не придешь, — он хмыкает; что ж, Пугод не ошибся посчитав его за главного в прошлый раз, ещё при встрече в казино, — садись.       Он также просит своего... коллегу? освободить стул напротив него для Пугода. Пугод садится, закидывает ногу на ногу и пытается выглядеть достаточно уверенно, даже вальяжно, чтобы казаться ровней — ровней он далеко не был, как минимум по возможностям. У него из возможностей только молча соглашаться на поставленные ему условия, либо не соглашаться и делать это максимально деликатно — все же, это он напросился на сделку.       — Вы назначили встречу — я пришел, — отвечает Пугод, аккуратно складывая руки.       Слышится усмешка, и светловолосый, но крайне мрачный парень, в дурацких очках (он выглядел моложе всех) выдает крайне токсичное:       — Послушный мальчик, — даже не оторвавшись от телефона в руках.       Слышатся смешки на шутку, и Пугод стискивает зубы, чтобы не ответить колкостью в ответ — он уверен, его пристрелят нахуй, если он посмеет сказать лишнее — в подтверждение своим мыслям, он выцепляет глазами лежащий на столе небольшой пистолет.       — Я все же надеюсь на то, что мы сможем сотрудничать, — произносит Пугод, — у меня есть нужная сумма, и я смогу отдать ее в ближайшую неделю.       Бородатый мужчина делает глоток из стакана — Пугод не может разобрать, что это был за алкоголь, но пахло терпко.       После он ставит стакан обратно на стол, и откидывается на спинку диванчика, осматривая Пугода.       Пугод чувствует, как его взгляд к нему липнет и становится некомфортно.       — Думаю, — начинает он, причмокивает, — одними деньгами дело не ограничится.       — Что еще? — жестко спрашивает Пугод, и его привычный взгляд тяжелеет. Ему не нравилась ситуация, и то, как он трактовал чужие сигналы.       — А кем тебе Модди является? — вдруг интересуется рядом сидящий с ним высокий мужчина. У него худощавое телосложение — одежда сидела крайне хорошо, приятный голос и уставшее выражение лица.       — Друг, — голос Пугода дрогает, ему было тяжело врать, когда ситуация принимала серьезные обороты и от качества его вранья, возможно, зависели их жизни; он не мог сказать, что Модди ему соулмейт, иначе приблизит их смерть ещё быстрее, чем она была до, — очень близкий друг.       — Это многое меняет, — снова подает голос тот светловолосый, но мрачный, наконец отрываясь от своего телефона. Он поправляет очки, поднимая глаза на Пугода, и улыбается одними глазами, — думаю, мы даже сможем договориться.

***

      Когда Пугод выходит из ресторана дождь уже перестал лить. Оставил после себя приятную свежесть и огромные лужи на асфальте. Пугод глубоко вдыхает — в ресторане было душно из-за запаха сигарет и чужих духов. Заказывает такси в телефоне — ожидание до пяти минут —достает наушники, подключает, нажимает на экране «проигрыш».       Feeling more human and hooked on her flesh       Звук улицы заглушается, и Пугод на пару секунд прикрывает глаза, складывая руки в карманы пальто.       I lay my heart down with the rest at her feet       — Это многое меняет, думаю, мы сможем договориться.       — Меняет что? — спрашивает Пугод, достаточно твердо, что становится на секунду страшно, что это воспримут за грубость.       — Многое, — довольно улыбается светловолосый, и Пугод едва злится, получив такой бессмысленный ответ, — ты же саб, судя по следу от ошейника на твоей шее.       Он рефлекторно тянется к шее и бледнеет. Он не думал, что на шее останется виден след после вчерашней сессии. Он и не хотел, чтобы на шее оставался след от ошейника — не в его принципах было распространяться о личной жизни.       Все это конкретно сбивает его с толку, и пальцы Пугода трогает тремор — волнение. Чувствует, как ситуация хочет выйти из-под его контроля (и не то, чтобы он ее контролировал изначально).       Парень продолжает, не скрывая издевательской усмешки:       — Думаю, при таком раскладе, ты достаточно опытный в постели.       Fresh from the fields, all feeder and fertile       Пугод прибавляет музыку в наушниках, когда садится в такси.       Bloody and raw, but I swear it is sweet       Он обессиленно откидывает голову назад, и одними губами подпевает:       With her sweetened breath and her tongue so mean,       She's the angel of small death and the codeine scene       — Деньги и одна ночь с тобой: тогда можешь быть уверен, мы забудем о том кто такой «МоддиЧат» и что он сделал.       With her straw-blonde hair, her arms hard and lean       She's the angel of small death and the codeine scene.       По стеклу бегут дождевые капли. Пугод наблюдает за тем, как они стекают вниз и пропадают. Горло передавило, было тяжело дышать и еще неприятнее было думать, обдумывать, переваривать сотый раз собственное решение. Даже если... даже если так... Хотелось поскорее все закончить.

●

5

Вы      

я вернусь под утро, хочу поработать      

23:01      

      Пугод убирает телефон. Сердце уколола сильная обида за то, что он врет сейчас своему соулмейту, но Пугод не думает, что скажи он Модди: «хей, Модди, я собираюсь расплатиться с твоими долгами собой, чтобы мы были счастливы», не случится ничего более непоправимого (да их обоих сразу же пустят на фарш дворовым собакам, ибо Модди ринется мстить).       Телефон в кармане бзыкает, и Пугод едва находит в себе силы, чтобы снова его достать.       модди       Буду ждать       23:03       модди       <3       23:03       Пугод опускает взгляд, выключая телефон. Отвратительное чувство — он не может его игнорировать.       Даже музыку слушать не хотелось — она не заглушала, звучала в ушах бессмысленным красивым шумом, в котором Пугод не мог различить ни слова, ни мелодию. Наушники спутанным клубком покоились в кармане пиджака — Пугод перебирал их пальцами, смотря на улицу за стеклом отеля.       Знакомый голос над головой:       — И снова здравствуй, Пугод.       Пугод поднимает глаза: тот самый светловолосый, но крайней мрачный парень в очках. На нем все та же около повседневная одежда.       Он встает, оправляется, чтобы выглядеть более-менее презентабельно (никому не нужна была презентабельность его одежды, важно то, что внутри).       — Деньги и одна ночь с тобой: тогда можешь быть уверен, мы забудем о том кто такой «МоддиЧат» и что он сделал.       У Пугода перехватывает дыхание, и он загнанно, с нескрываемой злостью и отвращением в глазах, смотрит сначала на парня в очках, после на бородатого мужчину, который довольно улыбается.       Он открывает рот, чтобы дать свой отрицательный ответ, но слова застревают в горле.       Ему ставят условия, и ему нужно быть благодарным хотя бы за то, что его вообще слушают — Пугод уверен, что в их желаниях было убить Модди, а не получить деньги. И денег, даже суммой в два раза больше — для них будет недостаточно. Ему есть смысл подумать.       Всего одна ночь, сумма, которую он уже имеет (копил специально — это его деньги на черный день, а сейчас самый черный день, и добавкой кредит, который ему без проблем дали — имел хорошую стабильную работу). И они будут счастливы — наивное желание. Наивное недостижимое желание банального человеческого счастья; любить, быть любимым и не иметь финансовых проблем.       — Какие условия? — уточняет Пугод, — что именно вы хотите?       Слышатся снова смешки.       — Ты на одну ночь, согласный на все, что тебя попросят, — отвечает высокий парень, и теперь его немного грустное лицо тоже трогает улыбка. Пугоду самую малость странно осознавать, что он им был симпатичен — красавцем себя далеко не считал: слишком тяжелый взгляд, кривые зубы, волосы отливающее в рыжину на дневном свете — телосложением тоже нет: тощие руки, кривая спина, дерганые, совсем не элегантные движения.       — Найдем, чем тебя занять, — слышится еще один мягкий голос — парень в аккуратном классическом костюме с темными глазами.       Пугод поджимает губы и опускает глаза.       — Проходи, — перед ним открывают дверь, — и иди сразу в спальню.       Отель — недалеко от казино, где Пугод подрабатывал — заранее снятый номер — на одну только ночь. Пугод приехал сюда, чтобы исполнить вторую часть договора, деньги уже были переданы. Модди об этом, конечно же, не знает.       Его встречают в комнате все те же люди — правда не было только пятого, но так даже проще. Пугод, переступив порог, чувствует как на него оборачиваются. На него смотрят, долго, теперь неотрывно, и он ощущает себя куском мяса, брошенным волкам на растерзание — возможно, так оно и было.       Светловолосый заходит за ним, и сразу закрывает дверь — замок поворачивается — Пугод испуганно косится на него.       — Чтобы не было искушения сбежать, — поясняет тот и проходит мимо него.       — И не собирался, — отвечает Пугод, старательно игнорируя взгляды.       — Доставай все из карманов и раздевайся, хочу убедиться что при тебе нет оружия.       Пугод исполняет — достает из карманов пиджака спутанные наушники, телефон (на беззвучном) и мятую салфетку. Из карманов брюк только ключи. Кладет на тумбочку — ему машут рукой на нее, а после, осмотрев всех присутствующих, опускает глаза в пол — по привычке, и дергает галстук вниз.       Снимает галстук, пиджак, расстегивает рубашку, тянется, чтобы снять обувь — переступает ее, холодный пол трогает кожу через носки, щелкает пряжка ремня, стягивает с себя брюки, бросает на пол, затем снимает рубашку — кожа покрывается мурашками, снимает носки и только потом стягивает нижнее белье. Одежда остается бесформенной кучей лежать на полу. Пугод складывает руки за спину, также не смея поднять глаза.       Чувствует, как чужие взгляды теперь выражают не только голод, но и удовольствие, удовлетворение его послушностью, что становится омерзительно.       Он был бы рад иметь при себе оружие, но у него его нет, стрелять он не умеет, да и один в четыре не выиграет.       — Надень.       Пугод рад был бы иметь оружие.       Перед лицом возникает широкий черный кожаный ошейник с металлическим кольцом с одной стороны и пряжкой с другой.       Пугод поднимает глаза.       — Нет.       Такой ответ светловолосого не устраивает, и он, мягким вкрадчивым голосом поясняет, еще раз:       — Ты выполняешь все, что тебя попросят, даже если тебя попросят перерезать себе вены.       — Ошейник — знак принадлежности, я вам не... — поясняет Пугод, но его прерывают.       — Ровно до шести утра, ты наш, — Пугод видит, как в чужом взгляде мелькает короткая злость, — надевай ошейник и будь послушным.       Ему приходится подчиниться, и он перенимает ошейник из чужих рук. Он плотно ложится на шею, более широкий, менее мягкий, чем его. Застегивает на самую дальнюю прорезь, чтобы не давило на кадык слишком сильно. Закончив, он снова опускает руки и заводит их за спину.       — Можешь когда хочешь, — произносит светловолосый, а после щелкает перед лицом Пугода, чтобы тот снова посмотрел. Пугод глаза поднимает, робко — по привычке, — а теперь запоминай: можешь плакать, но не кричать, сопротивляться, но не бить в ответ (хотя вряд ли ты сможешь), в твоих интересах сделать так, чтобы нам понравилось, будь учтив и вежлив.       Пугод кивает, стискивает челюсть и хочет зажмуриться, но терпит, достаточно долго, и все же, не выдержав, произносит:       — Не заплачу.       Светловолосый хмыкает.       И ему прилетает пощечина, что голову от неожиданности мотает в сторону, Пугод почти теряет равновесие. Его берут за волосы:       — Тогда терпи сколько влезет, — злобно шепчет парень, приблизившись к его лицу, — я люблю делать больно, а тебя мне не жалко.       Он отпускает волосы, брезгливо отталкивая Пугода от себя, после оправляя свою одежду и съехавшие с носа очки.       Пугод выпрямляется. Злость съедала его сердце, гордость трещала по швам — давала о себе знать.       Это не Модди — его желания не будут слушать. Это не Модди — с ним не будут церемониться. Это не Модди — Пугод не имеет никакого контроля над происходящим. И ситуация все больше начинает казаться ему изнасилованием, а не добровольным согласием — договором, при котором обе стороны получают какую-то выгоду. Пугод чувствует, что что-то внутри ломается. Ломается, когда ему приходится заниматься сексом с кем-то другим, а не Модди. Он сам сюда пришел, и сам согласился, позволил увести и командовать собой — это его решение. Но когда ему надевают на руки наручники и ставят на колени — ему становится очень страшно и до тошноты омерзительно. Пытается скрыть отвращение, но отвращение замечают — и кому-то нравится, что Пугоду плохо, а кто-то наоборот просит его сделать довольное лицо и «пытаться получать удовольствие». Пугод его не получает, даже когда его член трогают — без особого желания сделать приятно — из чистого любопытства «встанет ли». Не встанет, даже рефлекторно, ему не пятнадцать лет.       Ему неприятно, когда его придавливают к кровати, когда дышат на ухо — тяжело, слишком слышно, Модди выдыхал всегда медленнее и тише — его дыхание было приятным. Ему неприятно, когда его пытаются поцеловать в губы, берут за лицо крупной рукой, и Пугод отворачивается — поцелуй смазывается проходит по щеке и мочке уха. И попытки в нежности заканчиваются — видимо это все было нелепой прелюдией — для галочки, ибо потом его ноги берут под коленями, разводят и придавливают к кровати — Пугод скулит, мышцы потянуло, он не был готов к акробатике. В анус тычется толстый член — никто не соизволил даже надеть презерватив и использовать смазку — Пугод просит сам, но его просьбу называют писком и игнорируют. Пугод злится, злость сменяется болью и страхом. Его трахают — неожиданно слишком больно, что тело покрывается жаром. Но его также быстро отпускают, как и ебали — быстро, почти скорострельно — кончили внутрь, и Пугод хочет зажать себе рот руками, чтобы не блевануть — дергает руками, но они уже давно прикованы к кровати вторыми наручниками.       Ему не дают передышки — теперь презерватив надевают, но это пытка — именно пытка, ибо член этого высокого парня (с какими-то желто-зелеными глазами — Пугод успел на него посмотреть) был слишком длинным, видимо пропорционально росту и размеру обуви — он сильно выше Пугода. Было также больно, только теперь не из-за давления, а из-за того, что его пытались трахать на всю длину — головка проезжалась по всей прямой кишке, что Пугоду казалось, его протыкают, прикосновение к нежным стенкам настолько глубоко приносило слишком сильные мучения — он думал, что расплачется, но при всем желании, не получилось, он жмурился, абстрагировался и душой хотел покинуть тело. Думал о Модди, проигрывал в голове музыку, и просто считал про себя ебаных козлов, но реальность била по барабанным перепонкам с завидной силой, и абстрагироваться не получалось. Пугод думал, что справится — Модди много что с ним делал, но в том, что делал Модди и эти четверо ощущалась принципиальная разница. Им нужно было только его тело, его эмоции и реакции, которые он жадно не отдавал — обещал: не заплачет, он и так уже испуган, и ему достаточно больно, больше не нужно.       Процессия превращается в мучения, когда его дотрахивает парень с темными глазками — у него был маленький член, но его сразу после сменяет светловолосый, и его лицо выражает настоящую кровожадность — Пугод знает о том, что такое насилие, он часто сталкивался с актами насилия, он знает, что такое жестокость, даже если наигранная, но когда он видит насилие лицом к лицу, когда чувствует его на себе — все ощущается совершенно иначе.       Его переворачивают на живот, наручники чуть перекручиваются, и вдавливают лицом в подушку — не церемонятся, снова дерут без смазки — спасибо, блять, что надели контрацепцию. А потом он слышит характерный щелчок, член изнутри вытаскивают до головки, и его затылка касается что-то прохладное, очень твердое и... страшное.       — Двигайся сам, — приказывают ему, и Пугод понимает, что ему в затылок упирается дуло пистолета — заряженного — щелчок: возведенный курок.       Сердце замирает, он, кажется, испуган настолько, что тело парализует, и ему говорят снова:       — Сам, иначе выстрелю.       И Пугод подчиняется.       Модди, ему страшно за Модди.       У него нет варианта отказаться.       Двигается самостоятельно, неловко из-за положения — неудобно, не мог двигаться быстро. Мозг как будто отключился и единственной мыслью стала: выжить, выжить, выжить. Слепое инстинктивное желание жить — ничего больше.       Его дотрахивают, в конце пистолет убирают. Переворачивают на спину, и Пугод смотрит на светловолосого сквозь пелену — не было никаких сил.       Ад на этом не заканчивается. Даже близко. Его трахают снова, сначала просто, а потом в него пытаются вставить два члена, и здесь Пугод кричит, срываясь на какие-то жалостливые ноты — рот затыкают небольшим полотенцем из ванной, и у них почти получается — все тело покрывается по́том, Пугоду страшно, что его порвут, и он дергается в попытке избежать проникновения. Его не рвут — оставляют в покое — только после того, как не получается протолкнуть второй член внутрь дальше чем на головку.       Потом полотенце во рту заменяется чужим членом — того огромного мужчины, и Пугоду, откровенно, настолько мерзко, что он непосильным трудом сдерживает рвотный позыв — правда, его все равно выворачивает, когда ему кончают в рот. Это только желчь и чужая сперма — Пугод никогда не ел перед сексом.       Высокому парню, кажется, становится его жалко, и он вытирает Пугоду рот влажными салфетками. Пугод напоминает уличного озлобленного кота — это говорит ему парень, заботливо убирая волосы за ухо. У Пугода из возможностей только позволить за собой поухаживать и смотреть из-под челки.       Наручники отстегивают, ему дают наконец сесть, и Пугод садится, сводит ноги и опускает голову, чтобы спрятаться за волосами, тело дрожало, чувствовал, как неприятно были растянуты мышцы, чувствовал уже застывшее семя где-то глубоко внутри себя.       — Сколько время? — он откровенно хрипит, и становится малость страшно от своего же голоса — настолько сильно он был сейчас разбит.       — Почти пять утра, — отвечает светловолосый, — ещё час, Пугод.       Черноглазый парень уходит, и за ним тот огромный мужчина. Пугод не уверен, что с ним будут еще что-то делать, учитывая, что его уже без пяти минут отпустили. Их остается всего двое, и оба закуривают прямо в комнате — срать они хотели на требования отеля. Пугод морщится от едкого дыма, проникающего в легкие, и дрожит, когда к нему подходит светловолосый. В его руках догорает сигарета. Он смотрит с пару секунд, прежде, чем снова берет Пугода за волосы, тянет на себя, и...       И Пугод едва успевает схватить его за руку — бычок в опасной близости от его кожи на плече.       — Нет, — хрипит Пугод, — никаких увечий, — его голос дрогает.       Светловолосый останавливается, смотрит, сверху-вниз, и его лицо выражает презрение и недовольство. Он выдергивает свою руку из рук Пугода — точнее пытается, но Пугод хватается снова, и тогда его волосы стискивают сильнее, голову больно дергают, а рука с сигаретой приближается к его лицу.       На щеки легко опадает пепел, и Пугод жмурится, чтобы не попало в глаза.       — Отстань от парня, ей богу, — слышится голос того высокого со странными глазами, и Пугод молит всех богов, чтобы его отпустили — он не сможет объяснить Модди ожог от сигареты на лице.       Его отпускают. Точнее, снова дергают за волосы, заставляя упасть на пол. Пару волос по ощущениям выдергивают, и Пугод обессиленно валится на колени, стукаясь ими слишком сильно. Светловолосый тушит сигарету о пепельницу и возвращается к нему. Наклоняет голову, рассматривая Пугода заинтересованно, и Пугод поднимает голову, смотря на собеседника в ответ. Светловолосый ухмыляется, а высокий парень, сидящий где-то все это время по-отдаль, напрягается.       — Ты же Модди не друг, — начинает светловолосый, — уж слишком сильно ты хочешь его спасти, — он ухмыляется, и Пугод, не подав виду, отвечает:       — Я ему друг, я просто, — он срывается, прокашливается, — просто хочу, чтобы он был свободен. Разве друзья не желают счастья своим друзьям?       Светловолосый мотает головой, усмехаясь.       — Твое рвение его спасти — это рвение спасти себя в первую очередь, — он опускается на колени, чтобы было удобнее смотреть, — ты слишком смело и отчаянно согласился заплатить собой, любой другой бы на твоем месте давно уже разорвал отношения с Модди, а ты... ты не можешь.       У Пугода тяжелеет взгляд.       — Я выполнил свою часть долга, — на часах ровно шесть ноль ноль.       Пугод встает, выпрямляется, и расстегивает ошейник, передавая его светловолосому. Он сразу же направляется к куче своей одежды, чтобы скорее одеться — правда больше всего сейчас ему хотелось в душ и поесть — он чувствовал себя максимально грязным и опустошенным.       — Знаешь, — произносит светловолосый, когда Пугод уже полностью в одежде, — я передумал.       Пугод оборачивается на него, затягивая на шее галстук.       — Что? — на его лице рисуется недоумение и искренняя злоба.       — Сумма в два раза больше той, что ты уже заплатил, Пугод — теперь я...       — Я выполнил свою часть договора, ты обещал отстать от Модди, — срывается почти на крик Пугод, и он подходит ближе на каком-то диком бесстрашии, — ты не имеешь права ставить новые условия.       — Еще как имею, — отвечает светловолосый так же на повышенных тонах, подходя к Пугоду практически впритык, — в отличии от тебя, у меня есть власть и деньги, а ты можешь только смиренно соглашаться на условия, которые тебе диктуют, чтобы не сдохнуть послезавтра в первой же канаве.       Пугод едва сдерживает себя от того, чтобы нагрубить еще сильнее и плюнуть ему в лицо. Он понимает, что находится в неравных положениях — он слабее, и действительно может только соглашаться на чужие условия, если хочет сохранить свою жизнь и жизнь Модди.       — Что ты хочешь? — спрашивает Пугод, и его голос напоминает сталь.       — Деньги — мусор, — он ухмыляется, — а ты очень хорошенький, Пугод, особенно с раздвинутыми...       Пугод не дает ему договорить, и несдержанно отвешивает пощечину.       Слышит позади смешок высокого парня.       Выходит достаточно сильно, что со светловолосого практически слетают очки. Он фыркает, секундно медлит и после поправляет очки, снова смотрит на Пугода. Его взгляд тяжелеет и темнеет от затмевающей разум злости. Наверное, обидно, когда тебя бьет тот, кого трахали по кругу еще час назад.       — Я сказал: я выполнил условия договора, и не собираюсь выполнять новые. Договор — есть договор, — вкрадчиво поясняет Пугод, — я не собираюсь прыгать под чью-то дудку.       — Тогда откладывай на похороны, — неслышно шипит светловолосый, утирая кровь из-под носа — Пугод умудрился его разбить.       Но Пугод чувствует как удовлетворение растекается по телу. Он не жалеет, что позволил себе ударить его.       — Не лезьте ни ко мне, ни к Модди, если в вас есть хоть какая-то честь, обещание есть обещание, мы договорились на таких условиях, — произносит Пугод и застегивает пиджак, бросая взгляд на высокого парня — он был хорошим — позаботился о нем, но Пугод ненавидит его точно также, и может чуточку больше, чем остальных — боль от секса отзывалась в нем фантомным воспоминанием, — приятно было иметь с вами дело, ребята, — на лицо непроизвольно лезет улыбка — ненормальная, — всего хорошего.       И, махнув напоследок рукой, удаляется из комнаты.       В наушниках ничего не играет, когда он ждет такси — проходит квартал, чтобы заказать из другого места — конспирация — и садится в автомобиль с такой же тишиной в наушниках. Не было желания нажать «проигрыш». В голове роились неясные мысли. Ему казалось, он сходит с ума. На теле будто бы остались отпечатки чужих рук.

●

6

      Пугод возвращается домой, когда время близится к семи утра. Проходит внутрь квартиры неслышно, в первую очередь заглядывает в спальню — Модди спал. По привычке — широко, вальяжно, развалившись на обе половины постели. Одеяло съехало, оголило спину — Пугод бегло осматривает старые шрамы на ней. Убеждается, что Модди спит крепко, проходит до шкафа с одеждой, чтобы взять свою домашнюю и чистое белье. Удаляется, прикрыв за собой дверь.       Когда его голого тела касается теплая, даже горячая вода, Пугод по-настоящему наконец расслабляется. Он оседает на колени — в ногах теперь была боль — монотонная, не сильная, но ощутимая, чтобы не мочь стоять. Вода льется на голову, течет по лицу, плечам, по спине, ногам, и Пугод визуализирует, чувствует, как с него постепенно уходит грязь — чужие прикосновения, взгляды...       Он тщательно моется с мочалкой, почти до крови стирая верхний тонкий слой кожи. Также тщательно моет волосы: лезут неестественно крупные клочки. Пугод испуганно сглатывает, понимая, что его все же повредили — несильно, незаметно.       Закончив, вытирается, и тратит около десяти минут, вертясь перед зеркалом, чтобы осмотреть тело на наличие других повреждений и следов — ему страшно, что Модди может что-то заметить, тем более — узнать.       Под глазами залегли тени. Не спал практически двадцать четыре часа, имел привычку вставать рано. На руках остались незаметные царапины от наручников.       Осмотрев себя, одевается — натягивает белье, шорты и старую футболку Модди. Ещё раз умывает лицо, чистит зубы, полощет рот, и еще раз умывает лицо. В голову вдруг лезет воспоминание о чужом огромном члене у него во рту и семени глубоко в горле — срабатывает рвотный позыв, и зажав рот рукой, склоняется над раковиной, но терпит, терпит, позыв проходит. В конце концов, отдышавшись, просто сплевывает свою же слюну. Полощет рот еще раз. Дотошность Модди до чистоты стала ему вдруг родной.       Возвращается в спальню, когда по комнате уже ползет полоса света. Шторы не закрывает. Отодвигает одеяло со своей половины, руку Модди и пролезает в постель. Шорты задираются, мешают и, попытавшись улечься с ними, в конце концов плюет на это, сдергивает и бросает куда-то на пол, высунув руку из-под одеяла. Так намного лучше.       Прижимается к Модди, утыкается носом в его спину, свернувшись калачиком, закрывает глаза, и держит их закрытыми вымученно, долго. Модди ворочается, и Пугоду приходится отодвинуться, чтобы его не раздавили. Модди ложится на спину, и Пугод берет его руку за запястье в свои, прижимая к себе ближе. Модди был теплый, его руки горячие, приятные и такие родные. Пугод жмется ближе, и становится спокойнее. Намного спокойнее, что он позволяет себе наконец уснуть.       Ему снится что-то светлое, отдаленно напоминающие море. Сияет солнце, ярко блестит вода, Пугод фантомно чувствует запах морской воды. Вдыхает полной грудью, и ощущает под ногами песок. Зарывается в него пальцами ног. Солнце греет его голову. Слышит голос Модди — не может разобрать его слова. Макушки касаются, гладят. Он разлепляет глаза лишь на пару секунд, поворачивается на другой бок, тянет на себя одеяло. И все наваждение уходит. Ему снится комната отеля, неясные, но темные злобные лица. Его снова прижимают к кровати, раздевают, раздвигают ноги, и Пугод ощущает сильный страх. Чья-то рука ложится на шею, сдавливает, и его трахают, снова — он не чувствует, ничего, но ему страшно, и на глаза наворачиваются слезы. Он видит нож перед лицом, и как его ранят, ненастоящую кровь, ненастоящую боль, ненастоящую смерть...       Раздается громкий звук. Он испуганно открывает глаза — сердце быстро билось. Он поднимает голову, озирается по сторонам, смотрит на электронные часы напротив кровати.       10:50       На кухне слышится копошение. Он роняет голову обратно на подушки, выдыхает и поворачивает голову к окнам, выходящим на лоджию. Часть комнаты освещало утреннее солнце. А еще было холодно. Окно на распашку. Пугод цыкает. Сон сняло рукой. И, как по заказу, в комнату заходит Модди.       — Я тебе говорил закрывать окна, — хрипит Пугод: голос после сна совсем никакой.       — О, ты проснулся, — замечает Модди. На нем фартук, поверх футболки — футболки Пугода, бледно-желтой.       — Окна закрывай, Модди, блять, — злится Пугод и сам, откинув одеяло, встает, чтобы захлопнуть окно совсем — теперь из вредности МоддиЧату.       — Было душно, я открыл, — пожимает плечами Модди, прослеживая за партнером, который обратно лезет в постель, — это я тебя, кстати, разбудил?       — Не знаю, наверное, — отвечает Пугод уже заметно спокойнее, укутываясь в одеяло.       — Я тарелку уронил, а она металлическая, и... — он секундно мнется, — сам понимаешь, было громко.       Пугод никак не отвечает, молчаливо хлопает глазами, смотря на партнера.       — Так ты еще будешь спать?       — Думаю ещё полежу немного, — бурчит Пугод, сгребая к себе и одеяло Модди. Их постель после сна напоминала пиздец — все мятое.       — Я завтрак готовлю, если что, — Пугод угукает и закрывает глаза — голова трещала, — если что, я сегодня дома остаюсь, — продолжает Модди. Пугод снова угукает, — ну, ладно, — сдается, — сладких снов, — Пугод не отвечает вовсе.

***

      У него получается снова уснуть, но теперь сон совершенно пустой, быстрый, не принесший ничего совершенно. Он просыпается разбитым — всего час сна сыграл свою роль. Дальше спать совсем не хотелось, и он заставляет себя встать. Сразу же идет на кухню, где пахло чем-то наполовину паленым и сладким.       Модди перед раковиной, в раковине гора посуды. На нем все тот же фартук. Он старательно все напенивал, не заметив за шумом воды тихой поступи Пугода. На столе стояла небольшая тарелка каких-то непонятных оладушек.       — Это что, — хрипит (да блять) Пугод. Выходит весьма грубо, и его «что» больше звучало как просторечное «че».       Модди на него оборачиваются, смотрит туда, куда указал Пугод, и не скрывая своего довольства, отвечает:       — Оладьи.       Пугод, будто сам не понял, что это оладьи, берет в руки одну штуку — теплую, но уже остывшую, и чуть помедлив, запихивает полностью в рот — желудок был пустой — он ел последний раз вчера утром. Прожевывает медленно: оладьи были плотными, крепкими, что прожевать быстро дается с трудом. Пугод морщится, и проглотив, выдает:       — Гадость какая, — и берет следующую.       Модди на него оборачивается, отвлекаясь от мытья посуды, опускает тарелку в пене ниже, чтобы не забрызгать все вокруг мыльной водой, и смотрит на Пугода. Пугод не сразу замечает его взгляд, а когда замечает, то...       Лицо Модди выражало невероятную вселенскую обиду, и Пугоду становится настолько стыдно за свои слова, что он, чуть не подавившись, спешит его успокоить.       — Модди, — у него изо рта летят крошки, он прикрывает его рукой, прожевывает, — Модди, я другое имел в виду, — и он подходит ближе, лезет обнять со спины, обхватывает поперек талии, укладывая голову на плечо Модди, который его показательно старательно теперь игнорирует, — ну, Модди, — тянет Пугод.       Модди ведет плечом, силясь оттолкнуть Пугода от себя, но Пугод лишь сильнее вцепляется в него и стискивает в объятиях.       — Я тут стараюсь, — ну все, началось, завел свою шарманку, — готовлю, убираюсь, хочу сделать ему приятно, а он, — Пугод чувствует, как на лицо ползет тупая улыбка, — даже «спасибо» не сказал.       — Спасибо, Модди, — громко произносит Пугод прямо на ухо Модди, приподнявшись на носочках, — ты молодец, Модди, — продолжает также громко Пугод, — очень вкусно вышло, Модди, — Модди его тыкает локтем, чтобы перестал.       Пугод отпускает его, оставляя соулмейта в покое — Пугод чувствует себя настоящим уродом.       — Дурак, — бросает Модди, продолжая мыть посуду.       — А нечего было окна оставлять, — отвечает Пугод, усаживаясь за стол, беря в руки еще один оладушек.       — А-а-а, — тянет Модди, и поворачивается на Пугода, мыльная вода все же попадает мимо раковины, стекает по локтям, падает на пол, — так это из-за окна?       — Ой, блять, Модди, — бурчит Пугод с набитым ртом, — дай лучше варенье.       — Пососать не завернуть?       Пугод хмыкает и смотрит на Модди.       — Ты знаешь ответ, — едва различимо получается выдать у Пугода из-за еды во рту.       Модди все же достает варенье, спрашивает что-то типа «попа не слипнется?», на что Пугод отвечает: «вообще несладко». Модди смиряется с тем, что Пугод придурошный по поводу сахара.       Ставит чайник, включает радио, и уходит, чтобы заправить постель. Когда возвращается, как раз разливает кипяток по стаканам — себе крепкий черный чай, Пугоду кофе — непременно с сахаром (однажды попа все же слипнется).       Пугод с удовольствием уплетает приготовленные Модди оладьи — правда они были далеки от идеала и в принципе от понятия «хорошо», но в целом, Пугоду нравилось, желудок наконец наполнялся пищей, и к нему постепенно возвращалось желание жить — кофе тоже сделало свое дело. Пугод даже забывает о произошедшем ночью, но мысль об этом возвращается когда он встает, и Модди, в шутку, комментирует отсутствие на Пугоде штанов — футболка прикрывала только пах, оставляя его ноги открытыми — как по закону романтических фильмов: девушки носили на голое тело футболки и рубашки своих мужчин — выглядело это всегда соблазнительно. И Пугод не против выглядеть для Модди соблазнительно, но... Но что-то очень едкое появляется на языке, и ему становится некомфортно. Модди не замечает его замешательства, принимаясь после завтрака мыть посуду, а Пугод возвращается в комнату, чтобы надеть шорты.       Осознание, что его видят как сексуальный объект давит жестким обручем на голову: те четверо видели в нем только тело, красивое тело, которое можно трахнуть. И Модди смотрит на него как на тело, красивое тело, которое можно трахнуть. Ему становится плохо от этой мысли. Он понимает, что она иррациональна — Модди любит его, искренне, сильно, иначе бы не терпел его каждодневные психи, заебы по поводу и без, вышвырнул бы на улицу, не подумав, но... но Модди приготовил оладушки специально для него, убрался, вымыл посуду, заправил кровать. Не накричал, не послал, а еще, еще...       — Все нормально?       Пугода вырывают из мыслей, он поднимает голову, и тянет улыбку, выдавая скомканное «да».       Рука Модди ложится на его макушку, заботливо, ведет по волосам, и Модди наклоняется, чтобы подарить короткий поцелуй в лоб. Пугод прикрывает глаза.       А ещё Модди внимателен к нему, заботлив, нежен, целует и...       — Люблю тебя, — неслышно, только для них двоих.       ...и говорит «я люблю тебя».       У Пугода колет сердце.       — Я тоже тебя люблю, — отвечает, и поднимает глаза на Модди.       Его гладят по волосам. Пугод чувствует, как счастлив он с Модди, и как счастлив Модди с ним. Если это счастье стоило его жертв — Пугод готов жертвовать.

●

7

      Неясное тревожное чувство закралось в сердце, когда время перевалило за десять вечера. Для казино это самый пик наплыва людей, и Пугод спешил уйти сейчас, чтобы не свалиться к концу рабочего дня без сил — он на ногах с одиннадцати утра, без хорошего сна — ему теперь с завидной периодичностью снились кошмары, что Пугод думал обратиться к психотерапевту (причина кошмаров ему была ясна), они весьма портили его сон — он стал быстрее уставать, что сказалось на работоспособности.       Его сменяет коллега за дилерским столом, и Пугод, паралельно снимая белые перчатки, поднимается на второй этаж, где располагался бар.       Жираф в окружении двух женщин — похожих больше на проституток, чем на добропорядочных леди, хотя и носили для шлюх слишком дорогие шмотки, да и разукрашены были весьма искусно.       — Я уйду пораньше, — говорит сразу же Пугод, подходя где-то со спины. Предпочитал сразу переходить к делу. Здесь музыка была практически не слышна, и разговоры в основном доносились редкие, с первого этажа.       Жираф, кажется, чуть пугается, и оборачивается к нему. В его руках стакан с виски — он опасно плещется, стоит ему развернуться. Жираф натягивает улыбку, завидев Пугода.       — Выпить не останешься? — хорошее предложение, от которого Пугод, очевидно, откажется.       — Нет, — Пугод мотает головой, — плохо себя чувствую, если честно.       Жираф отвечает что-то типа «выздоравливай» — для галочки, и Пугод хочет было уйти в комнату для персонала, чтобы переодеться, но его что-то дергает обернуться на столики в мрачном свете второго этажа казино. Он бегло их осматривает, и удостоверившись, что причин для волнения нет, прощается с Жирафом, который добавляет, что Пугоду действительно стоит поспать.       Пугод знал, что является ужасным параноиком — у него и были на то причины: его соулмейт безалаберный и самонадеянный. Да и воспитание Пугода сыграло свою роль — тревожный, чувствительный ребенок. У него всегда были проблемы с нервами. После шестнадцати стало многим легче, научился справляться, но паранойя осталась ему родной — до встречи с Модди параноил по мелочам («я отравлюсь, если съем йогурт просроченный на один час»). После встречи с Модди его паранойя стала закономерностью.       Сейчас это было нечто другое, но не то, что Пугод мог как-то объяснить. Неуловимое, легкое, и как будто бы посттравматическое: произошедшее в том отеле — травма, хотя Пугод и не чувствовал силу последствий.       Он открывает аудиоплеер, когда выходит из казино, паралельно подключая наушники к телефону. Нажимает «проигрыш» на треке «broken trust» (весьма иронично), пытается распутать наушники и хочет их надеть, как позади слышится знакомый голос.       Он оборачивается. Причина его паранойи: тот самый высокий парень, с желто-зелеными странными глазами и отвратительно длинным членом. На нем изящный светлый джемпер на белую рубашку, зауженные черные брюки, идеально подчеркивающие стройные ноги, симпатичная сумка через плечо, и дорогие часы, которые бросаются Пугоду в глаза — они блестели даже в полумраке улицы.       — Приятная встреча, — он подходит ближе, и Пугод замирает, как олень в свете фар. Он не выключает на телефоне музыку, так и застыв с почти распутанными наушниками в руках, — не знал, что ты бываешь в казино, Пугод.       Его голос обманчиво приветлив и приятен. Он подходит ближе, вставая, конечно, на приличное, безопасное расстояние от Пугода.       — Не сказал бы, — начинает Пугод, медленно все же решаясь убрать наушники обратно в карман, — не сказал бы, что рад этой встрече.       Его голос предательски дрогает, не смотря на уверенность, которую Пугод излучал всем своим видом. Опомнившись, он нажимает «стоп» на телефоне, после убирая его в карман. Он забывает о том, что нужно написать Модди и заказать такси.       Парень смеется на его ответ, смотря сверху-вниз, и сейчас он казался действительно хорошим — не таким, как его «коллеги». Пугод даже готов поверить, что этот парень настоящий добряк, и может быть даже хотел бы с ним дружить, но... не после произошедшего, нет.       — Я правда рад, что мы встретились, ибо, — он мнется с пару секунд, обдумывает ответ, и все же говорит: — скажем так, я чувствую некоторую вину.       Пугод усмехается, злобно, из чистого недоверия, отворачивается, осматривая улицу, а после снова поворачивается к собеседнику.       — Мне плевать, — отвечает Пугод, — было, что было.       Пожимает плечами. В конце концов, он не имеет никакого отношения к тому, что чувствует этот парень — Пугод исполнил свою часть сделки, и на этом все.       — Мне правда, по-человечески стыдно за произошедшее, — он сокращает расстояние, и, снова помолчав, продолжает, но чуть тише, — давай пройдемся немного, не хочу привлекать внимание людей.       Пугод щурится, осматривая собеседника.       У него было симпатичное лицо с ровным носом и очень видными веснушками, которые Пугод отчего-то не замечал ранее (он был занят тем, что его трахали).       Он соглашается, сам не знает почему. Возможно, ему было действительно жаль, что парня терзает чувство вины.       Они поворачивают от казино налево, в сторону, где было больше фонарей и меньше людей.       Парень еще раз говорит о том, что чувствует за произошедшее некоторую вину, но его слова не звучат жалко, совсем нет. В его голосе было что-то такое, что говорило о рациональности его мышления — он явно не пришел к нему (это была неслучайная встреча, Пугод уверен), чтобы излить душу — его это не мучило, это точно, но вероятно его моральному кодексу произошедшее и правда противоречило, Пугоду это было по крайней мере знакомо, ибо его моральный кодекс, например, не позволял ему пить из чашки Модди, как это делал Модди.       Они проходят почти квартал — здесь людей не было от слова совсем. Тихий район, где располагались уже закрытые магазины.       — В любом случае, — парень останавливается, — мне жаль тебя, ты правда хороший и сильный, раз пошел на подобное ради своего соулмейта.       Пугод останавливается вслед за ним, обходит, чтобы повернуться лицом к лицу.       — Я даже готов тебе поверить, — отвечает Пугод, и на его лице появляется оскал, — но дружить я с тобой не собираюсь.       — Тебе было больно? — внезапно. Вопрос Пугода обескуражил, и... уколол.       Да, ему было больно, а еще мерзко, очень мерзко от происходящего, что ему до сих пор снятся кошмары.       Губы чуть задрожали. Пугод никогда не умел хорошо врать, и ему искренность не была чужда.       — Да, — он заметно кривится, спесь уверенности с него спадает, — мне было больно, — фантомные ощущения по телу, ему чудится снова, снова и снова, — но какое значение это имеет сейчас?       Парень молчит, его взгляд теперь нечитаем, направлен прямо на Пугода. Пугод чувствует, насколько парень также сломлен, сильнее, чем он, намного, ибо от хорошей жизни в преступники не идут, от хорошей жизни не убивают, не насилуют и не шантажируют. Пугоду становится его жаль (а еще ему жаль, что он такой доверчивый и добрый). Пугод не знает его имени, Пугод не знает его истории, но злость из сердца пропадает.       Шумно выдыхает, опускает глаза — секундно, после снова на него, и выдает неслышное «ладно».       — Меня зовут Секби, — произносит парень, и его взгляд все также нечитаем. Пугод не может понять, почему его взгляд — такой. Пугод не может его никак трактовать, и неясное ощущение — тревога — закрадывается в сердце.       Пугод слишком поздно понимает. Это короткое осознание — Секби не было жаль. И за спиной раздается до ужаса знакомый голос:       — А меня зовут Джаст, — Пугод оборачивается, — приятно познакомиться, Пугод.       И ему приветственно тянут руку. Светловолосый в очках с мрачным видом.       Пугод отшатывается, едва не врезаясь в Секби перед ним.       По инерции тянется за телефоном в карман, но руку быстро перехватывают, Секби тянет его на себя, и Пугод хочет вырваться. В спину упирается дуло пистолета.       — Не дергайся, иначе придется тебя убить, — поясняет Джаст, и его голос напоминает деготь. Во рту сигарета, он выдыхает едкий дым, — отдай телефон Секби.       Он замирает.       Включает телефон, медленно, чтобы набрать Модди, но слышится щелчок возведенного курка пистолета.       — Отдай телефон, — повторяет Джаст, и предупреждающее давит оружием в спину.       Пугод обдумывает с пару секунд, и, в конце концов, подчиняется — у него не было выбора. Телефон ложится в раскрытую ладонь Секби, который сразу же убирает его в сумку, висящую через плечо. Пугод коротко поднимает на него глаза, и взгляд Секби теперь не нечитаем — это безразличие, глубокое безразличие, которое Пугода, вдруг, обижает — Пугод, вероятно, законченный идиот, раз решил, что может поверить своему насильнику.       — И что вы хотите? — аккуратно спрашивает Пугод — перехватить инициативу, взять ситуацию под свой контроль.       — То же, что и в прошлый раз, — дуло пистолета опускается, но оружие не убирают, — тебя.       — Взамен на что? — продолжает Пугод, чувствуя, как его голос дрожит, сердце быстро билось.       — Ничего, — Джаст усмехается, мотая головой, — это изнасилование.       Изнасилование?       — Пойдем, — его аккуратно подталкивают в спину, и Пугод идет, куда ему скажут, не пытаясь сбежать: его крепко держат за руку, и пистолет все еще у Джаста.       Он не контролирует ситуацию, ведь так?       Его ведут до автомобиля, стоящего совсем неподалеку. Они садятся на заднее сидение — Пугод оказывается по середине. Джаст говорит водителю адрес, куда ехать, и машина трогается.       — Вы меня убьете? — спрашивает Пугод.       За окном проносились огни уличных фонарей, коротко освещая салон авто.       — До тех пор, пока ты будешь послушным — нет, — отвечает Джаст. Секби упорно молчал, скучающе глядя в окно.       Пугод опускает голову, смотря на собственные колени, обтянутые тканью брюк.       Он не написал Модди сообщение. Модди не знает, во сколько должен вернуться Пугод. И если его продержат слишком долго, у Модди, так или иначе, не будет подозрений на происходящее — Пугод не хочет ему говорить. Пугод не собирается ему говорить, и ему страшнее, чем в прошлый раз, настолько, что у него заметно дрожат руки.       Ему сделают больно еще раз, Пугод будет чувствовать себя униженным еще раз, он ничего не получит взамен — это не сделка. У него просто, нет выбора, возможности отказаться, сказать «нет», иначе его и Модди убьют, по его, Пугода, вине.       — Тебе страшно? — спрашивает Секби, когда замечает, как сильно дрожит Пугод.       Его заводят в квартиру — она пустая, на третьем этаже, принадлежит, кажется, Джасту, так как ключи у него. Находится относительно далеко от центра — ехали около пятнадцати минут. Пугод запоминает даже номер — четырнадцать.       — Вы собираетесь меня изнасиловать, под угрозой убийством, — Пугод пытается чеканить слова, но он срывается, и выходит очень жалко, почти плаксиво, — конечно, мне страшно.       Пугода проталкивают дальше в квартиру, когда он снимает обувь. Дверь за ним закрывают на ключ. Джаст сует пистолет за ремень на штанах, и складывает руки за спиной, выпрямляется, подходя к Пугоду практически впритык — Пугод тушуется, сутулится, силясь избежать близкого контакта.       — В твоих интересах получить как меньше боли и увечий, — начинает Джаст, — в наших, удовлетворение. Думаю, тебе стоит снова быть послушным. Представь, что ты девка по вызову — просто будь хорошеньким и сделай приятно.       Пугод от этих слов кривится — его губы изгибаются в вымученной улыбке, он мотает головой и произносит:       — Что если «нет»?       Ответ приходит незамедлительно. Его берут за волосы, дергают вниз, заставляя встать на колени, стискивают в кулак, и теперь Джаст смотрит сверху-вниз.       — Будет больно, Пугод, это же очевидно.       Пугод кривится. Волосы дергают. Его отпускают.       — Раздевайся, — произносит Джаст, наклонившись к Пугоду.       Пугод опускает глаза, досчитывает до десяти, чтобы успокоиться, но это не нравится Джасту, и по голове приходится несильный удар.       — Быстрее давай.       Пугод сразу же принимается расстегивать на рубашке пуговицы. Пальцы путались из-за дрожи, и он с трудом ее снимает вслед за пиджаком, неаккуратно бросая на пол рядом с собой. Поднимается, чтобы снять брюки, дергает ремень — пряжка звякает, расстегивает ширинку, тянет штаны вниз, переступает и также отбрасывает в сторону. Медлит перед тем, как снять белье, и, чувствуя чужое недовольство, все же снимает его.       После, его молча берут за предплечье, уводят в спальню.       Толкают ближе к кровати. Секби, привычно, уже Пугоду знакомо, усаживается в кресло, никак не принимая участия. Джаст же, расстегивает ремень на собственных штанах.       — Будешь с ним церемониться? — слышится голос Секби, и Пугоду становится не по себе.       Это не тот, кто помог ему привести себя в порядок, и не тот, кто вызвал у Пугода короткое, хоть и ничтожное доверие.       Ему становится страшно.       Джаст оборачивается сначала на Секби, а потом на Пугода, и по его лицу ползет злобная усмешка.       Он замахивается для удара, и Пугод рефлекторно отворачивается. Удар приходится куда-то в ухо, и Пугод отшатывается по инерции, упираясь ногами в аккуратно заправленную кровать. В голове зазвенело, он тянется руками к месту удара, но видит краем глаза, как на него замахиваются еще раз — он весь сжимается, и оседает на кровать, пытаясь уйти от удара. Удара не следует — его просто пугают, и это срабатывает. Голова болела, боится потерять сознание — ему кажется, что с ним сделают что-нибудь ужасное.       Его снова хватают за волосы, тянут, садистически. Пугод ненавидел любовь Джаста держать его так, это было больно, он чувствовал себя уязвимым — приходилось замирать, подчиняться, чтобы ему не выдрали кучу волос. Джаст дергает его, чтобы приподнялся, и Пугод, пытается ухватиться за его руку, чтобы ослабить хватку, выходит плохо. Он его вертит, будто рассматривает, а после, отбрасывает от себя, кидает на постель.       Пугод жмурится, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы.       Был ли смысл вырываться? Или ему стоит смиренно терпеть?       Терпеть не получается. Не получается.       Пугод перехватывает руки Джаста за запястья, когда тот к нему тянется. Он не уступал Джасту по комплекции — был, может быть, даже чуть выше и сильнее физически, но мысли, что нужно драться, до этого момента у Пугода не возникало. Сейчас, кажется единственный раз, когда Пугод думает, что стоит хотя бы попытаться — знает, что не сможет, но не сделать совсем ничего — как ступить на доску над водной гладью добровольно.       У него получается зафиксировать руки Джаста, который успевает на него пересесть, придавливая к кровати. Выходит практически его скинуть. Завязывается короткая драка — он успевает ударить Джаста в скулу, несильно, и встать с постели. Ищет глазами пистолет, вспоминая, что он за поясом штанов его оппонента, но это знание оказывается бесполезно. И слишком поздно.       Секби оказывается сзади, перехватывает его за руки, заводит их за спину, что Пугод не успевает даже брыкнуться. Берет поудобнее и выкручивает, вынуждая Пугода наклониться к постели. Пугод клюет носом, дергается на пробу, и его придавливают к кровати лицом — унизительная поза, ибо теперь он находится спиной к Секби.       Джаст снова усмехается, и Пугод понимает свое поражение. Знает — не было и шанса.       Слышится звяканье пряжки, и вокруг шеи оборачивается ремень, сразу же затягиваясь. Сердце Пугода замирает в испуге, осознавая, в каком положении, он теперь находится.       Настоящий ужас начинается с этого самого момента.       Секби берет его. Его снова хватают за волосы — Пугод ненавидит это. И внутри снова отвратительно длинный член, который теперь еще и проходит с трудом — Пугод не трогал себя слишком давно, у него не было в планах секса с проникновением, и сейчас ему как никогда больно. С ним не пытаются быть нежным, наоборот, как будто бы специально не дают привыкнуть — он двигается внутри, стоит только члену упереться до самого конца. Он двигается сначала медленно, а потом жестко, остервенело, с трудом преодолевая сопротивление мышц, и головка тычется в стенку кишки. Пугод взвывает, когда это повторяется еще раз, и еще раз, и еще раз. Его лицо все это время напротив лица Джаста, точнее, где-то в районе его груди, и ему, наверняка, прекрасно видно, как единичные слезы бегут по щекам Пугода. Он это комментирует, в его голосе едкость и не скрываемое удовольствие:       — А говорил, что не будешь плакать.       И Пугод стискивает зубы, чтобы не плакать, он не хочет плакать. Не для чужой насмешки.       За ремень тянут, шею сильно сдавливает, лишая его воздуха. Пугод поддается назад, вслед за натяжением и скользит по члену, принимая его снова внутрь. Его тянут за ремень ближе, и он упирается спиной куда-то в чужую грудь, выгибается, пытаясь уйти от прикосновения. Джаст перекладывает руку ему под подбородок, хватая его голову, разворачивает на себя и заставляет смотреть в глаза. Член внутри снова двигается, Пугод вцепляется в плечи Джаста перед собой, чтобы не упасть и открывает рот, чтобы вдохнуть — натяжение ремня на шее ослабло.       Джаст расстегивает штаны, приспускает их, вынимая член, и он тычется куда-то Пугоду в живот. Пугода воротит от этого прикосновения: на животе осталась влажная полоса.       Его обхватывают за талию, приподнимают — достаточно легко, будто он ничего не весил, а после усаживают, он оказывается на коленях у Джаста, и теперь его член упирался ровно между ягодиц, вместе со вторым — членом Секби.       Снова дурацкая попытка в двойное проникновение, из которой толком ничего не выходит, ему просто больно, больно когда проталкивают сначала один, а потом головка второго упрямо давит в итак еле растянутый анус. Пугод скулит, сжимает плечи Джаста, царапая их ногтями, и лишь раз шепчет «не надо». Его даже слушают. Переворачивают на сто восемьдесят, теперь Пугод смотрит на Секби, а Джаст берет его за бедра и, не особо церемонясь, насаживает на свой член.       Секби же берет его за подбородок, рассматривает влажное и красное от слез лицо, и все с тем же опустошенным взглядом бросает:       — Выбьем зубы, если будешь кусаться.       Пугод не идиот, складывает два плюс два, и его дергают вниз, чтобы взял член в рот — Секби снимает презерватив, с которым трахал его до этого. Пугод не хочет чувствовать вкус. Морщится, но берет покорно, прячет зубы, уже умело, имея опыт в оральных ласках. Намеренно вспоминает, все что умеет, и пытается сделать приятно, чтобы все побыстрее закончилось. В голове невольно возникают чужие слова «будь как девка по вызову». Ему отвратительно.       В рот кончают, специально зажимают, дергают его голову вверх, чтобы проглотил, и Пугод глотает, жмурится, закашливается, когда его отпускают. Паралельно с этим заканчивает Джаст — он специально снимает контрацепцию, приставляет член к анусу и, не входя внутрь, кончает, додрочив себе рукой.       Его бросают на постель спиной, берут за ноги, чтобы развести их в стороны, придавливают ближе к груди, и Пугод хнычет, краснеет, не видит происходящего — пелена слез застилает ему взгляд.       — Шикарный ракурс, — комментирует Джаст.       Его держат так недолго, и когда отпускают, Пугод видит в руках Секби телефон.       Джаст достает пачку сигарет, закуривает. И Пугод вспоминает, как в прошлый раз ему хотели оставить ожог. Ему все еще страшно, что ему оставят следы, которые может заметить Модди.       Пугод чувствует, как между ног отвратительно липко, закрывает лицо руками, и хочет расплакаться. Ощущение, что это тело принадлежит ему постепенно испарялось. Его мозг, кажется, пытался избежать травмы — Пугод не может теперь оценить трезво, насколько был травмирован. Ему страшно, плохо и больно, но он чувствует только то, что хочет побыстрее вернуться домой, лечь в теплую постель и уснуть. Утром снова пить свой отвратительно сладкий кофе с Модди напополам и доедать его странные оладьи, приготовленные специально для него. Пугод даже не знает, дома ли сейчас Модди, или снова бегает по делам.       Джаст крутит в руках сигарету, замечая испуганный взгляд Пугода, направленный на него. Он коротко усмехается, подходит ближе, и, смотря также неотрывно, шепчет, не скрывая удовольствия в своем голосе:       — Не переживай, Пугод, — его голос был липким, обманчиво сладким и даже нежным, — я не оставлю на тебе увечий, сделаю это в следующий раз.       Следующий раз?       Глаза наполняются слезами. Он не хочет следующий раз.       Пугод просит его отпустить в душ, когда Джаст и Секби полностью одеваются — ремень с его шеи любезно снимают. Джаст мотает головой, говоря о том, что не хочет ждать, а Секби бросает ему маленькую пачку простых салфеток. Пугод стирает чужое семя между ягодиц, стараясь не обращать внимания на косые взгляд, и закончив, следует в коридор, где оставил свою одежду.       — Для жертвы ты слишком активный, — комментирует Секби, и Пугод дрожит.       Жертва?       Он одевается. Просит вернуть ему телефон — его возвращают, и Пугод первым делом открывает диалог с Модди.

Вы      

ты дома?      

2:02      

      — Расскажешь своему соулмейту как тебя снова трахали, или оставишь в тайне? — спрашивает Джаст, замечая, как Пугод пишет сообщение.       Пугод хочет снова осмелеть, влепить ему пощечину, но его опережают, едва заметив, как он дергается. Его снова бьют по голове, достаточно, сильно, что теперь он оседает на пол, чтобы придти в себя — телефон в руках сжимает рефлекторно сильнее, чтобы не выронить, не разбить.       Джаст смеется и отряхивает руку.       Пугод жертва, это не договор, его не будут слушать, с ним будут делать то, что хотят — бить и насиловать.       В носу защипало от желания заплакать, и Пугод лишь сильнее опускает голову, чтобы спрятаться за волосами. В ушах стоял звон. Чувствовал себя еще более отвратительно, чем в прошлый раз, это было сложнее выносить, настолько, что не может заставить себя встать. Его берут за предплечье, тянут наверх, чтобы поднялся, и выводят из квартиры.       На улице его отпускают. Точнее, Пугод уходит сам, с чужого немого разрешения. Ему кидают в след, что это повторится, но Пугод желает не слышать вообще ничего. Открывает диалог с Модди, рассматривая сквозь слезы: сообщение не прочитано. Проходит с десяток шагов, куда-то в противоположную сторону от того места, куда направились Джаст и Секби, и тревожно оглянувшись по сторонам, ослаблено садится на тротуар, оперевшись на холодную каменную стену спиной. Сжимает телефон в руках, и зажмурившись, пытается подавить истерику, стирает с щек слезы. Дышит, дышит глубоко, досчитывает до тридцати — это занимает много времени, но лучше так, чем сейчас он вернется домой, и у Модди будут вопросы. Так лучше, так действительно лучше. Сжимает волосы руками. Воздух был ночным, уже холодным. Телефон негромко вибрирует в руке.       модди       Я утром вернусь       2:17       Дрожащими руками набирает сообщение.

Вы      

хорошо      

2:17      

      Заставляет себя встать, вызывает себе такси. Достает наушники, хочет отвлечься.       Домой все равно едет в тишине.       Заходит домой в такой же тишине.       Дома снова холодно — Модди оставил окна открытыми. Надевает тапочки — боялся простудиться. Закрывает окно, берет одежду, направляется в душ — выученная последовательность. Моется с мочалкой: трет кожу остервенело, стараясь смыть всю грязь: фантомные прикосновения и взгляды. Когда выходит, в комнате заметно теплее. Ложится в постель, она пахла стиральным порошком, только вчера поменяли. Натягивает одеяло до самого носа, прикрывает глаза. Утром нужно будет встать, съездить в агенство, купить что-нибудь из еды, холодильник пустой, не забыть сменить лампочку в коридоре — она хочет перегореть — предупредительно мигает. По возможности приготовить обед и ужин, на завтрак у Пугода снова кофе, а у Модди сигареты (если он все же проснется с ним). Пугод ненавидит сигареты Модди. И Модди до сих пор не знает о произошедшем, ему не стоит знать теперь это точно. Его убьют, если Модди узнает — Модди самолично закопает всех причастных, даже если это будет стоить ему (и Пугоду) жизни.       По щекам снова редкие слезы.       Это повторится?       Пугод разворачивается на кровати, откидывает одеяло в сторону. От слез стало жарко. Он вдыхает, всхлипывает, проводит ладонью по щекам, стирая влагу.       Его снова...       Зажимает рукой, с силой зажмуриваясь.       Он не против, чтобы их убили.

●

8

      После произошедшего проходит около недели, если не больше. Несмотря на обещание «повторить», Пугод не видит ни Джаста, ни Секби с тех пор — на улицу лишний раз один не выходил, а если и выходил, то старался по людным местам. Модди всю эту неделю и больше тоже был занят разными вещами, в которые Пугода, по классике, не посвящали. Для Пугода же эта неделя стала мучительно долгой, скучной и отвратительной. Кошмары стали реже, но раз в два дня стабильно возвращались новыми, еще более странными картинками, которые трактовать становилось сложнее. Хотел уходить в работу, но здоровье покосилось — он все же простудился. Температура поднялась одним вечером до тридцати семи и восьми, что уже значительно на нем отразилось. Тело ослабло. Мучил кашель, дышать было тяжело. Модди рядом не было. Лекарств также не было, пришлось идти в ближайшую аптеку срочно покупать противовирусные. На работе в агентстве без проблем дали отгул, в казино его особо и не нанимали, но ради приличия написал, что не сможет выйти в ближайшее время. Модди, к слову, написать о болезни забыл, и для Модди это стало своего рода сюрпризом, когда он вернулся после двухдневного отсутствия, и обнаружил Пугода просто спящим под тонной одеял средь бела дня. Без лишних вопросов улегся рядом — так как возможности поспать все эти два дня не было — и вдвоем они продрыхли до глубокого вечера. Пугод разлепил глаза, когда время перевалило за девять. Было смертельно жарко, футболка промокла от пота. Модди, оказывается, обнимал его поверх одеял — окно было закрыто, дышать невозможно, совсем нечем. На свой страх и риск, встал, открыл окно, заботливо укутал Модди, и преодолев головокружение, направился на кухню, чтобы сделать себе чай. Измерил температуру, она спа́ла, но лучше не стало. К десяти проснулся Модди — тоже не первой свежести. Попросил чай, и по привычке потянулся за поцелуем в губы — Пугод оттолкнул, и хриплым голосом выдал, что болеет.       Больше они особо не говорили — ни у кого не было сил, и скорее всего болела голова — у Пугода так точно. Чай в тишине: радиоприемник молчал — не было желания. Модди, к слову, выглядел не лучше Пугода. Сбитый режим сна сделал свое дело, и Пугод сомневается, что он прохлаждался два дня — сидел бы дома иначе. После чая снова спать. Пугод лег сильно раньше, но уснул позже Модди, который лег только к трем ночи. За это время Пугод порядком измучился: весь извертелся, снова вспотел, пришлось терпеть запах пота, в душ идти уж слишком лень, да и не было сил. Когда уснул, то спал тревожно, ему снова снился тот же кошмар. Проснулся неожиданно в слезах от того, что его будил Модди.       Не сразу различает обеспокоенное, но вместе с тем все еще будто бы ничего не выражающее лицо Модди. Его рука аккуратно лежала на плече Пугода.       — Все нормально?       Пугод со свистом выдыхает, закашливается, ерзает, чтобы скинуть с себя плед, Модди помогает, и бурчит едва непонятное:       — Кошмары, — снова кашляет, горло разодрало, повторяет громче, — кошмар снился.       Модди понимающе кивает, а после спрашивает, нужно ли что-то ему и будет ли он еще спать.       Пугод уточняет время, привстает на постели, чтобы оценить самочувствие, и в целом даже терпимо, можно было подняться на ноги. На часах в то время уже около одиннадцати утра. Его отпаивают горячим чаем с медом — бессмысленно, но весьма приятно. Пичкают таблетками — какие-то жевательные от боли в горле, противовирусные, спрей в нос. Меряет температуру под строгим присмотром Модди, пока пьет чай. Температура спа́ла до тридцати семи и одного. Жить будет. Модди, слава богу, остается дома на целых два дня, и Пугоду не нужно думать о бытовухе и себе любимом. Всю ответственность скидывает на Модди: Модди его кормит, поит и один раз моет, на волосы было страшно смотреть.       На третий день пришлось стать самостоятельным. Организм ему эту роскошь позволил, температуры больше не было. Боль в горле перешла в кашель и сопли, которые постоянно забивали ему нос — Пугод заебался тратить по миллиону салфеток, чтобы высморкаться. Базовая потребность человека — дышать. Базовое право человека — дышать.       Так как Модди ускакал по своим неведомым делам, бытовуха свалилась опять же на Пугода, хотя это было громко сказано. За неимением достаточного количества кружек — приходилось их теперь мыть. Когда же Модди был дома, кружки становились чистыми сами чудеснейшим образом. Сейчас приходилось делать все самому: заставлять себя встать с несчастной кровати, разматывать с себя кучу одеял и идти мыть несчастные кружки, чтобы снова залить туда что-нибудь теплое: хотя бы обычную воду.       Пугод, конечно, успел Модди наныть морс, Модди его купил, но в целом, был недовольным оставшееся время дня и даже обозленным — не из-за морса, конечно. С Пугодом не разговаривал, но и не игнорировал, просто был рядом, делал свои дела, как и Пугод, предпочитающий вовсе не лезть к своему партнеру, когда тот в плохом настроении. Модди злой — крайне редко. Точнее, по нему редко можно было прочитать, что он злой (в принципе любую эмоцию по нему было тяжело прочитать), и чаще Модди сам, ненароком, говорил о том, что он зол — просил сессию, чтобы по их обоюдному согласию выплеснуть энергию. Но сейчас Пугод едва держится на ногах, и, удивительно, что это переросло в небольшой спор.       — Я нормально себя чувствую, Модди, — повышал голос Пугод, а потом снова закашливался.       — Да ты едва на ногах стоишь...       — Мне не нужны ноги, чтобы трахаться.       Модди закатывал глаз. Пугод невозможный. Но сессию так и не провели, отложили до тех пор, пока Пугод окончательно не выздоровеет — Модди на своем настоял.       — Тебя трогать даже жалко, — отвечал Модди, смотря на болезненное лицо соулмейта. У него были опухшие глаза, сопливый заложенный нос, потрескавшиеся губы и в целом крайне усталый вид. Модди любил жестко, и сейчас ему хотелось брать Пугода жестко, но, смотря на него в таком состоянии, не хотелось не то чтобы делать ему больно, а в принципе как-либо лишний раз прикасаться из-за страха, что этот «хрустальный» развалится.       Пугод злился. Он не любил, когда его считали слабым. А после произошедшего желание доказать свою силу стало только сильнее. Ему нужно было сделать что-то, и очень срочно, потому что кошмары к нему возвращались, страх лип тонкой пленкой в моменты, когда Пугод оставался сам с собой наедине. У него дрожали руки от осознания, что это было не то, что Пугод мог контролировать, и мысль о том, что он в ситуации «жертва» — заставляет его сначала злиться, сильно, а потом расстраиваться, почти до слез. Пугод не уверен, что он чувствует именно расстройство, но это было самое близкое понятие. Вероятно, он не прав в том, что ощущает, то, как трактует свои ощущения, но он чувствовал, что ему нужна сессия с Модди. Хотя бы разреветься, не чувствуя за это стыда, даже при том, что мысль о занятии сексом с кем-либо была жуткой.       И он все же просит, когда его самочувствие значительно улучшается, просто чтобы МоддиЧату его было не жаль. Модди соглашается на сессию без проблем, она самому была нужна. И, по классике, спрашивает, что Пугод хочет, если он инициатор.       — Изнасилуй меня, — выдает Пугод, и лицо Модди секундно приобретает удивленное выражение, и Пугод, опередив все вопросы, отвечает самостоятельно, — жестко, чтобы это было больно и страшно.       Модди соглашается, они назначают дату. Он не спрашивает, почему Пугод хочет именно такую практику (хотя, это тяжело назвать именно практикой). Желания Пугода — это желания Пугода. Также, как и Пугод придерживался мнения: желания Модди — это желания Модди. Если им хочется, они могут поделиться, но в другом, это больше напоминало сотрудничество.       Пугоду с таким принципом как никогда легче, ибо ему не нужно пояснять что-то для Модди, придумывать отмазку о том, почему он хочет быть изнасилован. Пугод, честно, не сам до конца осознал, почему, и в какой-то момент подумал, что окончательно съехал с катушек. Но ему становится определенно легче.       Модди перед сессией спрашивает еще раз о всех границах дозволенного: Пугод разрешает себя даже бить. Они проговаривают стоп-сигналы.       — «Разноцвет», я помню, Модди.       — А жест?       Пугод молчаливо складывает левую руку в кулак, а потом отгибает мизинец и безымянный. Модди кивает. Сейчас Пугоду его дотошность до безопасности была крайней надоедлива. Ему хотелось уже приступить к делу, но Модди продолжает на своем.       — Какой контекст? — Пугод тушуется. Очередные сложные вопросы.       — Не знаю? — отвечает, пожимает плечами, — просто изнасилуй.       — Обычно у преступника есть мотив, — Модди смеется, — ты же юрист, Пугод.       Пугод цыкает. Мотив, какой мотив может быть у насильника? «Жертва спровоцировала». Он снова цыкает. Он наслушался за время своей карьеры подобных ответов подсудимых, и его, честно говоря, это невероятно злило. Пугод до сих пор не понимает, как его взяли в адвокатуру при всей его эмоциональности и нетерпимости к несправедливости, которая процветала даже в судах.       — Ну, — начинает Пугод, — как случайного прохожего я не знаю, — он складывает руки на груди, — могу для антуража надеть юбку.       — Это уже какие-то блядки, и я не думаю, что ты захочешь идти на улицу в юбке.       — А ты собирался на улице? — удивляется Пугод.       — Антураж, — оправдывается Модди.       Они, в конце концов, приходят к соглашению, договариваются насчет контекста: Пугод в заложниках у Модди. Кто такой Модди, Пугод, по сюжету, не знает. Обговаривают время, на которое хотят растянуть сессию, когда Модди связывает Пугоду руки за спиной.       — Да хоть неделю, — отвечает Пугод.       Уже был опыт с тем, что сессии затягивались на более чем день. Конечно, не неделю, но находиться в саб-спейс так долго для Пугода стало весьма... интересно... После этого, казалось, он лишился личности на день точно, ему потребовалось много времени, чтобы прийти в себя. Все свелось к тому, что он выполняет приказы Модди, имея минимум прав: среди которых не было права говорить, есть, ходить в душ и туалет. На все нужно было разрешение.       Сейчас, получится тоже самое (Пугод уверен, только, если тогда у него были хоть какие-то права, то сейчас, по контексту, он никто и звать его никак).       Руки надежно связывают за спиной (Модди умел вязать уже очень многие узлы), в рот вставляют импровизированный кляп — тряпку, концы которой связывают на затылке. На глаза ложится плотная повязка. Он полностью дизориентирован. Из одежды, конечно, ничего нет, когда его бросают на кровать. А после Модди выходит из комнаты, запирает ее, и у Пугода есть время, чтобы провалиться в саб-спейс. Пугод думает, что это будет долго, но в голову вдруг невольно лезут мысли о настоящем изнасиловании, и страшно становится непроизвольно.       Он проводит параллель между происходящим сейчас и уже произошедшим, несмотря на принципиальную разницу. Его душит тревога, становится некомфортно: он ничего не видит, не может сказать, и толком двинуться. Только переворачивается на бок более удобно, сворачиваясь в калачик. Не знает, сколько времени он находится один, но когда Модди к нему возвращается, он уже успел словить небольшой приступ истерики и успокоиться.       Модди возвращается, от него тяжело пахнет парфюмом, и когда он касается Пугода, Пугод чувствует кожу перчаток — не медицинских, обычных. Он ведет, по его плечу, призывая развернуться, и Пугод невольно поддается: ложится на спину, вытягивает ноги, позволяя исследовать руками свое тело. Прикосновения странные, Пугод от них дрожит. Невесомые, не теплые и не холодные, почти щекотные, но чувствуется давление. Его гладят, трогают грудь, ненароком проходя по соскам, и Пугод скорее чувствует возбуждение, чем страх.       Жмурится, вертит головой. Прикосновения Модди всегда приятные, но сейчас он слишком мягок — играется и дразнит, по привычке, Пугод же ждет, что его как минимум воткнут лицом в подушку и будут трахать без смазки.       — Красивое тело, — комментирует Модди. Его голос ниже, более томный, наигранность не чувствуется; руки опускаются к ногам, берут его за бедра, и настойчиво разводят.       Пугод берет ситуацию в свои руки — маленькое непослушание, и тем более, это все еще изнасилование, он не обязан подчиняться. Вместо того, чтобы развести ноги, как хочет Модди, сводит их сильнее, поджимая к себе.       Слышится короткий смешок Модди, и Пугод получает то, что хочет.       Ему отвешивают пощечину. Достаточно сильную, но пока еще терпимую.       — Будь послушным.       Пугода прошивает током, и он чувствует желание согнуться пополам. Слова отозвались воспоминанием, и страх прилип к коже.       — Разведи ноги, — жесткий приказ. Пугод мотает головой. Модди не будет церемониться.       Его берут за предплечье, тянут, чтобы поднялся, и после ставят на колени. Модди подходит сзади, его рука ложится на шею, чуть выше ошейника, и Модди, дернув его на себя, сжимает шею, достаточно, сильно, чтобы дыхание полностью перекрыло. Рефлекторный страх за свою жизнь, Пугод хочет по инерции открыть рот, чтобы попытаться вдохнуть, но ему мешает тряпка. Его душат сильно, настолько, что начинает кружиться голова, и отпускают, когда Пугоду кажется, что он отключится. Он падает лицом на постель, судорожно пытаясь отдышаться, и пока он пытается выровнять дыхание, Модди ставит между ног распорку, фиксирует, и теперь Пугод без возможности свести ноги. На глаза невольно наворачиваются слезы. Это не похоже на то, что он пережил, Модди все еще слишком деликатен — Пугод думает так, он ошибается.       По ногам проходится очень сильный удар, что Пугод вскрикивает — вскрик глушится о тряпку. Он берет свои слова назад. Это было крайне больно. Вряд ли ремень. По тому, какой тонкой полосой обожгло кожу, похоже было на розгу или плеть. Его снова бьют. Удар такой же сильный, как и первый. Сердце от испуга забилось быстрее. Невозможность знать, последует ли еще удар или нет, заставляла его сжиматься всем нутром.       Удара больше не последовало. Вместо этого короткое шуршание, и колечка мышц касаются скользкие от лубриканта пальцы в перчатках. Модди продолжает о нем заботиться, и Пугод где-то в глубине души возможно желает, чтобы его брали без растяжки и смазки — чуть больнее и жестче. Но Модди есть Модди.       Внутрь проталкивают два пальца, мышцы тянет. Коротко двигают туда-сюда, не задев простаты, оставляют смазку, повторяет процедуру добавляя ещё лубриканта. Пугод чувствует себя из-за этого мокрым.       Позади слышится звяканье ремня, ширинка, шуршание одеждой, к анусу приставляют головку члена, проталкивают внутрь, и Пугод, чувствуя, как чужая плоть скользнула про простате, рефлекторно выгибается, подставляется. Такого не было, когда его насиловали, прикосновение к простате не перекрывало боль и отвращение ни капли, но даже сейчас, когда он дал себе установку, что происходящее — это насилие, он не может почувствовать в полной мере то, что чувствовал ранее. Ему приятно. Модди ему приятен.       И все же, Модди двигается достаточно жестко, глубоко, берет Пугода за талию, чтобы было удобнее, но Пугод, несмотря на свои попытки поверить в то, что ему больно и страшно, чувствует, что скорее готов насаживаться на член Модди сам. Ему парадоксально хорошо, почти до одури.       Рука Модди, уже без перчатки, снова ложится ему на шею, выше ошейника, и чуть сжимает, настойчиво, но перекрывает кислород не полностью. Пугод дышит коротко, часто, сердце билось быстро, чувствует, как только сильнее возбуждается. Внутри очень хорошо скользил член, если это пытка, то очень приятная. Он скулит, когда Модди начинает двигаться быстрее и настойчивее. Кончает только от стимуляции простаты. Модди заканчивает вслед за ним — внутрь, но в презерватив. Выходит, и не спешит Пугода освободить. Судя по звуку, он надевает белье и штаны обратно.       После, распорку между ног убирают, и его снова берут за предплечье, чтобы заставить подняться. Куда-то тянут с кровати, поднимается на дрожащих ногах. Давят после на плечи, чтобы опустился на колени. Недолгое молчание, Пугод, кажется слышит даже то, как тяжело дышит Модди. Он уверен, на него смотрят. Эта мысль ему также приятна. Страх пропал, вместо этого хотелось вести себя максимально раскрепощено, получить удовольствие и доставить его в ответ. Он вовсе забывает о том, что это должно было быть изнасилование.       — Для заложника ведешь себя слишком смело, — комментирует Модди. Пугод слышит, как он садится в кресло напротив него.       Пугод чувствует как на лицо ползет улыбка, ненормальная, почти истерическая. Улыбнуться полноценно не может. Модди продолжает.       — Мне кажется, ты даже и не против быть заложником, правда, Пугод? — Пугод слышит в его голосе что-то отдаленно токсичное, — тебе же нравится, твое положение: беспомощный, но желанный.       Беспомощный, но желанный. Пугод жмурится.       — Нравится быть телом?       Сейчас Пугод беспомощен, в контексте он — жертва, но быть жертвой ему теперь приятно. Ему могут сделать больно, но ему приятно, когда ему также делают хорошо. Чувствует особый кайф от того, что в происходящем — они не на равных. Пугод и не хочет быть на равных, его устраивает положение, но...       — Нравится, когда тебя трахают, Пугод? — Модди ухмыляется. Пугод чувствует подступающие слезы.       Он спешно кивает. Ему нравится, когда его трахают.       — И сколько членов в тебе уже побывало? — «что?», — три? пять? Может быть еще больше, ты же ненасытный Пугод.       Четыре.       Это был договор, Пугод сам согласился, ему было плохо.       Он опускает голову. В повязку на глазах впиталась влага. Модди продолжает. Пугоду на секунду кажется, что Модди обо всем знает, что Модди зол.       — Я думаю, ты заслужил наказание.       Модди знает?       Да, Пугод заслужил наказание. Пугод не сказал ему, что заплатил собой — это была физическая измена, Пугод самостоятельно пошел на измену своему соулмейту. Ему впору быть им наказанным, униженным и, еще лучше, выброшенным. Пугод надеется, что его изобьют, он заслужил быть избитым.       Чувствует как сильно плачет, но тихо. Слезы глупо льются из глаз, впитываясь в ткань на лице и оставляя мокрые полосы на щеках. Осознание приходит слишком медленно.       Модди встает, подходит, совсем близко, что Пугод чувствует тепло исходящее от него. Хочет уткнуться носом в ноги, но смиренно терпит. На волосы ложится рука, его гладят, покровительствующе, а потом легко тянут узел на затылке, чтобы достать тряпку изо рта.       Пугод сразу же шумно вдыхает, всхлипывает.       — Модди, — он припадает лбом к его ноге, — я заслужил наказание, — снова всхлипывает, звучал максимально жалко, что стало стыдно: лицо залилось краской, — накажи меня.       Слышит, как Модди хмыкает. Он чуть сжимает волосы Пугода, рассматривает его, проводит рукой по щеке. В его голосе нескрываемое довольство.       — Что мне сделать с тобой? избить? выебать? — рука в волосах сильнее сжимается, он дергает его голову, чтобы смотрел вверх и стягивает второй повязку с глаз. Пугод рефлекторно жмурится, глаза были красные от слез, — или может мучить? а потом убить?       Пугод задыхается. Чувствует, как не может отвести взгляда, сильнее плачет.       — Ты шлюха, Пугод, — сердце разрывается на части, — маленькая шлюха. Тебе приятно, даже когда берут силой, — слова Модди словно яд.       Его волосы отпускают, Пугод отшатывается.       Истерика захватывает его, понимает, что не может остановиться плакать. Бесконечное чувство отвращения, чувство вины и страх заполнили до краев. Ему не было приятно, ему было больно, но теперь ему кажется, что это была фальш, что он позволил случится тому, что случилось, потому что сам этого хотел. Может ему нравилось, нравилось, когда его насиловали, может это его вина, что случилось то, что случилось, может он подсознательно хотел изменить Модди, может ему, правда, одного его мало, может он действительно просто шлюха. Просто красивое желанное тело, не имеющее личности.       Модди от него отходит, Пугоду кажется, что ему мерзко. Пугод этого заслужил, он заслужил отвращение, которые Модди к нему испытывает.       На языке предательски крутится «разноцвет», но Пугод так и не произносит его. Сессия заканчивается раньше.       Модди развязывает ему руки, присаживается рядом, и аккуратно, насколько мог себе позволить, касается Пугода, который будто и не здесь вовсе. Берет его за плечи, заглядывает в глаза, и вкрадчиво спрашивает:       — Дать время успокоиться?       Пугод ошалело смотрит на него и спешно кивает.       Модди уходит, и Пугод не может найти в себе силы даже встать. Остается на полу, куда его поставил Модди. Лишь сильнее сгибается, закрывает лицо руками и ревет как в последний раз. Мысли потеряли всякую последовательность, остались только неконтролируемые чувства и эмоции. Перестал понимать вовсе, почему он плачет, почему ему плохо и больно. Эмоции настолько сильные, что он устает от них, устает плакать и не чувствует совершенно ничего, когда слез будто не остается.       Заставляет себя сходить в душ, едва не ловит там новый приступ слез. На бедрах две яркие красные полосы от удара, он обрабатывает раны перекисью. Выходит, надевает чистую одежду.       На кухне, где был Модди, появляется только спустя долгое время. У Модди в руках телефон, в одном ухе наушник, что-то смотрел. На плите стояла кастрюля с бурлящей водой, но ничем не пахло — что-то собирался готовить. Модди на него голову поднимает, они обмениваются немыми взглядами. Пугод лезет в аптечку за успокоительным — похуй, иногда можно.       — Все нормально? — обеспокоенно спрашивает Модди, когда Пугод усаживается напротив — ноги обожгло болью, но боль была до одури приятной. Лицо заметно опухло от слез.       Он складывает руки под стол, опускает голову, мотает, и жмурится, чтобы опять не расплакаться.       Это нормально, что после сессии ему плохо, но за время отношений, Пугод уже научился быстро справляться со своими эмоциями. Сейчас же, он не может перестать чувствовать.       — Н-нет, — не может сдержать дрожи в голосе, и Модди выдергивает наушник, откладывает телефон, смотря на Пугода. Тянет к нему через стол руки, предлагая взять в свои ладони. Пугод косится, медлит, боязливо перекладывает, и Модди несильно сжимает его пальцы.       — Что случилось?       Пугод слышит в голосе Модди искреннее беспокойство, и еще больше думает о том, что он все испортил.       — Я был слишком жесток? — спрашивает Модди, и Пугод отрицательно мотает головой, — это связано с сессией? — Пугод снова мотает головой.       Он чувствует себя бесконечно виноватым, ему кажется, что Модди его возненавидит, но чем дольше он молчит, тем хуже себя чувствует. Ему страшно, что все повторится, страшно, что его снова используют, и он не сможет ничего с этим сделать. Он не может никому об этом сказать, и ему кажется, что он Модди врет. Лучше он скажет, и Модди будет в курсе того, что Пугод чувствует, будет знать, что ему страшно теперь выйти на улицу одному.       — Что случилось, Пугод? Я могу тебе как-то помочь?       Ему больно от беспокойства, которое чувствует Модди. Он не хочет, чтобы Модди волновался о нем.       Пугод жмурится, вдыхает и с дрожью в голосе произносит:       — Меня изнасиловали.       Повисает бесконечная тишина. Радиоприемник молчал.       Модди напрягается, Пугод это чувствует. Он обдумывает слова, пытается осознать. Молчаливо сжимает руки Пугода чуть крепче, слышно выдыхает, и тише спрашивает:       — Когда это произошло?       Пугод не хочет вспоминать, он хочет сделать вид, что это плохой сон, ничего не было. Им не стоит о чем-то волноваться.       — Больше недели назад, — чувствует на глазах слезы, опускает голову, — я сам был виноват, Модди...       — Нет, — сразу же возражает Модди, он встает, спешно обходит стол и садится перед Пугодом на колени, прижимает его руки к своей груди, и говорит: — произошедшее не твоя вина. Ты же юрист, Пугод, должен понимать, что преступление — не вина жертвы.       Пугод рассыпается на части.       — Я... — по щекам опять слезы, — я заключил договор с людьми, которые собирались тебя убить, — вытирает слезы тыльной стороной ладони, — они захотели ночь со мной в обмен на гарантию, что больше не тронут тебя, но... — Пугод всхлипывает, — меня изнасиловали снова, и... — в голове слова Джаста о следующем разе, — ...и это повторится, Модди, — он сильнее вцепляется руками в руки Модди, — это повторится, я не хочу больше... я...       Модди встает, придвигается ближе, и обхватывает Пугода руками, прижимая к себе ближе. Нос упирается куда-то под грудью, Модди утешительно гладит его по плечам — он не уверен, что действует в ситуации правильно.       — Тише, — пытается успокоить, утешить, знает, что не сделает лучше, аккуратно проводит по волосам, — этого не повторится, — Пугод всхлипывает и всхлип чуть глушится, — я обещаю, это не повторится.       Пугод обхватывает его за талию, прижимаясь самостоятельно. Пытается спрятаться в объятиях Модди.       Модди не задает вопросов, Пугод и не хочет рассказывать больше. Стало чуть легче, он больше не чувствует, что что-то скрывает, но недосказанность осталась.       Пугод был уверен, что переживет произошедшее один, без каких-то проблем, но, кажется, произошедшее его сломало.       Вода в кастрюле закипает. Модди отходит от Пугода, чтобы закинуть макароны. Пугод утирает слезы с глаз, сначала рукой, потом тащит со стола салфетки.       Модди возвращается к нему, снова садится на корточки рядом, чтобы быть ниже Пугода. Кладет руки ему на колени и задает вопрос:       — Тебе нужно будет поговорить об этом, когда ты успокоишься?       Пугод теребит пальцами ткань штанов, смотря на Модди сверху-вниз. Обдумывает некоторое время, Модди терпеливо ждет, и после кивает.       — Да.       — Хорошо, — Модди задает следующий вопрос, от которого лицо Пугода трогает короткая внезапная улыбка, — есть будешь?       Пугод снова кивает.       Модди готовит на них двоих поесть. Это просто макароны, абсолютно без всего, но Пугод просит еще потереть ему сыр — «сыра нет» — «тогда дай сахар». Модди морщится, он не понимал вкусов Пугода.       После, Пугод моет посуду, Модди меняет постельное — спать пока не собирались.       — Когда тебе ко врачу? — спрашивает Модди, закончив с постельным.       — Послезавтра, — отвечает Пугод.       Он все ещё болел, но от болезни не осталось даже насморка. Пугод болел часто, но, как правило, выздоравливал быстро, до осложнений не доходило, как у Модди, который болел редко, но метко.       Когда заканчивают с домашними делами, Модди забирает Пугода в кровать. Модди предварительно берет пачку салфеток с кухни, бросает на тумбочку. Стоит им усесться, сгребает Пугода в объятия. Пугод поддается очень легко, словно был плюшевый.       — Расскажешь? — оба понимают о чем речь, и Пугод укладывает голову на грудь Модди. Его сердце билось в такт с его сердцем.       Пугод молчит, обдумывает с чего начать, и в конце концов, рассказывает, неспешно, медленно, с большими остановками на поплакать, вытереть слезы и сопли. Он избегает подробностей, не называет вещи своими именами. Модди и не просит, молчаливо слушает. Пугод догадывается, что со всей этой информацией он собирается делать, но ничего не предпринимает. Ему не будет жаль.       Когда Пугод заканчивает, желания заплакать не было. Он чувствовал себя опустошенным и спокойным, спокойнее, чем раньше. Единственное, что его тревожило, Модди с легкостью рассеивает.       — Ты все еще любишь меня? — спрашивает Пугод, приподнимаясь на кровати. Раны, оставленные Модди во время сессии, отозвались легкой болью.       — Да, я люблю тебя, — отвечает Модди, ненавязчиво проводя рукой по спине Пугода, — почему ты сомневаешься в этом?       Пугод мотает головой. «Ничего». И наклоняется к лицу Модди, чтобы поцеловать его в губы.       — Я тоже люблю тебя.

• ❧ ☙ •

      Rosa, qué linda eres       Исшитое золотом — специально для него, изящное — специально для него, красного цвета.       — Будь моим.       Мужской голос звучно разносится по зале, что Пугод не может не обернуться на него.       На хлопчатой легкой рубашке виднелись яркие, еще свежие пятна крови. Голова была не прикрыта, кудрявые темные волосы небрежно собраны в пучок, часть спадала на взмошкий лоб. В правой руке серп — окровавленный, в левой — чужая отрубленная голова, с которой все еще текла кровь, оставляя на исписанном полу след — он тянулся длинной полосой.       Пугоду в пору упасть в обморок от шока и невероятной чужой наглости, но в обморок он не падает. Лишь привстает со своего места, золотые цепочки, коими была исшита его одежда, зычно стукаются друг о дружку.       Его воину было позволено зайти без приглашения, его воину было позволено явиться с неприкрытой головой и его воину было позволено теперь просить руку и сердце сейчас, сейчас, когда на рубашке все еще не подсохла чужая кровь, сейчас, когда Пугод без пяти минут ничей — душою и сердцем он Модди, но закон не обязал его выбирать: не его право.       Модди вешает серп на пояс. Легкой поступью, Пугод подходит к нему, босыми ногами ступая на горячий пол — вечное солнце, вечно горящее солнце, как его любовь к взбалмошному воину, принесшему ему чужую голову.       Модди оседает на одно колено — почтительно, склоняет голову — уважение, прикладывет руку к месту, где было сердце.       — Вас боле не коснуться, — отвечает на немой вопрос, — я предстану перед судом, как виновный, понесу наказание.       Взбалмошный воин, возлюбленный воин, на все готовый ради него.       — Eu sou seu álibi, — произносит Пугод.       Пугод бросает взгляд на отрубленную голову. Нет омерзения, только — теперь — покой.       Модди стоит предстать перед судом. На его руках кровь, на его рубашке все еще кровь — он убийца. Он должен быть лишен всех званий прямо сейчас, и пока слуга бьет тревогу, завидев его в непростительный близости от принца, у Пугода есть время. Пугод поднимает его, чтобы посмотреть как на равного — равным он ему не был.       — Eu te amo.       — Eu também te amo, — отвечает Модди.       Ему стоит предстать перед судом.       Он предстанет перед судом. И, возможно, Пугод не сможет вынести этой потери.

***

      — Что снилось? — спрашивает его Модди, когда Пугод просыпается только к часу дня. Его режим сна поразительно сбился.       Пугод усаживается за стол напротив Модди. У Модди в кружке кофе, пахло невероятно вкусно, но не в его, Пугода, принципах забирать чужие чашки. Да и черный, несладкий не любил.       — Мне снилось, что я какой-то восточный принц, — Модди хмыкает, — и ты принес мне чью-то голову, — Модди отпивает из кружки, Пугод ему завидует, — и тебя потом казнили за убийство.       Модди поднимает на него глаза, они коротко смотрят друг на дружку, и Пугод добавляет:       — А еще я говорил на португальском, — он смеется, — я не знаю португальский, Модди.

●

9

      Все заканчивается. Заканчивается быстрее, чем Пугод мог предположить. Пугод знал, что Модди захочет мести, был в этом уверен, но хотел верить, что он передумает, не полезет, но Модди не был бы Модди. Модди спокойный огромную часть времени, и таковым его окружающие и считают, но, кажется, только Пугоду было известно то, насколько на самом деле Модди горячен. Он импульсивен, легко злится, принимает решения, о которых жалеет, но никогда этого не показывает. Он алчен, любит брать свое, и о «своем» искренне заботится. Пугод ему соулмейт, Пугод ему судьбой предписан, Пугод «его».       После признания Пугода тема более не поднималась. Модди лишь изредка стал спрашивать о самочувствии, позабыл (на время) о сессиях, понимая, что Пугоду нужно время отойти от произошедшего. Пугод тему поднимать и не пытался. Не было нужды. Оба понимали, что к чему. Разве что Модди теперь ездил почти везде с Пугодом — отвозил его до агенства, когда Пугода выписали с больничного, с агенства и забирал, иногда просил об этом их общих друзей: «просто сопроводить до дома, ничего больше». Пугоду так было спокойнее. Он сомневается, что к нему осмелятся подойти (друзья Модди поголовно носили оружие).       В казино Пугод пока не появлялся. Не было желания. Да и не ждали его там: гуляй себе на здоровье.       А в один из дней, когда Пугод попросил Модди отвезти его, Модди лишь бросил, между делом:       — Тебе больше нечего бояться.       Как будто он не убил людей, как будто не рисковал своей жизнью в очередной раз. Как будто его самого чуть не убили — Пугод об этом, конечно же, не знает.       Пугод смотрел на него изумленно и вместе с тем испуганно.       Его соулмейт все еще убийца. Пугод разделяет свою жизнь с ним, от него он зависим, пугодовское сердцебиение в такт с его сердцебиением. И он самую малость напуган, напуган тем, как спокойно выглядит Модди, хоть у него и трясутся руки, и он обязательно выкурит пачку сигарет после. Пугод не может представить, что за него убивали. И ему не жаль, совсем не жаль. Он представляет их трупы, и губы трогает усмешка. Теперь он свободен? Теперь они свободны? Им ничего не угрожает? Ведь так?       Модди умолчит, что у него пулевое в плече, которое он очень усердно скрывал от Пугода за слоями одежды. Модди умолчит, что жизнь от этого не стала лучше. Модди даже не уверен, что это было правильно. Не мог он убить абсолютно всех причастных, чисто физически, и теперь, выходя на улицу в безлюдные вечера, он рискует их жизнями еще больше. Пугоду это знать необязательно, он счастлив, он счастлив и чувствует себя свободным как никогда. Модди хочет, чтобы его соулмейт был счастлив как можно дольше.       — О, так ты все же узнал, — мрачное лицо Джаста, когда он захлопывает заднюю дверь своего авто, и видит перед собой Модди.       Мама не говорила, что по ночам гулять опасно?       Модди приставляет пистолет к его виску, и не дает даже договорить. Выстрел, кровь на одежде, на стекле автомобиля, бездыханное тело. Бездыханное — лучше, чем живое.       Модди не играет в драму, ему не была важна месть, он просто хочет убедиться, что его соулмейт в безопасности, что коснувшиеся, и желающие коснуться его еще раз, будут мертвы. Так спокойнее, ему спокойнее. Ему страшно от мысли, что его соулмейту было больно.       Модди выкуривает три сигареты подряд на балконе, пока Пугод спит. Модди укутал его своим одеялом поверх, чтобы снова не простудился. Он выкуривает три сигареты подряд, рассматривая застывшую кровь под ногтями, когда сбрасывает пепел. Прохладный ночной воздух и тяжелый дым забивают ему легкие. Не может унять предательский тремор в руках.       — Я люблю тебя, — говорит Пугод, когда Модди уходит дождливым вечером. У него очередные «дела».       «Я тоже тебя люблю» — отвечает Модди, и убивает снова.       — Тебе больше ничего не грозит.       Модди рад произнести эти слова, и смешанные эмоции написаны на лице Пугода. Модди не может унять тряску в руках. Он убивал до встречи с Пугодом, и после поклялся — никогда, но он убил опять. «У преступника есть мотив». Пугод его алиби. И если его будут судить, он скажет, что убил за своего соулмейта (не простит только закон). Ему назначат пожизненное — столько у Модди есть до встречи с Пугодом. Для Модди пожизненное — гарант, что Пугод будет в порядке.       — Я своего соулмейта посадил, пусть отдыхает, — хвастался Жираф.       Жираф своего соулмейта ненавидел, Модди не может понять, почему.       Модди своего соулмейта любит, и он счастлив, что он у него есть. Настоящий, такой же любящий.       — Не завидую, — смеялся Жираф.       — Ты дурак потому что, — отвечал Пугод. Он под руку с Модди в казино, но в качестве гостя.       У них особое событие, особое мероприятие, особое только для них двоих, им впору быть сегодня счастливыми.       На нем дорогой новенький костюм, рубашка Модди, часы, подаренные ему Модди, и кольцо, подаренное ему Модди (презент на их годовщину). Модди в таком же дорогом костюме, на нем галстук Пугода, завязанный Пугодом и перстень, подаренный Пугодом (тоже презент на годовщину).       Обмен коробочками с кольцами утром на завтраке, просто передали друг дружке через стол, словно обыденность. Букет цветов — для Пугода, поцелуй в губы.       Они целуются в губы даже при людях — без стеснения. Это легкий и быстрый поцелуй, никакой пошлости. Им сегодня можно.       Оставляют неплохую сумму, пусть это будет подарок Жирафу. Едут в ресторан, только вдвоем. Это их особое событие. Ресторан недалеко от дома, и обратно можно пешком. Бутылка белого вина на двоих, спокойные посиделки под отдаленный стук посуды, тихую музыку и чужие неслышные разговоры.       — В нашу первую встречу, у тебя было такое милое удивленное лицо, — говорил Модди, и Пугод смущался.       Модди вспоминал это каждую их годовщину.       Пугоду двадцать четыре, Модди двадцать семь. Разница в три года, вместе вот уже ровно пять лет. Это их особая дата.       Пугод поднимает за это бокал, они зычно стукаются. По горлу течет алкоголь. Они целуются коротко, перегнувшись через стол. На них не обращают внимания. Они просто друг дружке соулмейты, ничего нового. Им впору быть счастливыми.       Платят счет — с карты Пугода, деньги общие, никакой разницы.       На улице за двенадцать, все опустело, редкие уличные желтые фонари. Пугод пьяный, счастливый и влюбленный, как в первый раз. Модди точно такой же: пьяный, счастливый и влюбленный. Идут до набережной, и Пугод цепляет Модди за руку, переплетает их пальцы.       Опустевшие улицы, желтые фонари, прохладный свежий ночной воздух. На другом берегу виднеются городские огни. Пугод лезет в карман за телефоном.       Громкость на полную.       Модди громко смеется, услышав знакомую мелодию. О да, всегда мечтал погулять ночью вдоль набережной под «careless whisper» на динамике телефона.       I feel so unsure,       As I take your hand,       И Пугод трясет его рукой, вышагивая теперь более активно.       And lead you to the dance floor,       As the music dies,       Он неслышно подпевает словам, на ломаном английском.       Something in your eyes,       Calls to mind a silver screen,       And all its sad goodbyes.       Останавливается, сует телефон в карман, музыка чуть приглушается, но он инициативно перекладывает правую руку Модди к себе на талию, укладывая свою левую на чужом плече.       Модди смущенно прижимает Пугода к себе, зная, что вести ему.       I'm never gonna dance again,       Guilty feet have got no rhythm,       Удобнее перехватывает его руку, и делает шаг вперед — Пугод шаг назад. Также неловко, нелепо, оба не умели танцевать, но алкоголь в крови, сегодня им можно быть счастливыми.       Though it's easy to pretend,       I know you're not a fool...       Пугод двигается легче, ведет за собой Модди, старается в ритм музыке, сбивается, смеется, ноги путаются. Модди сбивается вслед за ним.       Шаг назад, влево, вперед, вправо, снова назад, новый цикл, голова начинает кружиться. Отбрасывает волосы с лица изящным движением, берет руку Модди крепче, меняет ритм, импровизирует.       Им впору быть счастливыми.       Новый цикл, снова по кругу.       Tonight the music seems so loud,       I wish that we could lose this crowd,       Пугод подпевает на ломанном английском. Замедляется, тянется за поцелуем. Модди целует, мысленно повторяя слова песни.       Maybe it's better this way,       We'd hurt each other with the things we want to say...       У Пугода припухшие после поцелуя губы, которые он облизывает. Музыка растворилась в ночном воздухе. Пугод подходит к заборчику, опираясь на него, склоняется, вдыхает, и Модди останавливается рядом, тянется за пачкой сигарет — одна в рот, не успевает поджечь, Пугод нагло выдергивает ее и бросает куда-то в сторону. Поворачивается к Модди, фыркает, и ему суют конфету в руки — Пугод таскал с собой леденцы, чтобы отучить Модди курить. Не помогало, но Пугод не сдавался.       — При мне хоть не кури, — цыкает Пугод. У него было немного покрасневшее от алкоголя лицо, уставшие блестящие глаза, едва видные веснушки и вьющиеся на концах волосы.       — Я думал, ты смирился, — ответил Модди, раскрывая фантик от конфеты, чтобы положить ее на язык.       — Я говорил, что если ты умрешь от рака легких, я тебя прокляну.       Модди смеется. На языке было кисло и сладко одновременно.       — Боюсь, что не сможешь.       Музыка заканчивается, сменяется, на что-то похожее, но Пугод достает телефон, чтобы сделать ее тише и выключить.       — Не кури в общем, — бросает Пугод и заботливо проводит пальцем по щеке Модди, — не хочу так скоро умереть.       У них на двоих жизнь, квартира в ипотеку, счет в банке, кровать, одежда, проблемы, расческа в дорогу, пристрастия в сексе, старенький радиоприемник, вкус в музыке, друзья, привычки (целоваться на прощание), история и кофе Пугода по утрам. У них на двоих сердцебиение и желание жить. Но только Модди все еще курит, а Пугод так и боится умирать.

0

      — Пойдешь со мной?       Проходит около месяца с момента, когда Модди спустя очень долгое время снова берется за убийства. Точнее, это были единичные случаи, когда ему пришлось убить снова, и с тех пор, многое в его (и Пугода) жизни поменялось.       Модди не пытался посвящать Пугода в вопросы его так называемой «работы», потому что это было сложно, неинтересно и тяжело. Тяжело для Пугода, который отучился на юриста и практически каждый день боролся с несправедливостью.       Модди в этой несправедливости вырос: рано лишился родителей, остался на воспитание сам по себе, и, было бы странно, вырасти он хорошим человеком. Плохая компания в шестнадцать, оружие в семнадцать. Он мечтает о карьере политика, готовится к экзаменам сам, и у него получается — «острый ум» говорили его знакомые постарше. Все они отпетые преступники, их впору назвать мафиози, у них уже есть власть в заявленном кругу. Модди приняли как равного, потому что он был смекалист, хладнокровен и не брезговал убивать. Он убил в восемнадцать — не помнит почему: для обороны, из агрессии или ради забавы.       В те же восемнадцать поступает на отделение политологии, отлично сдает вступительные. Мечта о красивом будущем... Мечта о красивом будущем рассыпается как карточный домик. У него уже плотные связи с преступным миром, которые он не может разорвать. Жить как все не получается. Не получается — у него послужной список: грабеж, наркотики, шантаж, оборот оружия, тяжкое причинение вреда здоровью, издевательства, убийства — вишенкой на торте. Бросает универ на втором году обучения — учиться ему нравилось, он был в числе любимчиков преподавателей. Заявление об отчисление пишет дрожащими руками, тогда же начинает курить. В девятнадцать знакомится с Жирафом — он его старше на два года, такой же долбоеб, как и сам Модди. Становятся лучшими друзьями, видятся, правда, редко. Модди сменяет работы: от самых обычных, на которых получал копейки, до должностей в небольших, только зарождающихся преступных организациях. И то и другое бросал, предпочитал быть один, и одному, всегда было удобнее.       В двадцать три его ненавидит большинство организаций, в двадцать три на него покушаются впервые. На него покушаются слишком часто, и слишком часто Модди вляпывается в очередные проблемы. У него острый не только ум, но и язык. Никому это не нравилось — его боялись.       Сейчас Модди двадцать семь, у него есть соулмейт, и он не пытается выебываться острым умом и языком, но у него уже есть то, что нет у других — он много что знает, только потому что умел думать, наблюдать и искать, если того требовала ситуация.       Одни хотят знать одно о других. Другие хотят знать что-то о первых. Модди знает все, и ничто ему не мешает эти знания использовать. Сыграть на стороне первых? вторых? а может передать третьим? Это его решение, и Модди может вовсе никак не использовать существующие у него знания. Наличие знания — палка о двух концах. Сначала тебя будут защищать, а потом собственноручно убьют. Из страха.       И теперь, когда он убрал достаточно важных людей, правила игры поменялись. «Одних» больше нет, «другим» ничего не угрожает.       Простая истина: «не выебывайся», которую Модди запомнить не может.       Дурак.       «Дурак» — мнение Пугода о нем. Конечно, в более грубой форме. Пугод был колок, на брань не скупился никогда.       Модди с Пугодом согласен: «самоуверенный напыщенный еблан». Почему? Потому что пытается все решить один. И Модди, совсем недавно, ловит себя на мысли, что Пугод прав. Пугод чертовски прав. Самоуверенный напыщенный еблан, который пытается решить свои проблемы в одиночку.       — Модди, я адвокат высшего класса, почему ты просто не можешь использовать мои мозги для своей работы? — Пугод кипел. Модди пожимал плечами, — и мне не пять лет, в конце концов.       И вот теперь, Модди наконец созрел для того, чтобы посвятить Пугода в небольшую часть своей «работы».       — Пойдешь со мной? — между делом, во время ужина. В качестве ужина греческий салат доставкой, коробка апельсинового сока и какой-то пирог «домашний» с ягодной начинкой.       — Куда? — спрашивает Пугод вопросом на вопрос. Он с аппетитом кладет себе маслину в рот.       — Что-то типа банкет. Там будут «важные» люди, которым я не нравлюсь, — поясняет Модди, — обычно туда ходят парами.       — Я пойду, — практически без раздумий отвечает Пугод. Он, несмотря на свою интровертную натуру, подобные мероприятия любил, и тем более, как давно Модди приглашал его хоть в какие-то места, связанные с его работой? Должно быть, летом выпадет снег.       Пугод соглашается, Модди берет его с собой. По привычке надевает рубашку Модди — но более классическую, белую. Она ему была почти в размер, разве что в плечах широковато, но под пиджаком было не видно. костюм у него тоже более классический, свободный, синего цвета. Галстук не надевает, вместо этого цепляет брошь, которую ему подарил Модди. Модди этот знак оценивает по достоинству. И конечно, уже по привычке, кольцо на палец, как обручальное (обручальным оно, правда, не было).       Сам же Модди выбирает черный костюм и также, как и Пугод, белую рубашку. На запястье часы, на пальцы перстни (один из которых подарен Пугодом). Оба шутят, что пора обручаться, но обручаться не спешат. Спорят, кто кому сделает предложение — сходятся на том, кто раньше купит кольца и будет более инициативен.       Модди также меняет золотую серьгу на серебряную, пока Пугод любезно складывает красный платок в карман пиджака Модди. Модди все равно протаскает пиджак большую часть времени в руках: они были неудобными и жаркими.       Пугод делает Модди комплимент, он выглядел очень хорошо. Хорошо выглядел он всегда (в силу своей чрезмерной любви к чистоте и аккуратности, идеалист — что сказать), но в этом костюме особенно хорошо.       Они обсуждают свадьбу — в шутку конечно — когда сидят в такси по пути к месту, куда были приглашены. Модди едва напряжен, и получается у Пугода монолог — бесконечная болтовня. Он сам находит как продолжить разговор, и от темы «почему бы нам не обручиться» доходит самостоятельно до темы «Модди, мы ячейка общества, мы должны завести двое детей, кота, собаку, посадить дерево и купить дом», и в его голосе читается какой-то нелепый восторг. Детей у них не будет — во-первых, оба все еще мужчины, во-вторых, дети слишком большая ответственность, и, если насчет Пугода Модди не сомневается, что он будет прекрасный родитель, то насчет себя он даже думать не хочет. Ему минимально светит пожизненное, и это просто чудо, что его до сих пор не посадили.       Пугод продолжает говорить о том, где бы они сыграли свадьбу, в шутку выбирает им костюмы, говорит, что хочет непременно белый, «чтобы быть милым». Говорит, что хочет медовый месяц в горах, ради замечательных видов, свежего воздуха и долгих пеших дорог.       Модди цепляет его под руку, когда они выходят из такси, и перебивает восторженный монолог Пугода замечанием о том, что многие здесь носят оружие, и Пугоду лучше лишний раз не «отсвечивать» и, тем более, не говорить, что он юрист. Пугод кивает, спрашивает, шепотом, есть ли оружие у Модди. Модди отрицательно мотает головой — не было нужды. Сомневается, что придется, когда рядом с ним Пугод.       Здание весьма красивое, но вычурно дорогое — внутри это было более заметно: исполнено в восточном стиле, но как-то пошло и безвкусно. Пугод легко вливается и без проблем играет ему отведенную роль — общество, где его узнают как спутника Модди. Он не пытается распространяться о своей работе — ни об одной из — и с завидным профессионализмом врет (он, правда, учился врать), что он для Модди секретарь — одним, работает в городской администрации — другим, у него нелегальный бизнес — третьим. Модди иногда забывает о том, что его соулмейт не всегда честен — поразительно то, как при всей своей искренности, Пугод с большим удовольствием врет сейчас — ему было весело, он не чувствовал никакой угрозы от окружающих людей, а Модди же знал многих поголовно, и что этим людям он либо был полезен, либо опасен для них.       Пугод с охотой пьет шампанское, Модди не притрагивается к бокалу — не было привычки, и Пугод становится еще более раскрепощенным. Модди его отпускает одного, и Пугод болтает со многими — ему, впрочем, необязательно вникать в этот запутанный пиздец, происходящий, по крайней мере, в жизни Модди.       — Банкет для особых гостей через полчаса на втором этаже, — к нему подходит девушка на высоких каблуках в изящном черно-красном платье. На ее руке яркое тату, волосы аккуратно убраны в хвост, — придете?       Модди кивает. Нет, это не был служебный персонал, далеко нет. Она хозяйка этого дома и одна из владелиц организации, которая и устраивала этот банкет. У Модди с ними отношения, к слову, неплохие, но он не сказал бы, что хорошие, ибо они были из тех, кто при удобном случае пустят пулю в лоб любому неугодному. Модди, вероятно, под эту классификацию попадал, так как опять же знал слишком много. Точнее, непростительно дохуя.       Модди находит Пугода в небольшой компании мужчин и женщин, он что-то увлеченно обсуждал с одной дамой в странном платье.       — Прошу простить, своего спутника я украду, — по-джентльменски говорит Модди, цепляя Пугода под руку, чтобы увести.       Пугод продолжает на около-восторженных нотах. Он говорит, что эти люди очень смешные, «особенно когда думают, что имеют здесь власть». Модди на его слова кивает, и говорит, что их пригласили на специализированный банкет. Просит его со стола ничего не брать — на всякий случай, так как, кто знает, насколько грязные методы пойдут в ход.       Пугод напрягается, но напряжение улетучивается быстро — алкоголь в крови.       Они поднимаются на второй этаж и там значительно меньше людей — некоторых Модди не знает вовсе: вероятно, это была охрана (нет, не в одинаковых черных костюмах). Комната не очень большая, но просторная, светлая, с выходом на балкон. В центре стол. Люди в основном — высокопоставленные лица: вся организация, устроившая банкет в составе шести человек, плюс их спутники, сотрудничающие с организацией люди — банкир, его жена, двое чиновников, «секретарь», которого Модди видит второй раз в жизни и толком о нем ничего не знает. Какие-то две женщины в возрасте, о которых Модди также ничего не знает.       За стол приглашают, Модди и Пугод оказываются случайно по разные стороны.       Девушка, владелица дома, в центре стола, говорит о чем-то вроде: «спасибо, что сотрудничаете с нами», Модди в подробности не вдавался. Для приличия поднимает бокал, но не пьет из него, молчаливо ставит на стол обратно — Пугод делает тоже самое вслед за Модди, помня о его словах. Этот жест замечают, и по лицу невысокого парня, который сидел по левую сторону от владелицы ползет неясная эмоция, но вместе с тем выражающая понимание — Модди не дурак. Роли определены, маски сброшены. Невысокий парень что-то шепчет владелице, и она, будто между делом, говорит о том, что шампанское определенно стоит, чтобы его попробовали. Модди улыбается и отказывается, Пугод делает тоже самое, и его глаза в глаза Модди.       Все это становится диким фарсом. В сердце закрадывается тревога. Происходящее замечает и Пугод. Они милые гости, которых живыми отпускать не хотели — по крайней мере, Модди. Пугод закономерная случайность.       Пугод       может уйдем?       19:30       Сообщение на телефон. Модди прочитывает, блокирует, убирает в карман. Стоит уйти сейчас. Это просто очередная проблема на его голову и голову Пугода. Немного обдумав дальнейший план действий, встает со своего места, предварительно одернув пиджак.       — Спасибо за вечер, но...       Ему не дают договорить, и с места встает тот самый парень небольшого роста. Между ними практически целый стол, но это небольшое расстояние. Пугод испуганно озирается на Модди.       — МоддиЧат, на вашем месте я бы не уходил так рано, — фарс продолжается, — вы главный гость.       Модди тянет на лицо улыбку. Фарс продолжается.       — И почему же?       — Вы долгое время были нашим коллегой, которому многое можно доверить, вы умны, обходительны и знаете, где слабое место врага, — Модди напрягается, но не смеет двинуться. Все присутствующие имеют при себе оружие, и все они члены «семьи», — я думаю, вы помните, что долгое время от вас хотели получить некоторую информацию о враждебной нам организации, но на нашу с вами общую радость, — парень обводит сидящих за столом взглядом, — ведущие члены организации погибли.       Модди ухмыляется, и в его глазах сверкает опасный блеск — то, что Пугод заметил сейчас, не замечая раньше. Пугод знает, кого убил Модди: складывает два плюс два. Сердце колет легкое чувство вины. Лицо Модди все также нечитаемо для окружающих, но не Пугода: он сосредоточен, напряжен, и явно понимает: лишнее движение — труп.       — И что с того? — непозволительная грубость. Пора заканчивать фарс.       — Этот парень, — он бросает взгляд на Пугода, будто бы даже не расслышав вопрос, — ваш соулмейт?       Модди заметно напрягается, Пугод чувствует исходящее от него напряжение. Они коротко переглядываются.       — Да, — честно отвечает Модди. Ему нечего было скрывать, их связь была очевидна.       — Прошу меня простить, — отвечает парень, повернувшись к Пугоду, и Пугод оборачивается на него. Он не понимает, почему обратились к нему.       Но все происходит мгновенно. Настолько, что слышится только выстрел, быстрый, точный выстрел.       Рубашка Модди густо окрапляется кровью на месте, где было сердце. Пятно расползается по ткани.       Модди чувствует, что не может вдохнуть.       — Вы слишком много знаете, — слышит сквозь пелену. Фарс закончен.       Повисает густая тишина.       Ищет глазами Пугода. Пугод испуган, он расстроен, он также не может вдохнуть. Их общий ритм сбивается. Сердце Пугода остановится вслед за сердцем Модди.       Модди хватает сил только на то чтобы одними губами сказать — на прощание:       «Прости».