В любви детских травм

      «Любовь не является решением всех проблем, но она является лекарством.»

01.09.2023.

      Разбитые осколки печали тонули в стенах старшей школы, где таилось много боли и страхов что, наполняясь где-то внутри, убивали многих. Школа всегда была местом где разбивались детские мечты, где разбивались подростковые сердца, где погибала молодость, оставаясь в крови на джинсах от содранных колен, что раз за разом терпели руку старших из-за плохих оценок. Школьные годы одни из прекрасных — говорили они, но в них таиться глубина прошлого что со временем так и уходит под землю, оставаясь не рассказанной, ведь мало кто осмелится поделиться с ней даже на старости лет, оставив ей клеймо «забытой». А для кого-то школа так и стала последним этапом в путях жизни, оставшись навсегда ошибкой молодости.       Хан Джисон – именно так звали главного героя этой ошибочной истории молодости, жизнь которого была обречена с самого начала первых шагов, приведущие вследствие в густую грязь, подобие болотных утопий. Он одинок среди глубин страданий. Хотя, наверное, виноват был лишь он всегда, что не искал выхода среди тёмных кораблей чувств, плавающих где-то в самом центре чернейшего океана, забирающий имя общества. Всегда было туманно и темно, без единого разбросанного отблеска света что заметить было можно единственным движением рук, направленных на фонарь. Но как бы он не хотел дотронуться до лучей собственного света, он лишь пустое место этого мира что обречён на провал, ведь в конце концов его корабль утонет. Большое судно не ведут в одиночку, а Джисон всегда вёл. Грубо, больно и одиноко. Но такая правда с первых грёбанных шагов глупого ребенка, чьё имя с самых малых лет твердит о том, что он будет один до конца своей вечности. И он одинок.       Имя «Хан Джисон» обозначает один. Один среди безмятежности разочарования, что как пропасть затаскивает в бесконечные кошмары. Один в этой истории, финал, которой будет такой же одинокий. Хотя, сейчас, в целом – это не имело какого-либо значение на старте. Как и в прочем эта жизнь, бесконечных дорог и решений, в которых толка как-то и нет. Как и в пасте от синей ручки, разлитой на парте ещё с прошлого, школьного года. Так и во всех этих улыбках в которых только ложь, забитая в ручьях так называемого счастья. Ничего и никто не имеет веса. И даже если ему суждено довести лодку до пункта назначения в одиночку, он может это сделать. Не имея смысл. Не имея ничего. А вот правда лишь в том, что он мог бы сделать, но не сделает. Он слаб и выберет вариант потопить судно. Потопить в одиночку. Кажется, одному всегда легче. Или это сам Джисон всё время пытается ответить так самому себе на вопрос в голове «за что ему это всё?». Неважно. Когда нет людей за которых стоило бы нести ответственность – намного легче, ведь если захочешь сдаться ты не сможешь пока есть тот, кто разделяет причал. Но всё это не имело никакого значения, в особенности сейчас. Это лишь мимолётность мыслей способствующие решением, что завели во всю эту историю, что началась таким обычным днём. Сейчас же такие строки так не понятны и не ясны, но тому своё время.       И сегодня, возможно, единственный день, который был бы как-то важен для Хана среди этих серых будней, совсем пустых разлитых красок и… Хотя в прочем это тоже не столь важно.       На улице засекречено пряталось солнце за бегающими тучами, приглашающими так и играть в догонялки, кидаясь в пляску серой грусти, что полностью укутала в объятия дальний кабинет химии, до которого Джисону всегда без исключений было лень идти, но обстоятельства так и вынуждали. Такое оно расписание. И в этом году кажется ещё хуже будет, ведь на то выпускной, одиннадцатый класс. И уже школьный день этого нового класса, первое число сентября, что медленно подкрадывалась к порогу выхода, давало окунуться в мысли о жизни в порыве скуки в этом же кабинете.       Джи, опустив голову в свою тетрадь, рассматривал все рисунки, что он нарисовал ещё в начале урока за время пока учитель представлял новеньких полных тошноты. Не то чтобы он особо любил рисовать, но делать ничего другого не оставалось. Глазам уже надоело разглядывать сидящих в классе или разбитые осколки пейзажа за окном, а в округе с кем-то раствориться в диалогах возможности совсем не находилось. Поэтому руки так и тянулись что-то вырисовывать синей ручкой, что нашлась в портфеле от нагнетающей скуки и страха перед окружающей средой. Средой, что до ужаса пробирала воспоминаниями о детских травмах.       С классом Хану, точнее правильнее было бы сказать школами, совершенно не свезло. Начиная с младшей парень так и подвергался травле. Завязалось это всё в плотный узел с самых простых оскорблений из-за того, что ходили мелкие слухи об его не благополучной семье. И обида лишь в том, что это правда. Дети наслышались разговоров родителей, перенося их усмешки на бедного мальчика, что изначально и понятия не имел причину. Не знал, что дело в его семье. Ведь поначалу унижение были столь хаотичны чтобы понять, что не так. Но это временно. С развитием и новыми этапами, унижение стали громче и всё стало ясно. Да так ясно, что ад спустился на землю.       И обиднее всего становится в момент, когда осознаёшь, что всё бы могло закончиться ещё в младшей, став главным секретом, но везение не оставалось на его стороне. Как и в прочем никогда.       Городок находился на окраине Южной Кореи, громко этим крича о небольшом количество населения, что еле как попадало в двадцать пять тысяч. Поэтому попасть в одну школу с такими же людьми было запросто. Так это и случалось. Заканчивая уже старшую, Хан все эти годы терпел от тех же самых людей до мурашек отвратительные унижение, что выросли до побоев за столь длинные года. Терпел издевательства, порчу имущества, избиение. Он терпел до боли мерзкие унижение без возможности что-то сделать. Ведь бежать, по правде говоря, было не куда. Дети злые, подростки злые, взрослые злые. С каждым днём Хан понимал это всё больше и больше, ощущая очередным мусором, лежащим на его парте. Очередным пинком в живот или пожеланием о смерти. Грубым оскорблением о его внешности, что он «жирный бомж», или, естественно, о его семье. Очередной несправедливостью что застыла в школе, дома, на улице, везде. Бежать некуда. Куда ноги не ступят, мир закрашен в страдание. А Джисон так и был магнитом несчастья, забирающие себе каждую проблему, только сверкает та на горизонте. Он просто рождённая, по ошибки, глупая насмешка для других. Бесчувственная груша для битья, над которой так и можно освободить весь внутренний кипяток, режущий всем горло, если так и остаётся внутри.       И никто никогда и не хотел в нём разглядеть что-то иное. Не хотели видеть даже человека достойного иметь имя, достойного жить. Не хотели видеть его как парня всегда в жёлтых кедах и серой толстовке, говорящее об его забавном, а может больше глупом вкусе в одежде, так как совсем не сочеталось. С черным портфелем и брелоком с миньонами на нём, ведь его так сильно привлекало всё желтое. Со скетч буком всего заклеенным рыжими котами и звёздами. С милыми заколками на его волосах, в виде тех же любимых котов. Или любителем аниме, знающий много о звёздах. Но его лишь видели, как тупая ошибка природы, заслуживающая такое же дерьмо как он сам. Но на то это и травля, ставшая жизнью… Хотя, возможно, правильнее было бы сказать смертью.       Так, с нестоящим на месте временем и дополнением к представлению о Джисоне, чувства ненужности и принятие, что ты хуже всех, заела как кассете давних воспоминаний, вместе с вынужденным одиночеством. Сколько бы не пытался похорошеть, стать лучшей версией себя по совету его одноклассников, сколько бы не старался увлекаться чем и подростки в его возрасте – он всё так же был тем же ничтожным мусором с ужасающей внешностью и характером. Или просто имеющий чёртову семью, из-за которой всё это началось. Ведь именно они виноваты. Они заставили его потеряться среди вечных оскорблений по поводу всего. А ведь, возможно, он совершенно обычный, может и красивый, и интересный, но кому было дело до него. Лишь бы унизить, лишь бы задеть и неважно была ли на то красующаяся причина. Нужно сказать, что у него плохая улыбка или фигура. Нужно задеть. И неважно как вообще это было связано, когда основная причина иная. Они оскорбляли. Они били. Унижали, что Хан Джисон сын шлюхи, что даже телом не может заработать ему на нормальную одежду. Им было всё равно, даже если это и не было правдой. Ну, лишь частично может, ведь позволить купить тому хотя бы новую одежду и вправду было за горизонтом виднеющихся способностей. Но пытаясь унижать каждый вечный раз за это – стало невыносимо скучным. Так и переключилась кучка смазливых подростков на его внешний вид, не имеющий совершенно к тому привязанность. Им просто нравилось наблюдать как тому за то обидно, словно они нашли нежную точку, в которую так больно можно ударить. Это и привело к тому что он стал никем. Стал созданным дерьмом, которое склеило общество под свои интересы «убить». Стал тем, кто вытерпит любую злость и идею. Хотя возможно у него просто не было того, кто бы мог помочь? Правда, а сможет ли кто-то помочь?       И что в такие моменты делать? Какой тому выход? Может по правде говоря стоило просто быть собой? Не быть тем, кого хотят по всюду видеть через насилие, а собой? Быть каким бы хотел сам Хан. Быть тем, кто даст отпор. И, наверное, он мог бы быть собой. Правда вот… кто он? Какой у него характер, интересы, внешность, увлечения? Кто он? Всё стёрлось в попытках стать тем, кого бы наконец приняли и полюбили. Да что тут, просто бы отстали, оставив в столь желанном спокойствие. Они отобрали банальное знание у Джи кто он, заставив верить в их слова, больно въедающиеся в кожу. Он сам не знал свою кассету записанных звёзд. Хан, по правде говоря, всё ещё так и не стал личностью, имеющая хоть что-то своё. Это было всё решением окружения, которое парень так и забирал отчаянно себе, пытаясь понравиться. Или не понравиться... Кто знает. Он бесконечно впитывал это всё, оставаясь всё так же грязным. Вся его личность создавалась на укутавшем на мертво постоянном насилие, положившее начало уже в раннем детстве. Хан Джисон всю жизнь был в грязи, которую день за ночью его вынуждали поедать, не оставляя и кусочка с луж.       И тогда стоял внезапный, но просящийся запомниться на всю следующую историю, вопрос, кричащий грубостью всей, ещё неизведанной морали: разве у жертвы живущей в этом вообще есть хоть какой-то шанс спастись? Возможность стать собой, что дал бы отпор? Или наконец-то поверить в свои силы? Общество создало эту жертву, и она отвечает теперь не имеющем понятием какого это быть не ей. Даже протянув той руку она её вряд ли примет, отталкивая взглядом нежелания. Почему? Кажется, жертве комфортно в своём горе, даже если она того и не осознаёт. А может причина в том, что она просто не хочет видеть, осознавать, какого это быть счастливым? Ведь неизвестность пугает. И смысл так и теряеться в таких попытках понравиться, в попытках, чёрт возьми, спастись. Хан Джисон был корзиной грязного белья, которое кидали в него сверстники и даже, не убегая от темы, его собственная семья. И так всю его жизнь. Но, кажется, он не пытался что-то исправить.       И, наверное, этот подросток выбрал, всего на всего, неправильный путь. Джисон нашёл смысл в том, чтобы быть как все, следуя их указаниям. Выбрал равняться на других. Копировать их, дабы стать интересным, а не дать отпор и подставить самому себе плечо. Такой смысл. И это ведь так глупо. Он так отчаянно старался вылезти из грязи таким способом что заблудился. Потерял шанс, как казалось, на звание интересной личности, что привело бы к пути спасения и спокойствия. Привело бы к людям что спасли бы его. Дали руку. Однако он так никому и не интересен. И не будет. Это не та тропа по которой стоит ступать, чтобы спастись. Выбрать быть как они равносилен выбору признать, что ты жертва, что ты ничтожество. Ведь они заметят и надавят ещё сильнее, а ты сломаешься. И Джисон ломался. Раз за разом так громко ломался, что крики преставало было слышно. И это неправильный путь. Насилие никогда не поймёт слов сколько того не твердило общество. Такая правда. И либо ты жертва, а другие насильники, либо вы оба насильники, устроившие войну, в которой не важно чья победа, бой уже даст спокойствие и страх возьмёт грубовато нужное себе на заметку. А Хан уже выбрал быть жертвой. Но разве тебе это осуждать?       Так и выходит, что вся его жизнь была сломленная и потерянная в углах клетки, внутри которой он был заперт против своей воли с самого рождения – его голова, способствующая жизни. Джи был заперт там, в этих безобразных мыслях что всё ещё существовали среди одной единственной надежды маленького, глупого ребенка, продолжающего бесконечно верить, что всё будет хорошо. Он заперся там, в поисках истинной правды, обозначающею застрявшим вопросом в глотке «почему?». Почему его называют столь унизительными словами и каждый день опускают пинком ногой? Почему его внешность такая отвратительная или… семья? Почему его избивают и там? Почему он родился в бедной семье? Почему всё это происходит? Почему он это заслужил? Почему?       Но ответ так и не был найден, а решение о смерти уже принялось. Банально, да? Но это лишь введение в историю, дающее понять о серости этого мира.       В школе Хан всё время разделял парту в одиночестве, ведь никто не хотел сидеть с так прозванным «уродом». Хотя, вообще, у общества такое странное понятие есть: дотронешься до мусора и тоже начнёшь вонять. И мусором они могут прозвать банально всё. Но не об этом сейчас. Прозванный не лучшим словом парень имел крашенные, белые волосы, названные сеном для оленей, и карие, совершенно обычные глаза. Был он невысокого роста, примерно 165 сантиметров, с ужасным лицом и фигурой, как уже известно, и с лишним весом в любом боку. А может так казалось лишь ему, а также его обидчикам. С большими щеками и некрасивой, странной улыбкой. В его глазах никогда не сияли звёзды. В улыбке же скрывалось только глубокое озеро отчаяния. А в голове ползал целый ящик тараканов, делая подростка своеобразным и непонятным для остальных. Хотя, вообще, что это за своеобразность? Мысль что он хуже всех? Вот правда, не один тот к тому склонялся. Все склонялись лишь к тому что Хан Джисон никто и звать его никак. Да и как каждый признал у себя в голове: он не был как все, он был хуже. Тем самым мусором. Был тем, кто не имеет ничего. Ни друзей, ни любви, ни жизни. Только сигареты со вкусом вишни и красного вина спасали его разочарованные дни, затерянные в тысячи подобных историй, где такие как он, так и остаются никем или в конце концов оставляют эту жизнь позади, даруя свободу избитым сомнениям. Но это к слову.       Сейчас же на уроке блондин перечёркивал букет полевых ромашек, неосознанно которые рука принялась калякать всё ещё на уроке той же химии. Внутри всё кипело и затекало от чувств несправедливости и вечной обиды, но, кажется, оно всё просто резко испарялось, а от одной определенной мысли становилось легче. Мысль что сегодня настанет долгожданный всему конец. Хорошее ведь начало истории: главный герой, который умирает в результате самоубийства. Хотя...       Сегодня 1 сентября 2023 год – дата смерти Хан Джисона. Решение, кажется, он принял ещё месяц назад. Хотя правильнее было бы сказать вчера, когда отчим очередной раз швырнул его в стенку из-за того, что тот опоздал на пару минут. Правда, ничего нового. Помимо неудачной школьной жизни, в семье у него тоже разворачивалась истерика боли, как, то уже раскрылось. Хотя это ведь и была причина школьного насилия.       Его мать ужасная женщина, хотя возможно просто уставшая от этого мира бесконечных решений и выборов. Уставшая всего-навсего растить двоих детей в полной нищете: младшего Хан Джисона и старшего Хан Джуёна. Оба были от первого брака. Несчастного брака, оставивший свои травмы на их матери, что подвергалась сильному насилию. Отца они не помнят, ведь женщина быстро ушла от него, прервав все связи. Но и честно, знать его лучше и не стоило. Как выяснилось позже он сел на срок в длину двадцать лет за убийство, прося перед этим помощь у всех знакомых в виде денег на адвоката, в том числе и Меари (именно так звали их матушку), что естественно отказала. Так это и стало конечной точкой на резкое обрывание всех возможных связей на благо своих же детей, боясь за угрозу их жизни. Возможно, она не самая лучшая мать, но оставлять общение детей с убийцей она не намеревалась. Да и причин противостоящие тому не находились, когда внутри столько обид на такое животное.       Тянула она двоих детей полностью сама, работая уборщицей где только можно. Выходила на ночные смены и продолжала работать даже в выходные, лишь бы заработать копеечку и прокормить себя, а также детей, что являлись единственным смыслом её существования в те странствующие времена. Днём же старалась оставаться с ними, ибо на тот момент они были совсем ещё малышами, просящие нескончаемого ухода за собой. Образования у неё не было. А семья давно отказалась как-либо появляться на её судне. Они оставили своего ребёнка в личном плаванье, совершенно не вмешиваясь. Однако всё же: плохо ли это? Дочь абсолютно повторила сюжетную линию мамы, найдя мужа что избивает и принижает её, завязывая эти узы и также на её собственных детях. Сама Меари погрузилась в вечном клейме жертвы, не пытаясь выйти из него. Но такой портрет был у её мамы. И такой теперь у неё.       Через четыре года с ухода от бывшего мужа она нашла нового ухажёра Кён Иля, работающий на заводе по переработке мусора. Хотя в семье принято всегда называть его «папа» или после этого последует строгое наказание в виде побоев, что кричит о том, что новые отношение матери не стали лучше. И те же грабли всё же ударили по лицу. Хотя на Меари рука не поднималась, лишь присутствовали крики и вечное осуждение в каждом действии. Но к такому уже была та приучена с детства, вбивая в голову о нормальности таких действий. Ведь как может быть вообще по-другому? Только вот её детей это не обошло и всю злость терпели исключительно они, записывая болью в виде синяков и сильных ушибов по всему телу. И так всегда.       Джисон и Джуён так и не считали, совершенно, того отцом. Никогда не считали и никогда не будут. Не за что. Хоть и не знали своего биологического отца (а в особенности Джи что тогда совсем-совсем был ребёнком, когда тот присутствовал в их жизни) находить замену они не хотят. Даже с учётом его биографии — всё не хотят. Но и, так-то, говоря о Джисоне, то тот совершенно не знал, что за человек его отец, кроме как с рассказов матери и брата. Джуён много рассказывал, что запомнилось ему тогда в столь юном возрасте. Однако сколько бы блондин не наслушался бы долгих диалогов, сколько раз бы не услышал, что тот конченый ублюдок, он не будет считать чужих людей столь близкими и никогда не назовёт Кёна отцом, тем более такого чудовища. Исключая что и родной отец от этого звания не далеко ушел. Но пока не увидишь лично, имеющийся опыт будет самым худшим.       Выводом становиться, что заменить отца у Кёна так и не вышло, но это и не нужно, это неправильно. Хотя кому в той семье, побитой жизнью, не посрать? Кто вообще понимал, что такое на самом деле верно, когда каждый хотел собственного «Я». А в случае Кёна так тем более, ведь он бесплоден. По правде говоря, и слава богу, ведь размножаться таким как он – это подобие как ад переносить на землю. Но это в его голове так и било ниже пояса, заставляя, буквально, хотеть увидеть в глазах приёмных детей его супруги то самое «папа».       С Джуёном, то есть с братом, у Джисона тоже отношение не из лучших. Они никогда не были близки, а наоборот каждый подставлял один одного, не хотя снова и снова ощущать тяжелую руку отчима. И вместо того чтобы объединиться, оба лишь думали, как защитить свою шкуру, приучая друг друга буквально выживать среди ужасающей реальности.       Когда-то Меари устроила проверку вещей. Тогда Джисону было всего двенадцать лет, а его старшему брату пятнадцать, что всего на года три старше. Джуён подкинул ему в сумку свои сигареты, избегая участи наказания, что последовало бы до жути серьёзное. И в результате чего так и случилось, когда их нашла мать. Этот день Хан запомнил навсегда, запечатлев в своей крохотной вечности, добавив, как сильную, дополнительную обиду на брата, оставленную клеймом невозможных хороших отношений. Ему сломали руку и избили до такой степени, что было больно сделать даже неполный вдох. И никто не поехал в больницу, никто ничего не сделал кроме острого лезвия, что как струны очередной метафоры о жизни играло на руках, поломанных руках разбитого ребёнка, что не успел даже познать жизнь. Его оставили умирать от боли, оставили страдать, не предав значение серьёзности ситуации. И это были будние такой семьи. Кажется, они нашли успокоение в насилие друг друга, поступая этим очень эгоистично. Но каждого из них заставила так собственная судьба.       Джисону уже семнадцать, точнее через две недели, когда пробьёт четырнадцатое сентября. И сейчас это всё лишь уже противный, металлический вкус на языке, приевшийся на дёснах, что так и останется тараканом в голове с биркой недоверия, а также шрамами и грёбанной зависимостью причинять себе увечья, но об этом чуть позже, ведь в уши пробирался отвратительный звонок, выбивающий из всех пустых мыслей, которые как диск о жизни крутились в голове. Но сейчас можно. Сегодня же, конец его истории, точку которой поставит он сам.       Блондин, лениво поднявшись со своего места, бросая в портфель всё что было у него на парте, направился к выходу, прощаясь со стенами что он надеется больше не увидеть, как и в общем эту жизнь, закончив её сегодня самоубийством. Это был последний урок, а если быть точнее линейка. Уныло вздыхая и пряча руки в карманы серой кофты, Джи нашёл малиновою, детскую жвачку что, закинув себе в рот, скрывался с ней в просторах коридора. Шнурки болтались на жёлтых кедах, замазанных в грязи, на которых пытались, к слову, что-то нарисовать красками, но кажется просто стёрли. А сзади громко бились миньоны брелоком об застёжку небольшого кармана, куда блондин обычно закидывал ключи. Оставляя школу позади, Хан вытащил пачку, уже известных, вишнёвых сигарет со вкусом красного вина, доставая, как ему казалось, мусор счастья. Это отвратительная привычка, что каждый раз убивала заживо, не оставляя и кусочка от лёгких. Но Джуён, что как старший брат, приучил к этому, затягивая в одну общую бездну. Быть по уши в дерьме с кем-то всегда лучше нежели одному. Или это просто тупое успокоительное, дающие собутыльника по горю.       И зажёгши одну из них, что была первая в новой пачке, блондин приложил к ободранным губам с разливающим морем ран, ощущая, как дым медленно попадал в легкие, растворяясь в холоде внутри, создавая этим закончившиеся лето и спокойствие среди замерших улиц и домов. Остановился парень около заброшенного, детского сада, что когда-то впал в сильный пожар и остался такой пустышкой. Странно понимать, что даже места могут потерять свою ценность и стать чем-то забытым.       Джисон окинул взглядом уже знакомые стены, разрисованные в странные граффити привлекающие глаз. И привычным способом, он зашёл внутрь здания, направившись куда-то в самую глубь, переступая разбросанные стёкла, железные банки от дешёвого пива или же энергетиков. И остановившись в заброшенной столовой, Хан уселся за любимым столиком, бросая рядом с ним портфель, совершенно не боясь запачкать вещи. Толку вообще с них.       Сюда обычно никто не приходит. Это была самая глубь заброшенного здания в которую все, почему-то, бояться и глазом кинуться. Но Джисон всегда находил в этом свою вечность и понимание, находящаяся в серых стенах, без граффити и каких-то баллончиков, лежащих рядом. Он часто здесь бывает, убегая от всех этих людей и злых существ. Но сегодняшняя цель столь внезапного, но запланированного визита была другая. Хан пришёл в поисках смерти. Своей смерти. И он был на пути к этому. Ведь доставая коробочку лезвий для бритья из маленького кармашка портфеля с бултыхающимся брелоком с миньонами, который он приобрел когда-то на барахолке за пару йен в новогоднюю ночь, что так и являлся талисманом, и любовью создателя потока слов, пишущий это и упомянувший его уже не раз. Подросток вытянул последнее лезвие из восьми, по привычной схеме снимая бумажку и помещая предмет удобнее в дрожащих пальцах. И на секунду долгих мыслей он увидел своё отражение: жалкое лицо выраженной бледностью, наполненное безразличием и пустотой решений. Жалкий. Такой жалкий и пустой что слёзы выворачивало наизнанку, тянув блевать. Нужно было по скорее завершить начатую книгу его жизни, наконец поставить последнюю фразу скучной драмы его существования. Решить это сейчас в потоке пустой коробки внутри. Закончить эту жизнь странных чувств в голове, закрытых в клетки. Но время тянулось, прося подождать. Совсем чуть-чуть. До февраля. Который убьет его полностью, но заново заставив жить.       Так и просачивались воспоминания и мысли в ожидании, грубые, словно парень сам себя избивал. Хотя от этого он и не был сам далек. Не был далек от причинения себе грязной боли.       К самоповреждению Хан пришёл ещё лет в одиннадцать. Это не было осознанностью или чем-то столь желанным. Его руки сами кинулись к этому. Сами потянулись исполнять желание «папы» чтобы он сдох, даруя так свободу «близким». Но сил убить себя, переступив через огромный страх, так и не хватало каждый раз, лишь оставляло в мгновении боли. Лезвие беспощадно вбивалось в кожу с желанием убить себя. И раз за разом оно заставляло кровь приобретать разные краски, заливая всё в бордовые оттенки вокруг. Правда, сколько бы он не пытался убить себя снова, это лишь стало привычкой, а после и зависимостью, без которой он не сможет существовать уже никогда. Спокойствие его нашло, обретая форму опустошение сквозь ранение, что он наносил каждый раз острым лезвием.       Так он и сгнил вместе с ранами, погибая в собственных шрамах. И кричало это лишь об одном: отличный вариант смерти, что он заслужил без капли сожаления. Смерть равнялась его зависимости. Она способствовала его привычкам. Словно он наркоман, вследствие который умрёт от передозировки огромной дозы из-за сильного горя туч самого солнечного дня. И так, если честно, будет лучше. Человек, сделанный из грязи, там и должен умереть, не вмешиваясь в счастливые будни других. Но так ли это? Заслужил ли кто-то чего-либо? Заслужил ли кто-то смерти? Кажется, люди все равны, правда, лишь природой, но не обществом. Ведь равенство привело бы к разрушению и безвластии, а люди чертовски обожают власть. Но говоря о смерти… Это явно что-то иное.       Смерть — это природное явление, дающиеся каждому на последних страницах истории. Заслужил ли ты смерти, неважно, каждый придёт к ней. Только вот, выбор равносильный, полный своих желаний, затрагивается только если это самоубийство, дающее определиться со смертью, сделав свой выбор. Иначе ты в ловушке. Ведь никак не скажешь о других вариантах смерти, кричащие о том, что судьба матушка существует и она выбирает финал каждой книги, дайте ей только пожелать. Будет то несчастный случай, убийство или болезнь. Её рук дело. И поэтому, суицид — это грех. Ты буквально оказываешь сопротивление её путам, протягивающие нити везде, где есть живые существа. Но, к слову, тогда точно ли самоубийство — это слабый поступок, как думают люди? Люди, совершившее это, явно не трусы, раз готовы перечить самому богу, сделавшему судьбу и матрицу. Хотя что это вообще?       И Хан Джисон не был слабым человеком, не был трусом, хотя может в самую малость. Он смог просуществовать практически семнадцать лет адского мучения, которое уже стало сплошной пустотой. Такой темной, безразличной пропастью. Холодной и тихой. Полной мрака и громкими криками паники. Джи не пытался спастись, ведь сколько выхода он не искал, единственный ключ свободы была смерть, которая освободила бы от этого тела, где разливалась дорога шрамов, потерянных среди мыслей и воспоминаний. В конечном итоге судьба выбирает смерть, но не каждый терпелив. И не каждый готов отдать выбор концовки кому-то другому.       Как говорят многие: суицид — это сильный поступок слабого человека или слабый поступок сильного. Но иногда даже сильные люди бывают слабыми, а слабые сильными, ведь это всего лишь поток ветра что медленно сдувает каждого на жизненном пути. Смерть неизбежна, и каждый из нас когда-нибудь обретёт свободу, погрузившись в объятия вечного сна. И почему-то большинство людей этого боятся и не хотят. Однако, бесполезно размышлять. Как минимум по причине того, что смысл решает всё. Джисон всегда считал, что для жизни нужен смысл, нужны причины нахождения в этом мире что у него было бессмысленное. И многие так считают, израсходовав на это всё своё существование, что со временем кончается у порога жизни и смерти. Но смысла нет искать того, чего не прописано сюжетом у каждого в книге. У самого существования вселенной нет смысла, так какая разница почему люди здесь. Но каждый хочет быть особенным найдя свою принадлежность. И если не получается, то в выбор падает суицид расценкой которой состоит в слабости или наоборот силе. И это глупо. Очень глупо. Бесполезно.       И Хан Джисон решился на этот поступок, предпочитая совсем не ставить ничего на железные весы противоречия, тем самым, не вглядываясь в возможную картину его печали. Сильный или слабый он, трус или смельчак. Перед смертью все равны, и он тоже.

      Но…

      — Что ты делаешь?       Сердце встало, ощущая заледеневшие вдруг пальцы. Ком заметно уставился в стенки горла. А страх забрал в самые колющие объятия, погружая в панику громких криков в голове. Таких острых и лживых, что не передать словами. Хан терялся в мыслях. И вдруг его выбивают, заставляя прийти «в себя».       — Эй! Что происходит? – приблизившись добавлял голос позади. Хотелось его не слышать и игнорировать, вплоть до собственных, надуманных действий, только вот дрожь от голоса полного злости пробрала до костей. Хотя, кажется, незнакомец говорил это… спокойно? Или лишь на мгновение. — Что ты творишь, придурок!?       Хан не слышал нарушителя пока тот не схватил его за руку, заставляя передёрнуться. Джи не любил, когда его касались, ведь каждые прикосновение, которые были направлены в его сторону сопровождались ужасом творящее общество вокруг. Он ненавидел их. Ненавидел это ощущение, когда мурашки скользили по его телу, убивая каждую частичку надежды.       — Ты себя убить решил? Эй, ответь!       Рука медленно заливалась багровыми красками от сжатия перепуганного незнакомца. И Джисон потерянно похлопав несколько раз ресницами всё же поднял взгляд на стоящего рядом парня, что заколол на боку свои русые волосы какой-то детской заколкой с единорогом. Это вдруг совсем выбило из представлений и глубины внутри. Деталь так отвлекла, убеждая найти осознанность.       Это был его новый одноклассник – Лии Минхо, что со страхом в глазах, хотя, наверное, так только покажется со стороны или с первого взгляда, всё же со спокойствием смотрел на блондина, решившего и вправду покончить с собой. Его взгляд не был наполнен злостью, это было что-то непонятное. С первых строк дурманящее и чувственное. Будто он его понимал, как никто другой. Словно они старые знакомые знающие один одного всю жизнь или даже до неё. Будто они встречались уже когда-то также увидев в глазах то самое мимолетное понимание, превратившееся в их вечность.       И их глаза соприкасались, медленно цепляясь за глубину, что так звала в свои объятия понимания. И ведь никто из них ещё тогда не знал в какую долгую историю умиротворённых страданий и одновременно ласковых чувств это всё же превратиться. В историю двух разбитых сердец, находящие спокойствие в объятиях мучения друг друга. В двух разбитых подростков, что запутались во лжи этого серого мира, что всё-таки на одну осень заполниться красками и на одну зиму печалью. Всего на одну осень и её зиму. Наполнившись в своё время отведёнными взглядами в личные зеркала, теряя то необыкновенное для людей понимание. Это было что-то за пониманием людского общества. Это были они: Хан Джисон и Лии Минхо, создавшие один одному дороги, осветив лампочками что когда-нибудь потухнут, но успев воспользоваться приведут к решению судьбы.       — Отпусти меня! – ответил Джи, приходя наконец-то полностью в себя, осознавая в какой ситуации находиться, параллельно рассматривая перед собой Лии Минхо, что продолжал держать, не слыша, что тот говорит. Будто заткнул уши.       Паника в свои считанные секунды охватывала легкие, крепко сдавливая их, развеивая ту мимолётность понимания. Страшно. Очень страшно. Джисон задыхался. Шрамы как никогда горели, а глаза наливались слезами. Он не знал, что этот парень сейчас сделает с ним. И если честно не хотел и знать.       Но незнакомец лишь молча уселся за столик, ещё сильнее вводя такими действиями в неожиданную панику и непонимание дальнейших событий. Но только так он мог дать понять, что абсолютно безоружен и ничего плохого не сделает. Однако уйти он тоже не может. Возможно, это не его дело что надумал какой-то подросток из миллиарда. Не его обязанности вмешиваться в дела других людей. Правда только в том, что, что-то толкнуло его к решению остаться и завести огромную дорогу бурлящих чувств позже, развязавшейся целой историей. Его ноги сами туда полезли. Заставили убедиться, что всё будет в порядке. И судить или говорить, что поступок верный как-то глуповато. Так глупо и в какой-то степени унизительно. Ведь осуждение разных сторон весов сравняется с тонким лезвием ножа из-за разногласия поступка. Это трудный выбор. Каждый выбирает свою суть и правду. Молчал ли ты, позволив тому увидеть свои же решения ввязываясь в угрызение совести? Или спас того от этого же выбора, получив обвинения от других? Боюсь, как не раскручивай, непризнанным будешь какой путь бы не обрёл. Куда бы не ступил, делая выбор, виноватым останешься ты. У себя или других вопрос второй. У каждого выбранного пути, будь то иная ситуация, люди найдут к чему придраться, найдут за что зацепить чтобы унизить. И, наверное, единственное правильное решение в таких случаях будет прислушаться к личному ощущению. А готов ли ты взять ответственность за уход или наоборот приход? Готов ли ты к последствиям? И тут, сейчас, Минхо готов. Поэтому сидя на обгоревшей лавочке, согревая свои холодные руки между колен, Лии Минхо сделал выбор, решив остаться и помочь, пока Джисон уставившись оценивал его же.       На нём были обычные темно-синие джинсы, становясь шире к белым кроссовкам на которых разместились нарисованные синие цветы. Чёрная толстовка, не до конца застёгнутая, лишь мельком подчеркивала его худые плечи, закрывающие белая футболка под. Русые волосы были украшены детской заколкой, что открывали его боковую часть лица, давая чётко убедиться в том, что подросток невероятно красив, но и очень серьёзен со столь утончёнными чертами. В общем он имел русые, прямые волосы где рисовался свет блеклого неба, на котором собирался разливаться дождь. И его внешность притягивала, располагая к себе, правда, одновременно отталкивая угрюмостью, которая могла показаться с первого взгляда. Но за скользящей оценкой, Джи точно нашёл что-то мягкое и нежное – это его глаза. Тёмные, большие глаза как у кота где виднелись яркие звёзды, завораживая так в глубину его темноты. Что не скажешь о Хан Джисоне.       Русый положив ладони на стол, закатил рукава свой кофты, оголяя худощавые руки, где, само неожиданно строкам, тоже разливалась дорога знакомых шрамов, что разделял и Хан. Это совсем выбило из колеи, но заставило дать возможность отпустить напряжение, скинув обороты, будто это ему сказало, что они с одного корабля. Сказало, что даже у самых улыбчивых порой за руками скрывается целый осколок боли в виде шрамов. И Минхо не обошло это стороной.       Спокойствие и возможность отпустить напряжение даёт то самое понимание ситуации. Стены в этой столовой друг друга понимают, ведь обе чисты, что не скажешь о тех что у входа, полные граффити. Тот случай, когда сытый голодного не поймёт. А тут оба либо сытые как стены, либо голодные как эти двое подростка. Поэтому это и давало понимание, а то есть своё желанное спокойствие. И если говорить о представлении этого голода, то порой такое странное действие всегда спасает от печали всё же до безумия шумного общества. Да, как же это глупо, желание сделать что-то со своим телом кажется чем-то настолько отвратительным, кажется выкинутым мусором куска дерьма. Но только это, по-настоящему, спасало. В такие моменты хочется быть никем. Совершенно пустой полосой, бесчувственных дорог и кровавой боли бесконечности. И понять мог только тот, кто сам тонул хоть когда-то в этом. Тот, кто также голоден. И сейчас это дало чувство одной вазы, одной лодки и одной истории, позволяя довериться.       И потянувшись вниз за портфелем убирая все мысли в сторону, незнакомец достал пенал, а за ним и красную ручку, чётко действуя идеи в голове. Джи удивившись и попрощавшись с бровями уплывшие вверх, внимательно смотрел за каждым действием новенького, что, отложив колпачок в сторону, принялся рисовать на своей руке забавные рисунки. Изначально это не было похоже на что-то, но со временем оно стало цветами, такими красивыми и необычными. И в голове громко стало «что?». Это казалось таким глупым и смешным, что вдруг блондин почувствовал смех, за которым упало пару слёз. Он так сильно испугался его, а этот незнакомец и слово ни сказав, просто рисует на своей же руке. Какой же он странный, но такой цепляющий.       — Ты, кстати, покончить с собой пытался. Чего ржёшь? – недовольно промурчал русый, хотя показалось что это такой его привычный тон.       Блондин, ничего не отвечая, аккуратно присел рядом, немного успокаивая своё дыхание вместе со смехом, не забывая вытереть внезапные слёзы. И взяв ручку из пенала нового одноклассника, ничего не ответив, он тоже принялся рисовать на своих руках цветы, перекрывая тонну глубоких шрамов что уже давно въелись в кожу. Они рисовали в полной тишине, разукрашивая свои же руки в какие-то рисунки что были так бессмысленны. Но выводя очередную линию во что-то большее, глаза медленно окунались в спокойствие, а страх и вовсе уходил. Не понятно, что придумал этот кото подобный (только это звание отображалось в голове Джи) но оно очень даже помогало. Забавно.       И Джисон совершенно ничего не понимал, да и это не нужно было, по правде говоря. Этот странный незнакомец продолжал водить чернилами будто исчезая из этого мира, попутно появляясь в цветах, заставляя и Джи рядышком делать также. Он делал это легко и привычно, совершенно спокойно, что поражало, но как же заставляло застыть в созданной этим теплоте и резкого спокойствия, забитости действий. И так, с шагающим временем, оставлять всё без словно, когда в душе за царствовало спокойствие, было уже не совсем уместно.       — Я… – вдруг неожиданно для себя самого заговорил Хан, переставая рисовать руку. — Я Хан Джисон.       — Лии Минхо. – быстро ответил Лии повторяя тоже действие что и его новый одноклассник. Сейчас они не смотрели друг на друга, лишь уткнувшись глазами в стол каждый думал о своём. — Хан, если тебе грустно, то ты можешь рисовать ручкой, или фломастерами на руках. Чем больше разных цветов, тем лучше. Мне это всегда так помогает... – добавил Хо совершенно спокойно и тихо, даже как-то ласково. Это не было уверенностью или наоборот. Не было сочувствием или чем-то таким. И это не была пустота, это было что-то совершенно иное и неизвестное, к чему так хотелось прикоснуться. И как же это цепляло, забирая в паутину дальнейших чувств, что въелись в кассете влюбленности незнакомцев, но по началу дружбы. Хотя что?       Тучи на улице медленно открывали путь солнцу, чьи лучи пробивались сквозь разбитое стекло заброшенного здания. Блондинистые волосы светились цветом мёда, подсвечивая лицо парня, что, опустив голову боялся шевельнуться. А русый в свою очередь сплёл свои пальцы между собой на столе, осторожно рассматривая эту магию что создавало солнце с волосами Хана. Просидели они так, наверное, и вправду долго, но молчать было неимоверно нужно и так желанно, что убивать тишину совсем не хотелось. Никто не продолжал, а блондин так и воздержался от ответа, будто убегая от ответственности.       Минхо немного подумав, рассматривая мёд в волосах нового незнакомца, всё же оторвал веки от этого искусства, создающиеся с волосами. И доставая из портфеля ещё один пенал где было много фломастеров, самых дешёвых и обычных, которые можно было приобрести в любом супермаркете, он открыл и положил его на стол, вынимая оттуда желтый цвет, такой же яркий, как и кеды Джи, как и он, в прочем, сам. И повернувшись аккуратно к однокласснику, его взгляд принялся бегать по всему помещению, пытаясь найти точку убивающая тревогу. В голову взбрела новая идея.       — А ещё лучше друг другу рисовать. Мне папа всегда в детстве рисовал на руках, когда мне было грустно. И ну… Если хочешь, я могу тебе порисовать. – будто спрашивал тот разрешение, почёсывая себе волосы сзади. — Я не буду к тебе прикасаться.       На что Джисон неуверенно кивнул, всё так же, не смотря в лицо незнакомца. И протянув другую руку на стол, что не была разрисована, парень дрожал, убиваясь в страхе, но всё же ожидая следующих действий. На что Лии совсем не касаясь, принялся вырисовать линии искусства жёлтым фломастером, затем оранжевым, после красным и зеленым, полностью погружаясь в мимолётность. Он держал руку так чтобы лишь наконечник фломастера проводил по коже, вводя в улыбку что вылезала из-за чувства щекотки. Минхо так боялся сделать что-то не то, что даже рисующий предмет ощущался как пёрышко. Так к Джисону обращались лишь уличные коты, встречающиеся по дороге домой. Это не могло не убивать и не возрождать вновь. Будто встретил большого кота, ласкающийся рядышком с ним. Такие странные мысли в порыве первых секунд, первой встречи... Но так тревога точно отступила и уже никакие мысли, никакие чувства кроме тепла солнца, вылезающего из чёрных туч — не посещали. Это было самое настоящие спокойствие, застрявшее навеки в яблочках глаз.       Этот парень был странным, как показалось Хану изначально, ведь кто в здравом уме увидев человека, решившего убить себя, молча начнёт рисовать у себя на руке. Кажется, никто. Но приглядываясь, так молча слушая дыхание, от него веяло такой не откуда привычной тишиной, что забирала боль в се́ти страданий, приглушая крик. От него веяло вечером весны, запахом сирени, словно первые чувства, уличными котами и ночным чаем. Он не был странным, он был таким же, как и Джи – сломленным подростком с дырой где-то внутри. Такой же специфический и, возможно, признанный мусором общества, к которому прикоснись и тоже начнёшь вонять. И как оказалось потом, так оно и было. Немного иначе, со своей историей, совсем не похожей на Джисона... Но так оно и было. Они две сломанных жизни пустышки, что, наполнив можно было познать многое.       Спустя уже несколько минут, на руке Джи красовались толпа разноцветных рисунков, совсем разных и интересных, столь не похожих на друг друга. Подросток принялся разглядывать каждую, уделяя достаточно внимания: желтым цветом Хо нарисовал лампочку, оранжевым котов, красным малину, а зеленым нарисовал звёзды. Веки, приятно удивлённые, так и приковались к руке, что ярко сияла новыми красками, закрывшие туннель вниз.       — От тебя пахнет малиной, поэтому я нарисовал её. – начал Минхо, немного улыбаясь. — Коты, потому что ты немного похож на бродячего кота. Ну серьёзно. У тебя такие растрёпанные волосы, поэтому да. Бродячий кот. А звёзды я сам не знаю почему, если честно. Просто звёзды... На тебя посмотришь и в голове они. Не знаю.       — Я похож на зелёные звёзды?       — Да, само собой, своими личностями. Звёз-ды же.       — Ну хотя бы не Шреком назвал что-ли...       — Блин точно. - протягивая фразу, Лии махнул рукой, делая выражение лица проигравшего, но умеющего выкрутиться. — Шрек это уже следующая личность.       — Пф, ага. А лампочка то почему?       — Ну... А Лампочка потому что когда солнце светит то и твои волосы будто светятся, а когда оно перестаёт светить то и ты тоже. Будто кто-то включает свет и выключает. – Лии тихонько посмеялся разглядывая то как в недоумении на него смотрит одноклассник, ожидая ещё каких-то объяснений, но секунда две и уже слышался ответный смех.       — Всё понятно с тобой, электрик. Ужас.       — Что? Ты как узнал? - подыгрывал с сарказмом русый, видя как это заставляет собеседника улыбаться.       — Везде свою профессию видишь.       — Зато сразу видно что я профессиональный электрик! Да-да.       — Это ещё можно поспорить.       — Не веришь мне! Какое разочарование...       — Не-а. Вообще, дай руку, я тоже что-то нарисую. – вдруг попросил Хан, внезапно прикрывая лавочку потока резких шуток. На что русый задержавшись в удивление мига, но согласившись, положил руку поближе к парню, наблюдая за тем как тот уже выбирал цвета, задумываясь на предстоящим творением и том, что всё как-то резко.       Так недолго думав, Джи принялся рисовать, совсем, как и тот не прикасаясь. Он взял ярко-голубой, разрисовывая нежно-аккуратно ромашки. Вообще, ему по особенному нравилось их рисовать. Может причина скрывалась в их простоте, а может в том, что это его любимые цветы, хотя, по правде говоря, никто ему их никогда не дарил, как и вовсе цветы, как и вовсе подарки с учётом его жизни. Но сейчас это так неважно. Сейчас это не существовало. Ведь взяв ещё пару чернил, наполняя ими руку, блондин наконец-то закончил свой рисунок, отдаляясь от незнакомца.       — Ромашки, коты, апельсины и кисточка? – заинтересованно разглядывал свою руку Минхо.       — Ромашки потому что я люблю их. В этом нет какого-то особого смысла. Коты… Ты мне тоже напоминаешь кота чем-то. У тебя очень большие глаза. Только ты, знаешь, прилизанный кот на которого напялили эту смешную заколку. – Хан хихикнул. — А ещё от тебя пахнет котами и апельсинами что ли. Вообще я не разобрался что это за запах.       — Что правда? – Лии удивившись принялся нюхать свою одежду, чтобы убедиться в словах сидящего около него. — Как ты это только учуял…       Хан, игриво закатив глаза, посмеялся, заставляя и Хо этим расплыться в улыбке.       — А кисточка почему?       — У тебя волосы цветом как у Кисточки. – Джи громко залился смехом, смотря на парня что, скривившись был готов съесть блондина.       — Эй, неоправданно. Нормальный у меня цвет волос. – сложив руки на груди, обиженно отвёл взгляд Минхо, замечая боковым зрением, что улыбка с лица незнакомца медленно сползала, но совсем не в плохом смысле. Или так казалось?       — Ты странный. Пришёл и начал рисовать, несмотря на то, что увидел… – Джисон затих, отворачиваясь к разбитому окну где выглядывало как можно ярче солнце. Видимо тучи разогнались куда-то. Слёзы медленно наворачивались на глазах, а боль внутри заиграла желанием всё разъесть. Он бы убил себя. Здесь и сейчас. Хотя, наверное, так бы было лучше. Намного лучше. — Поэтому ты Кисточка. Пришёл и рисуешь тут.       Русый ничего не отвечал, лишь молча слушал. Даже мысли не проскальзывали в голове. Он слушал.       — А ещё у тебя кроссовки разрисованы! – сильнее отворачиваясь от парня продолжал тот. Голос стал дрожать, а слезы хлынули из глаз пытаясь затопить судно где-то внутри. Руки самовольно принялись их вытирать, а тело изредка вздрагивало. Но Хо молча сидел наблюдая за происходящим. Сейчас не время было вмешиваться или что-то говорить. Да и он не знал, что. — Спасибо тебе, Минхо…       — Эй ну...       — Просто спасибо.       И солнце снова спряталось за серыми тучами и дождём, что своими каплями начал неспеша греметь на улице, оставляя у век сырость и холод, как и коробочка со всеми воспоминаниями внутри. Как и сентябрь, а за ним и целая осень, зима, что останутся, в конце концов, пустотой.       — Не за что.             

«И если бы не ты, Минхо,

я бы убил себя ещё множество раз.

Закончил бы историю здесь,

которая так и не успела начаться.»

             Так порой люди и знакомятся, завязывая историю в грубую связку воспоминаний, за которыми жизнь играет историей. Иногда выборы приводят к разной истории и время бежит, принимая свои последствия, тянущие за собой следующее. А в этом случае, потянуло пролетающие сентябрьские дни, полные новых эмоций и ощущений, сравнимые с раем. Наверное, не удивительно сюжету, но подростки довольно хорошо сблизились за это время, познакомившись. Они не знали друг друга историю, не знали прошлое, не знали ничего такого личного, хоть и видели с первых секунд всё самое сокровенное что существует среди понятий. Однако, кажется, они знали более чувственные вещи: оба любили котов и звезды, свитера и шарфы, ночь и чай; аниме и ходить в кафе, хотя второе не могли особо позволить из-за вопроса денег, но такие походы становились жизнью; им нравилась музыка и танцы, а также рисование; они оба не любили людей за их самомнение построенное на стереотипах и этот мир, выдумавший всё это; не любили лето и жару, а обожали холод и снег; они словно как две капли воды, безумно похожи, но, не с одной вазы, как расписалось в начале. Ведь сколько всё же общего они не найдут, есть вещи неизбежные: у любой лодки есть свой срок годности. А взгляды на жизнь и этапы падение лишь добивают понятие, ускоряя его действие.       Но это было неважно. Совсем неважно, среди смеха и душевных слов, спрятавшихся где-то в дрожи коленей и бабочек, танцующих внутри. Неважно, когда монета доброй стороны лежит к верху, а на горизонте и не виднеется переворота. Неважно сейчас, что будет дальше.       Друзей так-то у обоих не находилось в наличии и каждый остановился на полном одиночестве, что возможно было развеять в компании друг друга. И каждый пользовался этим. Точнее они брали с этого всё, забирая ежедневными встречами, вечерними прогулками на крыше или же в столовой заброшенного здания, где они познакомились и где можно было погрузиться в краски заката. Всего-то пару, но походами в небольшое кафе в поиске дешёвого эспрессо, хоть и Джисон не любил кофе от слова совсем, Минхо же оно очень нравилось. Они терялись среди собственных разговоров и времени, потерявшее счёт. И оно замкнуло, будто, даже все проблемы. Время у них исчезло, как глаза увидели отражение своих у один одного.       А больше всего сблизило их так это совместные походы до дома Джи после школы и дополняющих прогулок. Минхо стал постоянно того провожать домой, несмотря на то, что ему было совершенно в противоположную сторону. Хотелось побыть рядом, до обсуждать какую-то возникшую мелочь между зубов или просто с улыбкой помолчать вдвоём. Хоть Хана и бесило какое-то время что за ним увязался странный незнакомец, что не выглядит доверчиво, хотя кто вообще для него выглядит доверчиво? Ему, всё же, так и хотелось довериться, хотелось расслабиться, не думая. Утонуть. Что-то внутри так и двигало пластинкой, умоляя открыться желанному, что красовалось в притяжении к подростку, следующий хвостом как кот. Поэтому прячась в сомнении, но в огромное желание сблизиться, Хан соглашался на встречи и на всю эту «навязчивость». Да что тут, после и сам ввязался в предложениях о встречах и времяпровождении. В какой-то момент — это переросло с недоверчивого страха в осеннюю сказку чувств, которую они складывали в коробочку для кассет, имеющие названия воспоминаний, созданные уже с самого начала их общения. Так и сблизились за столь маленькое время, пролетевшее незаметно. И, наверное, суть в том, что никто и против не был, а наоборот тянулся. А может сама судьба связала их, решаясь закрутить неопределённое.       За столь короткое время у них даже успели завязаться личные шутки, созданные для понимания их двоих. К примеру, единственным разом к Джисону пристала муха, а он у неожиданности испугался, подумав, что это огромная пчела. Так и завизжал как ребёнок, увидев свою смерть в виде следа на коже. Кто же знал, что это окажется всего лишь муха... И с тех пор Минхо постоянно называет всех насекомых, без разбора, большой пчелой, тем самым издеваясь над одноклассником. Джисона, конечно, это морально убивало каждый раз, но всё же не имея выбора, он смирился, находя в этом свою забаву и порой возможность тоже пошутить над Хо. И позже так это и завязалось в оскорбление людей. Когда им не нравилась какая-то персона они могли её обозвать большой пчелой, что означало бы самое мощное оскорбление, которое вообще существует. А забавное было лишь то, что понимали это только они.       Или же в коробке имелся случай, когда им стало настолько скучно что они решили строить предложение задом наперёд. Вместо «как дела» говорили «дела как». И это, возможно, кажется чем-то обычным, но теперь попробуй излагать всю мысль рассказа, строя предложение наоборот. Так диалоги растягивались в длинной нескончаемого смеха и задумчивыми лицами, что не могли сложить в голове правильно предложение. А иногда так непонятно выходило что заставляло стоять в ступоре с вопросом «что?». Так уже выходил отдельный язык со своим построением и обязанностью впадать в смех. И это стало так любимо. Кто как не они будут рассказывать произошедшую когда-то историю задом наперёд? Два сапога пара, честное слово.       Или ещё особенной частью стали прозвища. Они не совсем называли друг друга мило, наверное, наоборот больше странно. Ведь услышав прозвища «Лампочка» и «Кисточка» в голове всплыли бы как утопленники некоторые вопросы. Но им нравилось. Это увязалось с первых встреч и стало более особенным чем имена. И чётко отображало их суть. Хотя всё равно очень забавно и смешно.       Так встречи стали ежедневными. Правда ежедневными, даже если Джисона заставляли остаться дома в знак наказание, Хо всегда приходил под балкон блондина, игнорируя что тот живёт на пятом этаже. Минхо так и хотел хоть макушку увидеть, что наверняка улыбается, видя, как он для него танцует под смешную музыку на колонке, мешая этим соседям. Пока сам Хан грустный обнимается с посудой по поручению родителей. Может это всего десяти минутное развлечение, ведь дальше Джи получит замечание за бегство от обязанностей, но каждый вернётся к рутине с милой улыбкой, прыгающей на лице. И это так нужно, так желанно.       А школа! Парта Хана, что всегда пустовала, стала громкой и наполненной смехом, ведь теперь её разделял и Лии Минхо. Всё стало каким-то слишком звёздным, но не столь заметным осознанием. Кажется, мы замечаем обычно только тучи, а голубое, чистое небо, полное облаков, всегда останется привычным, даже если дождь лил перед этим — годами. Случиться лишь мимолётная радость, завершающая удивление, ведь дальше наступит лишь рутина. И когда заново польётся дождь, отчаяние станет ещё заметнее, больнее, до момента как не пройдёт, где рутина возьмёт свои обороты. К дождю, почему-то, мы привыкаем дольше, не успевая осознать, что перед этим было солнце.       Так они становились друзьями? Хотя, наверное, нельзя так называть. Друзьями ведь становятся не скоро? Становятся пройдя путь миллионных ссор и проверок на прочность, но... Неважно. Джисону не хочется думать. Теперь его окружало тепло разговоров. Или молчание. С правильными людьми и молчать приятно. Дождь наконец закончился, а согревало одно лишь чувство, что ты не один. Больше не один. Диалоги громко разливались за одной партой, на переменах, по пути домой, как всё это уже выяснилось и было сказано. И порой в переписках на телефоне. Хотя Минхо если честно не часто отвечал и большую часть времени в разлуке был занят, но это не было огромной бедой. Причину Джисон знал лишь поверхностно. Парень всегда это оправдывал как дела по дому и то, что ему нужно помочь маме. Однако в более сильные углубление подробностей он не впадал. Так создавалось впечатление что они знали о друг друге многое за столь недолгое время, знали до мелочей, но всё ещё оставалось что-то не тронутом. И, поначалу, это было совершенно нормально, но, когда шаг дошёл до вопроса доверия, оба закашлялись. К примеру, Хан и понятие не имел куда пропадал Минхо и чем он бывал занят после школы раз за разом наверняка. Не знал, что с его мамой и что там вообще в семье. Русый не любил вбиваться в подробности, поэтому оставался на поверхности. И это, если честно, волновало. Всё что Джи точно знал так это то, что у Лии тоже не вышла жизнь в плане семейных отношений. На разговор тот, правда, не особо выходил сколько попыток в это не ушло. Всё всегда заканчивалось одним «это пустяки, всё в порядке». А в душу залезать желание совсем не находилось. Мелочи так мелочи. Но новые раны на сердце и проникшая улыбка, заставляли побеспокоиться, а правда ли всё в порядке. Но дальше зайти так и не получалось. Они не шли вперёд дозволенного. Это казалось таким запретным и неправильным, словно лёд, на котором очень легко поскользнуться, где коньки никто никогда и не имел. И даже если бы и были, то навык кататься ещё не красовался развитым, да и не опробован совсем. Поэтому те записав где-то в уголке своей головы «нельзя» так и закрылись от друг друга, не пытаясь себе помочь.       Но если говорить о том, что всё же выяснялось с бесконечных попыток наполненных своей вечностью, что обозначает разные временные линии, так это то, что Минхо разделяет квартиру только с матерью, что полностью оплачивает бабушка по линии как раз-таки мамы. По линии отца, бабушка давно мертва, как и сам он, между прочим. Причину смерти Джисон так и не смог выяснить. Каждый раз видя до жути больной взгляд, полный напротив сухости и непонятной некой злости, Хан боялся узреть что там глубже. И останавливаясь, оставляя попытки прочь, замолкал. Казалось, это всё что он мог сделать чтобы заживить такие больные раны, кровоточащее днями напролёт. Это просто не трогать их. Хоть и Лии говорил, что отец умер ещё когда он сам был ребенком и уже прошло около девяти лет, боль так и не угасла. И это было видно лишь в одном напоминание об этом человеке.       Мама же кажется была не плохой, подросток часто бежал домой, упоминая причину что надо помочь матери то с уборкой, то с готовкой, то с ещё чем-то. То делал какие-то ей подарки, даже среди мелочей, буквально останавливаясь на чём-то сладком или же банально кофе. Но, при этом, Минхо всегда оставался на рассказах о ней как-то с грустной нотой на лице. И это волновало. Что-то явно было не так, но пока Хо не захочет войти в разговор сам, Джи, наверное, не будет лезть, продолжая помогать выбирать какой браслетик лучше взять его маме, стараясь игнорировать нарастающее напряжение в голосе русого. Хотя вот подарки. Эта тема. Блондину это так нравиться выбирать. Просто обожает, когда Лии предлагает снова что-то прикупить. Для Джисона эта была слишком неизвестная тема, но завораживающая до чего сильно.       Хан не знал почему тот это делает, но в тишине завидовал. Не в плохом смысле. В хорошем. Он был рад за своего одноклассника, что тот в таких хороших отношениях с матерью. Правда в голове так и завязывались различные разговоры, не пропадающие даже когда развеешь: а подарил бы он своей матушке такой подарок? Сделал бы он в общем это? Почему ему никто ничего не дарит? И так далее. Его с самого детства лишили понятиям семейных праздников и прочего счастья, что для многих покажется бесполезным временем. Для парня, чье детское сердце нагло было проткнуто родителями, где-то тихо звучало мечтой. Он так хотел подарить матери, в каких бы отношениях они не были, на день рождения какой-то подарок полный его любви, получив в ответ объятия с благодарностью. Только вот, любил ли он вообще эту женщину что принесла столько боли? Любил ли он? Это сложный вопрос, не дающий любого времени ответ. С одной стороны как никак они родители и при рождении мы не выбираем, вставая должным на любовь к любым. Но с другой стороны, тяжело любить тех, что умеют отдавать лишь боль подобию ада, ставшая на сторону недоверия к миру. Хан не чувствовал тепла, любви или даже человеческой важности. Так как он мог любить? Как мог спрятаться в ощущениях безопасности, знания дома и чувства любви. Он ничего не чувствует из этого. И не сможет, пока закрывается в своей коробке от зла. Это правильно, но лишь до момента как злом становится весь мир.       И так вышло, среди закрытой боли, что не только Минхо мог умолчать ящик чего-то больного внутри, но и напротив Джисон из-за своей бирки таракана недоверия в голове. И эти двое может лишь порой раскрывали один одному накопившуюся грусть страданий в душе. Лишь порой раскрывали эти коробки внутри друг друга.       Один из таких душевных разговоров, даже скорее первых, случился на день рождения блондина, что запомнился своими красками и особым теплом закрытым в холоде, а также первыми чувствами от получения подарка.       Тогда Лии в честь такого торжества подарил тому скромный подарок, что смог себе позволить по деньгам и возможностям. Но порой не дело в сумме, а дело в смысле этого подарка. Даже если это и будут в итоге всего лишь мелочи, они чудесны и красивы по-своему, если в них будет какой-то особый смысл. Поэтому собрав точный подарок, Хо вручил тому букет ромашек, часто разливающиеся в тетради у друга или же на руках, а так же подвеску с небольшой объёмной лампочкой, дополняющей маленькой звездой у её начала, в лице которой красовалось солнце. Он совершенно случайно попал в магазине на этот предмет искусства, но заметив это, точно понял, что мимо пройти уже нельзя и это без споров должно достаться его Лампочке.       И если пофилософствовать: Лампочка всегда светит лишь для того, кто включает её, но она в любой момент перегорит и уже никогда не будет светиться; но будучи рабочей она неотъемлемая часть жизни. Ему показалось это идеальным подарком, целиком и полностью описывающий Джисона, да и их первую встречу, тем более если и вспоминать о их странных, образовавшихся прозвищах первого сентября. Хотя может немного не очень напоминать о дне, когда они познакомились, ведь это так зацепляет тему решений, застывшие тем днём отчаяньем. Но в любой грусти имеющую правду найдётся своё счастье. По крайней мере так проскочило в голове у Минхо, выбирающий подарок для одноклассника. Казалось они будто две Лампочки что из-за всех сил горят для один одного, игнорируя момент, когда они оба перегорят. До того момента они светят, открываясь целому счастью. Но неисправные Лампочки не горят долго, быстро ломаясь, тем более, когда их так долго не включали. Да они и в общем не горят. И никогда и не горели.       День рождение выпало по везению на субботу, поэтому купив с утра самых свежих ромашек и запланировав встречу за их любимым столиком, Минхо решил, что это надо сделать как-то по привычному. Но у этого была причина. Когда они заговорили про день рождение, блондин, так и просил оставить затею позади о каких-то неожиданных выездках или прочих штучек. Даже от подарка отказался. Хоть и проскальзывало то, что он вообще никогда не получал их. Джи пытался как-то объяснять, что ему очень стыдно за такое, но Хо так и хотелось тому хоть что-то сделать. Однако нарушать личные границы тот не стал, решаясь найти в этом какую-то середину, пригласив встретиться на привычном месте и выполнить задачу хорошего подарка.       Так он и вручил на месте их знакомства букет ромашек вместе с подвеской в небольшой синей коробочке, сказав самые тёплые слова, звучащие каждый раз в голове Хана как заевшее DVD.       — Лии, ну какого… Блять, ну я же просил без каких-либо сюрпризов. – присаживаясь за стол, принял всё же тот ромашки, пытаясь скрыть глаза где на секунду появились звёзды. — Мне тебя выкинуть в окно хочется.       — Тихо, это всё мелочи. С днём рождения, Лампочка! – отвечал Минхо, видя, как тот будто по-кошачьему и так лениво светился. Силы в нём давно были исчерпаны или так казалось всегда со стороны, пока не развеселишь этого мисс грусть парня, чьи волосы на солнце становятся цветом мёда. И у Лии это выходило. Хан всегда улыбался искренне. Улыбался так только с ним. — Пускай звёзды будут лишь твои и на твоей стороне.       — Спасибо… Не знаю, просто спасибо тебе. Не стоило... Правда. – блондин аккуратно забрал и синюю коробочку в свои руки, рассматривая глазами будто принюхивается как собака. — Страшно представить что тут.       — Кое-что гениальное.       — И уже просящие кинуть в тебя?       — Хан, а ты знаешь что из ромашек, кстати, чай делают. Может и сухие вкусные будут, м? Хочешь попробовать?       — Молчу. - закатывая глаза и открывая находящиеся в руках, улыбка так и поплыла по щекам, вздрагивая от осознания сколько это имеет значения. Сколько имеет значение сама Лампочка. — Лии...       — Я когда это нашёл, то сразу понял что не могу мимо пройти. Оно прям твоё.       — Спасибо. Я не знаю как тебя отблагодарить.       — И не нужно. - Хо улыбнулся. — Тебе помочь надеть кулон?       — А нет.. Я сам. - отмахнулся тот, почувствовав в жилах страх прикосновений. И отпустив случившиеся, надевая лампочку, крутящаяся у него теперь на шее, улыбка так и танцевала в его глазах. — Спасибо... Большое спасибо, Лии Минхо. Ты первый кто подарил мне вообще что-то. Я если честно никогда не получал подарки. И не дарил даже... Как-то... Странно, наверное, да? Единственный раз так это я сам себе подарил на новый год брелок. Ну который с миньонами у меня.       — Знаю, что не дарили. По тебе это слишком видно.       — Правда?       — Правда-правда.       Джисон грустно вздохнул, раздумывая над сказанным, попутно рассматривая ромашки перед ним чей запах ударялся об нос.       — У меня как-то в семье даже родители не дарят друг другу или кому-то ещё. Хотя, наверное, оно понятно почему…       — Почему?       — Ну… Денег не так много всегда. Да и не в таких мы чудесных отношениях, чтобы дарить. Хотя не уверен почему отчим не дарит что-то маме.       Подростки затихли, молча плавая на корабле в своих головах. Это было грустно. Грустно пропускать такие праздники как день рождения или новый год. Столько праздников, а они даже не празднуют. Хотя Минхо тоже сильно далеко не ушёл в этой теме. Но он явно не мог понять Джисона что совершенно не слышал какого это. Хо всегда на праздники получал подарки от бабушки и делал это в ответ, не забывая про маму. Ей он всегда делал подарки, чтобы хоть как-то порадовать и заставить на секунду улыбнуться, создав и у себя где-то внутри вечность тепла. Но в ответ он ничего не получал. Но на то были свои причины.       Со стороны Джисона же дни рождения пустая загадка, в которой он не видел и крохотного смысла. Хотя это наверняка результат такого воспитания. Он не то что бы не любил, он не знал, что это, а не известное пугает. Подросток за всю не столь длинную жизнь так и никогда не праздновал свой день рождения, да или вообще чей-то. От слова совсем не праздновал. Порой он даже забывал об этом, пока мама в очередной раз не напоминала фразой, что тот родился столько-то лет назад в этот день. Это единственное что ему как-то напоминало о празднике, вообще, что этот день в общем существует. Наверное, Меари сама не была приучена к празднованию таких событий или выделению внимания к подаркам. Насчёт Кёна, отчима, Джисон не знал.       — Но нет, правда спасибо! Это так мило и приятно что ли. Спасибо, Кисточка. – Хан хихикнул, думая, что ему ещё раз стоит поблагодарить Минхо. — Спасибо.       Маленький румянец заполнял причал щёк, чувствуя, как тот, не отрывая печального, но одновременно счастливого взгляда смотрел на одноклассника, что вдруг назвал снова их кличкой. Это заставляло мурашки пройтись по спине, пробираясь к рёбрам, что, будто и чувствовали вальс букашек от такого. Это называлось чем-то слишком особенным. Словно какая-то особая форма имени или какое-то прям ваше прозвище, имеющее историю. Такое всегда смущает.       — Вообще… Это тебе спасибо! – начал вдруг Минхо в каком-то своём особом тоне, перебирая пальцы. — Знаешь, порой даже в голове не укладывается, что я просто оказался тогда рядом в тот момент. Ну… В нашу первую встречу. Хотя, знаешь, почему я пошёл вообще? Нет, я не жалею! Просто… Ноги будто сами повели. Странно, наверное, что-то говорить, верно? Но я, думаю, рад. Просто рад, что всё обошлось и что-то меня толкнуло прийти. Спасибо, что не успел ничего с собой сделать. Я не знаю, что бы сейчас делал, если можно так говорить. Мы знакомы очень мало, но ты стал мне слишком как-то важен. Ужасно же всё-таки звучит и неловко, но всё же... Извини, если не приятно.       Слова путались, а смысл тем более. Они совсем не знакомы. Как какой-то незнакомец может быть вообще важен? Или так казалось? Но...       — Почему ты решился на это? – вдруг спросил Минхо, не ожидая ответа на сказанное. — Почему ты хотел себя убить? Почему?       Ну вот, и почему это нельзя только забыть, оставив где-то в прошлом? Снова. Снова к этому вернулись мысли, вспоминая о надуманном. Стало мерзко и серо. Текст атмосферы изменился, теряя краски нежного и смешного, ставя неприязнь на первый план, вопросом вечного почему, никогда не получающее ответ.       — Почему? – грустно и одновременно раздраженно спросил в ответ Хан сам у себя.       Причины не было. И не будет. Просто боль внутри порой настолько сильная что время становиться адом, а каждая секунда вечностью лезвия, кончиком проводящее по горлу. Джисон и сам не улавливал причину в свою сеть. Лишь в голове стоял вопрос: почему он живёт? Почему продолжает жить? Его нигде не ждали, лишь напротив бесконечно прогоняли, желая смерти. Будет то школа или дом, он нигде не был нужен. И эта боль ненужности настолько сильная что хочется умереть. Пропасть куда-то раз и навсегда, теряясь в покое мира. Джи знал, что ничего не измениться. Всё будет также, как и без него.       — Причин много. Наверное, я и сам не знаю. Просто… Зачем жить?       — Ну… Ради близких?       — У меня их нет. И никогда не было. У меня никого вообще нет, Лии.       — Но может ради родителей или…       — Да нет у меня никого. – грусть в виде застывшей злости подобралась к горлу, начиная вырезать узоры внутри. Что-то закипало, заглушая мысль о том, что стоило бы успокоится, ведь Минхо совершенно не знает, что в жизни Джисона. Но мысль терялась. — Блять, просто… Я не хочу жить. А тем более ради таких близких.       — Джисон, но…       — Что Джисон? Ты понимаешь, маме плевать на меня! Плевать! Да и вообще. Я просто тупая груша для битья везде. Дома… В школе. Конечно, Сейчас, когда ты рядом меня хоть трогать перестали, ведь ты везде со мной. Хоть немного. Но дома побои не заканчиваются. И мне ради них жить? Я так устал уже от этого. Целыми днями одно и тоже. До тебя у меня совершенно никого не было. И если бы я умер всем было бы всё равно. Было бы лучше. Какая разница вообще почему. День за днём это сущий ад. Никому ведь не надо причины, чтобы меня унизить или ударить. Почему я заслужил такое отношение? Просто потому что бедный? Почему если я бедный так сразу становлюсь не интересным, с внешностью от которой тянет блевать, блять, да просто становлюсь тем, кого зачмырят за всё и изобьют до полусмерти. Чтобы я не делал, как бы не выглядел, одно и тоже. А дома. Им лишь бы да ударить. Ты спрашиваешь почему? Я не знаю почему. Я устал. Просто устал.       — Лампочка, мне очень жаль…       Тишина. Слёзы подбежали к глазам, устроив марафон кто первый добежит теперь к губам. Что-то внутри так громко трескалось и билось, хотя и ничего целого внутри и не бывало. Никогда. Давно разбитое стекло в очередной раз разбивалось, заставляя раны, которые гниют уже всю вечность, кровоточить. Так больно. Сердце само встряло в танго слёз, оставляя голову и мысли в покое. Лишь чувства существовали в моменте.       — Знаешь, наверное, я всё же могу понять. Я знаю какого быть никому не нужным, если честно. Когда смотрят на тебя и видят лишь одну картинку, грушу для битья. Хотя твоей вины совершенно нет! Так сложились обстоятельства, а тебя винят в этом. Или просто ненавидят… Знаешь, в какой-то момент, во мне перестали видеть меня. Всегда лишь отца. – Хо сделал паузу на приветствующих лучах солнца, попавшие в заброшенное здание. — И так пришлось уехать далеко от дома, где никто не знает это всё. Так оказался здесь. Я знаю какого это, но… Я бы никогда не оставил маму. Вот знаешь, она для меня самая близкая, хоть может не совсем всё в порядке… Я люблю её. Она мой смысл жизни. Глупо, да? Но это так. У тебя тоже может быть смысл жизни. И должен быть. Всегда что-то найдётся.       — У меня нет смысла. Нету. Просто нету.       — Но...       — Нет.       Так и закончился разговор. Не был он длинный или какой-то понятный своей сутью, ведь до сидевши в молчании, они разошлись, не продолжая развивать больное. Однако, кажется, что-то во взглядах друг друга они увидели. Понимание или время, а может просто тишину страха, решающаяся молчать. Увидели одно судно истории, кричащее об разбитости жизнью. И им нужна целая вечность, чтобы наверняка разобрать травмы детства, что остались там с самых старых времён. Остались в жилах и венах. В шрамах и ушибах. Оно осталось там навсегда и уже так просто не спастись. И они это точно знали, улавливая корабль сути, посмотрев в глаза один одного и найдя там ответ. Порой глаза говорят больше чем язык что сплетает самые удивительные истории. И эти двое отчётливо это видели. Но не смотря на всё это, нарисовалась линия, не дающая зайти в такие диалоги. Им нельзя обсуждать такое. Нельзя делиться болью. А этот разговор так и стал одним из таких где прозвучало что-то личное. Стал единственным.       Так время стало беглым. Общение всё заполнялось разговорами о аниме, снах, историями из жизни и просто какими-то шутками. Нарисованной линии мелком они так и не переходили, лишь всегда останавливались на подогревающем, возвращаясь в воспоминании о недавнем анонсе нового аниме от известного автора, что имеет стоящие работы. Или завязывалось всё в шутки о прохожих, что наверняка не были лучше их, такие же разбитые. Но любая ведь серость в скором времени вынуждает всё равно смеяться. Такие люди непонятные. Хотя имело ли оно значение если они так и не переступают суть линии, оставаясь на обсуждениях множественных раз? Какая разница? Это, кажется, неплохо.       Истории можно бесконечно обсуждать, возвращаясь всё время к одной теме, звучащая уже не раз. Это сама по своему рутина. Время так бежит, что транслировать одно и то же сколько угодно не является чем-то необычным, но зачастую оно играет мелодией плохой в посыле о том, что это было уже рассказано. Хотя, никто не увидит отличие среди рутины, не заметит что это слышится уже в триста семнадцатый раз. Рутина на то и рутина, что не выбивается до самого конца своим существованием. Да и в конце тоже не факт. Проснуться утром, поесть, если в твоём рационе есть завтрак, дальше уйти в школу или на работу, думая о том, как всё достало и хочется умереть, вернуться домой и умирать. Умирать в пустоте. Умирать в темноте. Или умирать в криках в вперемешку с ударами. Это рутина. Рутина всегда думать о чём-то одном. Таком до безумия холодным, ожидающем смерти и страданий. Или наоборот это будет что-то теплое, что играет кассетой. Так вот, какая разница? Даже обсуждая бесконечно что-то одно, не переходя горизонта это тоже самое что рутина. И разве это так плохо? Человек, с которым общаешься, тоже станет когда-то должным и рутинным. К примеру, встречаться каждые выходные или как в случае этих двоих каждый день. Это станет потребностью. Потребностью как обедать или обязательно пить чай по вечерам перед сном. Потребностью режима сна или, возможно, распорядка дня. Люди нуждаются в рутине, как бы она не казалась отвратительна. Силы давно покинули бы сердце, надавливая с болью на нервную систему, если бы мы не считались с распорядком. Мы нуждаемся в рутине. Мы нуждаемся в рутинных людях и их разговорах, даже если это уже миллионное услышанное слово. И даже если с этим мы забываем, что время шагает. А оно, буквально, бежит.       Хотя с другой стороны, как кажется, рутина — это словно привязанность к привычному. К привычному отношению и человеку. Привязанность, чувства, любовь, а иначе рутина. Разве это является чем-то плохим? Люди умирают постоянно в этом, но только так они чувствуют себя живыми. Только с рутиной ощущается жизнь. И для Джисона стал рутиной именно Минхо. Стал привязанностью, которая стала потребностью. Он почувствовал с ним себя впервые живым, забирая кончиками пальцев желание, чтобы это не заканчивалось. Но надвигалась медленная смерть спонтанности. Но любая спонтанность — это накопленные эмоции. И в этом случае обида. Но да ладно.       Рутиной этих двоих были такие разговоры, которых глубина стучала лишь в обсуждение звёзд и существовании религии, подобного бреда. И такие диалоги так и стали такой неповторимой привязанностью, обогревающая душу. Рутиной. А спонтанность — это разговоры о травмах.       За пару месяцев осени, когда мороз уже вбивался в отчаянные окна и шарфы, рутиной однозначно стали встречи в выходные, в одно и тоже время «12:55» около всё того же заброшенного детсада. Время выбралось, кстати говоря, странно и забавно, ведь это очередная какая-то шутка, возникшая внезапно у них на уроке. Обычно Минхо всегда носит наручные часы, но в этот раз возомнив себя «растеряшей» он пришёл без них. А когда встрял вопрос «сколько времени?», а часов на руке не оказалось, вынуждая этим смотреть на телефоне. Джи предложил нарисовать часы, чтобы точно знать сколько времени. И на телефоне засветилось то самое время «12:55» что запечатлелось синей ручкой на запястье и шутками на весь оставшийся день, которые состояли буквально из одного диалога:       — Сколько сейчас времени?       — Дай сейчас гляну... Ой смотри же! 12:55!       Так это и стало временем в которое они встречались каждые выходные, сделав его слишком особенным и рутинным. Да и шутками на каждый вечер пятницы с вопросом о времени завтрашней встречи. Это было как причина начала диалога.       Ещё одной их рутиной в выходные стало постоянными перерывами на минут пятнадцать. Странное уточнение, но Минхо приходилось по несколько раз бегать домой, оставляя Джисона одного. И тот ждал, боясь и раз поперечить против слова одноклассника, что всё время напоминал о своей маме и котах, которых у того было целых трое. Блондин знал, как тому это важно, поэтому совсем не возражал и каждый раз оставался под подъездом.       Вообще Хан нашёл себе занятие в такие моменты. Он всегда мог раствориться в дыме своих сигарет, наслаждаясь каждой уничтожающейся клеткой внутри, что стало редкостью. Благодаря Лии, Джи стал намного меньше курить, ведь тот был категорически против и каждый раз просил этого не делать хотя бы в его присутствие, говоря, что запах очень сильно напоминает ему отца. И блондин лишь соглашался, зная насколько же болезненная это тема. Да и ссориться не хотелось. И сопротивляться смысла не было, когда идёт на пользу. Хотя Хан и не особо желал избавляться от такой привычки и больше придерживался любовью к своему горю, но обратилось это в итоге невероятно большим дефицитом никотина в виде соглашение с условиями русого. И это пошло на пользу не только его хромающему вечно здоровью, но и дома, ведь ссоры и побои по поводу курения так смогли более менее угомониться. Однако не полностью всё это.       К сожалению рутина своя она бесконечна и даже дома. Вступая на порог мрачных стен, вечно пропитанные ужасом и страхом, грязью и мерзостью, хотелось бежать. Ад наступал тогда, когда рука касалась дверной ручки квартиры пропитанная грязными конечностями семьи, а нога ступала внутрь. Каждый раз возвращаясь домой приходилось играть в лотерею: спросят ли сегодня где ты был или пронесёт, оставив без внимания. Ведь если спросят, а ответ не понравиться то последует незамедлительный удар по паху. И это ещё повезет если всего один. Каждый раз, каждым грёбанным разом заходя в этот дом, сердце устраивало с рёбрами поединок в виде силы ударов, только вот рёбра всегда молчали, лишь сжимались, оставляя сердцу мало места, отбирая единственный кислород. Это здание, эта квартира, эти люди. Это было страшнее школы. В школе и то больше вероятности что тебя могут сегодня не тронуть. Но дом… Это вечные страдания. Это вечный страх прийти и узнать, что ты сделал что-то не так. Это страх смерти, ведь не знаешь в каком настроение «папа». Это громкий ужас. Именно громкий, ведь сколько криков слышаться днями напролёт. Сколько пропитанной боли вылезает даже в подъезд, комом оставаясь на стенах. И сколько соседи не вызывали бы полицию, они ничего не могут, да и не хотели делать. Зачем помогать какой-то очередной бедной семье? Надоело это всё всем. Но так сложился узел, который стал уже петлёй на шее.       Спонтанностью получился и приходящий холод, помешавший гулять каждый день. Это служило ухудшению настроения из-за большего убивание время дома. Только вот сделать всё равно ничего нельзя. У Джисона не было зимней курточки и такие походы обычно заканчивались высокой температурой и криками матери, не имеющей сил очередной раз лечить своего ребенка. Хотя каждый раз она всё пускала на самотёк и её единственное вмешательство были крики, поступающие со всех углов. Поэтому выходом пришлось оставаться больше дома и гулять лишь по выходным, чтобы избежать таких скулящих ситуаций. И это ведь ещё не доходило до Кёна, что, услышав бы и избил. До чего же ужасно. Тому дай лишь причину и тот вперёд руки распускать. Хотя, по правде говоря, не всегда.       Был случай, когда причиной разбитой губы и купу синяков на ногах стало то, что Джисон сказал «папа» с какой-то грубой интонацией и за это был избит. И самое отвратительное то, что это животное даже не хочет признавать, что Хан и слово в тот момент не уронил. Он это выдумал. Выдумал что бы ударить, чтобы вынести злость, чтобы просто расслабиться. Удар за ударом. Без слова жалости в голове. Он животное получающие удовольствие от того как беззащитный подросток лежит на полу в его ногах, скручиваясь и тихо скуля от боли.       И остановить это нереально. Джуён, брат Джи, никогда не вмешивается ведь отхватит ещё больше чем тот. А Меари, когда и пытается, видя, что уже конкретный перебор, получает толчок в стену или пощёчину. Это единственные случаи, когда Кён может поднять на неё руку, но это и даёт ещё большее опасение, заставляя стараться не вмешиваться. Как кошки не царапались бы внутри за своих детей, она сделала выбор поступить эгоистично. Мерзко, ужасно и это поддаётся самым громким осуждением. Но разве на её месте где выбора не находилось, ты, стал бы терпеть это всё за детей, понимая, что тебя могут и забить до смерти? Стал бы это забирать день за днём, минуту за минуту? И ты всё ещё осуждаешь? А как бы ты поступил? Возможно, конечно, стоило бы уйти от такого мужчины. Это был бы идеальный вариант спасти всех. Но она чётко знала, что силы её уже на исходе, а возраст уже кричит об одном. Она не прокормит детей, она ничего им не даст, и они все умрут просто банально от голода. Останутся на улице без крыши над головой. Кён приносит хоть какую-то копеечку, давая возможность плотно поесть и спать дома, а не на улице. У неё нету выбора. Идти было попросту не к кому, а возможности выжить самому не имелось. Они все обречены. Больно, обидно, страшно. Но такая видимо судьба, которую в данном случае, кажется, совершенно не изменишь.       Вот так время шло. С обидами дома, но зато исключением от школьных проблем, к слову. Там остались лишь вечные косые взгляды, наполняющиеся вздутыми венами в кулаках злости. Конечно, на счастье Джисона или же несчастьем к другим, но кучка обидчиков переключилась на кого-то другого, оставив полностью Хана в покое. Ох как же это радовало. Почему-то это заставляло всё же впадать в празднование таких событий. Да, мерзко, ведь у Джи и капли сочувствия не вызвало. Но он уже так настрадался что, когда от него наконец отстали, это превратилось в лучшее время и единственная проблема осталась в коридорах его дома. И так жизнь даже стала лучше? Как всего какой-то один незнакомец может всё же изменить столько. Совершенно один к которому где-то внутри разливалась целая нежность и трепет. Что-то внутри явно крутилось вокруг, наматывая круги чего-то странного. Теперь он не одинок. Но это пока что.       С падающими листьями, что полностью приняли уже коричневые оттенки, будто на них разлили кофе, разлилось и то странное чувство в груди от встреч с Лии Минхо. Джисон заметил не сразу это, среди наступающих следов на купе осени. Заметил лишь когда мысли забились одним человеком и это вдруг начало становиться рутиной. Забилось человеком (или может правильнее сказать котом) с русой макушкой что вдруг захотелось так нежно целовать. Хотя ловить себя на такой мысли было крайне ужасающе. Блондин никогда и не испытывал такого. Вообще, то есть, стоял вопрос, а целовал ли его кто-то? Может в детстве мама, но этого он явно не помнит. Джи не знает какого это или даже, банально, что это. Всё лишь заканчивается завистью, появляющейся из-за людей на улице, отдающие один одному любовь в виде улыбок и прикосновений, объятий и поцелуев... О таком Хан мог только мечтать. Только вот, он даже прикоснуться к себе не разрешит, ведь забоится, что это один из представляющих обман, к которому так легко поддаться. Перед соблазном сложно устоять. И это страшно. Но разве мы об этом? Это возникшее чувство в скрытых углах организма, вдруг так объявилось. При виде Минхо хотелось улыбаться и сверкать. Хотелось нарвать цветов и подарить, хотя подарки тоже для этого подростка совершенно не свойственны. Хотелось нарисовать картины и посвятить ему. Хотелось раствориться в нескончаемой улыбке, в глазах и его речи. Что-то внутри явно сверкало, как и сам Хан Джисон, что засиял этой осенью. Засиял так в октябре. Когда он прозвучал в окружности, заставляя кричать. И кричать от чего-то теплого и такого солнечного. Казалось на улице не холодало, а только сильнее теплело, освещая каждый уголок этого мира. Будто сказка спустилась на землю, даруя Джисону само солнце из-за которого он так ярко сияет. Сказка под названием судьба, что подослала Лии Минхо, а именно солнце.       Хотя, учитывая всё это подросток и близко не понимал, что это наверняка, пока в какой-то момент не ударился в вопросы своего брата, интересующийся что тот так улыбается, смотря в свой телефон.       — Девицы пишут, да? Признавайся, влюбился же? – тихо проговорил Джуён подкрадываясь к своему брату что, будто не существуя писал сообщение для Лии.       — Что? Нет… Не думаю. Мы просто друзья. Наверное. – отвечал тот, быстро убирая телефон.       — Я тоже так говорил. Пока не поцеловал её.       — Её? У тебя была девушка? Впервые слышу...       Джуён уместился на кровати Джисона, скрещивая ноги в позе лотоса, дополнительно откидывая руки назад для упора.       — Ага. Первая и единственная любовь... Уже прошло три года, а я всё замену найти не могу. Тоже таким как ты был. – брюнет засмеялся, поднимая взгляд вверх, улыбчиво вспоминая то время. — Семнадцатилетняя любовь. Да... Так же сиял за километр.       — А почему вы расстались?       — Ой не туда ты лезешь… Она мне изменила. Сказала, что любит другого, а я был просто ради секса. Ха, а я ведь правда любил эту дуру.       Наверное, Джи от брата ещё откровеннее никогда не слышал слова. Он даже и близко понятие не имел, что у того девушка была когда-либо. Джисон до конца думал, что этот урод никому не нужен, от слова совсем. Это заставляло, конечно, уйти врасплох, внимательно слушая. Кто бы вообще мог подумать о таком.       — Причём изменила с моим же лучшим другом. Сволочь, ещё и этот всё время молчал. Я про измену узнал вообще от своей одноклассницы. Она случайно в клубе увидела этих двоих. – продолжал Джуён.       — Плохой у тебя вкус на девушек, конечно…       — Ага. – сухо закончил тот, теряя улыбку, что скрылась в стиснутых зубах. — Так ладно! Кто это твоя? А чего после школы не сразу же приходишь и сколько за это не получал бы всё равно гуляешь. Да и вон как светишься, видно же, что влюблённый ходишь. Кто она? Рассказывай давай.       Хан Джисона аж передёрнуло от таких вопросов. Она? Минхо? Влюблённость? Паника взяла в обхват лёгкие, но мозг отложил внутренние разговоры на потом. Сейчас перед ним сидит Хан Джуён что не отстанет пока не услышит ответ, тем более после таких-то откровений это будет ужасно не сказать кто же «она».       — Ну… Одноклассница моя. У неё волосы русые и она постоянно носит заколку с единорогом. Забавно так… А ещё у неё кошачьи глаза и дома трое котов. Семья котов, честное слово. Постоянно слышу про них. Суни, Дуни и Дори. Фотографии их видел только. А ещё она смешная и грубая. Знаешь я порой не понимаю шутит она или нет ведь шутки иногда такие прям обидные… Но потом начинает смеяться, и я понимаю, что это шутка. А ещё она классно танцует! Ей это прям нравиться. И меня учит и ругает за то, что я бревно. – блондин посмеялся. Кажется, он может продолжать вечно говорить. — А ещё…       — Понял я, понял. Секс хоть был? – перебил того старший.       — Ты идиот? Мы друзья.       — Какие из вас друзья если ты про неё без умолку говорить можешь. Эх, милый мой, это любовь.       — Думаешь?       — Уверен. Признайся ей.       — Не знаю…       Так до Джисона и дошло. Внезапно и чётко. С миллионными сайтами в интернете и чтении что же это такое, в прохождение тестов о влюблённости. До него дошло. И каждая следующая встреча стала чем-то невероятным. На руках больше не появлялись раны, да и рисунки тоже, кроме которых они рисовали друг другу от скуки. Октябрь расцвёл словно это май красочной весны. Теперь сирень пахла со всех сторон, а чувства дрожали, как только их взгляды пересекались. Кофе по утрам стало и не нужным. Лишь для того чтобы почувствовать тот приторно горький вкус на языке, который так нравился Минхо, а Джисон ненавидел. Энергия так и хлестала со всех углов, стуча в каждую дверь. Влюблённость — это всё же целые чудеса, ценной в вес золота и боли, когда бирка отношений вешается в первые. Первая любовь всегда самая больная. И эти слова не были сказаны зря. В конце концов так и оказалось.       Минус всего этого торжества балета всё же находился. И убивался в мысли он лишь в том, что та грань о не перехода в глубины разговоров стала лезвием, давящим на горло. Хотелось знать об этом человеке всё. Зарыться в него с ног до головы и обсудить каждую ниточку, вплоть до давно оборванных, давно сгнивших и пропавших без вести. Услышать, что у того на душе и вылечить, следуя мыслью что любовь — это лекарство. Но было это всё также неизменно.       В их общение образовалось несколько правил которые никто не смел переходить. Хотя разместились они так нагло совершенно случайно, без каких-то диалогов что записались бы в голове друг друга в виде красного света на определенных вещах. Они свыклись с этим. Свыклись с тем что у них устроено так. И каждому было до безумия страшно заговорить о таком или изменить в момент установку, когда представлялась возможность.       По мимо запрета на глубокие разговоры про их травмы и переживания, заледенела привычка не прикасаться к один одному. Лии всегда считал, что тому неприятно. Боялся и дыхнуть в сторону одноклассника, заставив этим подставить себя под сомнения. Он так боялся, что Хан посчитает его врагом. Боялся, что оттолкнёт. И даже когда в голове проскальзывало желание об объятиях приходилось молчать, прикусывать губу и сдерживаться. Ведь в голове так и всплывали те испуганные глаза и дрожащий голос в первую встречу, когда Хо схватил того за руку. Он никогда не забудет перепуганный взгляд, что готов был умереть лишь по причине что к нему, прикоснулись. Минхо не за что не причинит Джисону боль и сам себя уничтожит если сделает что-то не так. А вот что насчёт самого Джисона же… Он боялся идти первым. Они оба разделяли страх к столь нужным вещам, которые до дрожи хотелось. Забавно всего то что оба умирали в собственном желание обнять друг друга, взять за руку или просто мимолётно дотронуться до плеча. Они так хотели. Но страх укутавший каждый нейрон в голове, образовал знак стоп и правило «не прикасаться». И легко подумать о том, что стоило бы просто сказать о желанном, но страх, страх, страх. Чёртов страх быть непонятым или осуждённым. Так и вышло что они не прикасались к один одному, живя будто на расстоянии. Конечно, бывали моменты, когда возможность была так близко и ухватив её в руки заберёшь звёзды. Но внутренние установки помешали своей жизнью, вводя в замешательства чувств. Но всё же… Хотя нет, пока это неизменно.       Ливень лил тогда как прорвавшую трубу, не возможную никак перекрыть. Как наступят осенняя пора, а именно октябрь, так дожди порой прорывает на несколько дней, а из-за этого откладывать запланированную прогулку совсем не желалось. Поэтому игнорируя столкновение убийственных капель по крышам и где-то гремящего грома, что просил остаться под одеялом с кружкой чая, какао или кофе. Точно чего-то горячего. Запасаясь книгой или сериалом, на такие дни. Эти двое расставили приоритеты по бо́льшим счётам, выбрав быть счастливым в компании друг друга. Как дышать только, когда твой кислород — это человечек без которого день становиться самым настоящим кошмаром, просящий желанием побыстрее закончиться.       Так и встретились. Правда пока дошли полностью узрели способности природы, что может искупать до трусов всего за десятиминутной ходьбой от дома, а после на следующий день обеих заставить уживаться с температурой. Но, наверное, она не учла лишь одного: встреча с близким незнакомцем всегда важнее.       Спрятались они в уже домашнем их детсаду, забираясь в подвал куда дождь не смел ластиться, ведь оконных выходов не находилось. Тут они крайне редко находились. Причин спускаться не встречались, скорее даже напротив были причины не ступать в подвал и ногой. Темнота там ползает без перерывов по стенам, заставляя бояться и соприкасаться со всеми бугорками, получая синяки или просто резкие испуги самой же боли. Но в этот раз они точно знали куда идут. Поэтому взяв свечи и плед, что к счастью спас водонепроницаемый портфель Минхо от слёз дождя. Одноклассники разместились там, устроив самый настоящий уют. Оживили это место, что давно забросили, сделав непригодным. А возможно, кто-то так и ждал пока какие-то двое подростков сблизиться в этих сгоревших и побитых углах, в сломанных вещах и забытых теней. Идеальное ведь место, как не покрути, для чувств и спонтанности давно погибших Лампочек. Умершее место для умерших людей. Что полностью мокрые, укутавшиеся в плед, сидели у единственного света в виде нескольких свечей, которые Хо купил по акции когда-то в магазине для мамы. Но она почему-то совершенно ими не пользуется, поэтому крадя момент, подросток одолжил на время их, точно зная, что ему нужнее. А свечи так и ждали этого. Именно этого. Ждали, когда конечности окоченеют от потока дождя, оставшегося на одежде и сырости в этом месте. Ждали, когда двое сидящих парней будут разговаривать о чём-то важном, думая лишь о том, чтобы обнять и согреться, а может и о чём-то тяжелом.       — Теперь я думаю, что нам стоило остаться дома… – прошептал совсем тихо Минхо, поворачиваясь к всего дрожащего Джисону, укутавшегося рядом в краешек зелёного покрывала. — Может домой греться?       — Нет. Я не пойду домой. Меня отчим просто съест. Да и… – отвечал тот скатываясь сильнее на пол, чтобы спрятаться за тканью. — С тобой хочется побыть.       — А ещё хочется получить температуру под сорок на завтра. Угу. Всё верно!       — Минхо!       — Я шучу. Ни за что бы не вышел в дождь если бы не хотел увидеться с какой-то перегоревшей Лампочкой.       — Слышь, большая пчела. Шею давно скручивали? – кричал блондин, в шутку замахиваясь на русого, что, посмотрев своими кошачьими глазами прямо внутрь, заставил растаять и вернуться на место, накрывшись с головой. — Выколи себе глаза.       — Что? Нормально так? Господин, а что ещё вы хотите? Что мне ещё для вас сделать, м?       — Я тебя сейчас съем.       — Правда?       Джисон так быстро вскочил что чуть не ударился лбом об Минхо. Но испугавшись, отпрыгнул назад, ударяясь об какую-то металлическую вещь что с грохотом прозвенела сзади, заставляя блондина вскрикнуть, а после посмеяться.       — Блять, Лампочка. – смеялся Хо подо двинувшись к Хану, попутно протягивая ему руку, что стало величайшей ошибкой. Ведь в ту же проскачившую минуту смех закончился, а взгляд пал на уже обсохшую ладонь, вызывая, быстро объявившийся в результате, ком в горле. Вместе с ним объявились также сомнения и принципы, тихо шепчущие что, взявшись за руку, принявши помощь, последует только боль. Последует океан острых ножей, в который его опустят с головой только посмеет он коснуться руки. Но это же ведь Минхо. Лии Минхо что заставляет уже сколько странствующем временем так искренне улыбаться. Но сердце страха заиграло свою мелодию, теряя ту секунду что проползла в мысли русого напоминая о страхах его одноклассника. Так рука и убралась. А они молча вернулись в прошлое положение, не продолжая всплывшие разговоры.       — Прости. – кинул Минхо, чувствуя себя виноватым из-за забывшего «правила».       — Ничего…       И так всегда. Каждый раз как выпадала возможность, всё заканчивалось топающей неловкостью, заставившая отдаляться от друг друга и молча продолжать хотеть этого физического тепла. Они так часто соприкасались штуками, вещами, разговорами, а главное глазами, шепчущие про своё отдельное шоколадное море. Но не физически. И как же это убивало.       Как же всё-таки странно понимать, что любишь человека, что он нравиться тебе, но вы не прикасались, вы не чувствовали друг друга. Будто вы на расстоянии, но всё время рядом. Странно понимать, что ничего не знаешь о нём. Но так любишь, что причиняет уже такую режущую боль. И хочется крикнуть. Заставить обратить на это внимание и решить. Всё ведь можно решить? Каждую вещь, каждую тревогу и недопонимание. Можно решить всё же. Достаточно поговорить. Высказать всё до мелочей и услышать друг друга, понять, обсудив возможные решение, восходящие на рассвете этой или иной проблемы. Но почему-то это настолько пробито стереотипом гордости. Что уронив слово ты станешь никем. Нарушишь свою ценность и перестанешь быть важным. Что так глупо. Ведь гордость построена далеко не на скрытие обиды и в умение на неё забить. А наоборот в открытие напрямую её человеку. К сожалению, мысли читать ещё никто не научился и сквозь взгляд обида не про читается, а чувство лживости о том, что всё хорошо приведёт к ссорам и потери одной дороги. Так какой в этом смысл?       С другой же стороны, как в случае этих двоих, препятствием к финишной прямой решению проблемы является страх непонимания, цепляющийся на осуждении. Страх непонимания. Страх что-то сказать и быть оттолкнутым. Быть осуждённым. Но что и в первом случае, да и в любом в целом, это приведёт к разъединению разных сторон. Только затаившееся обида останется на себя самого. Что ты испугался, ты не сказал. И казалось иди ступи ногой, кровоточившими ранами на стекло, пройди путь чтобы увидеть этот самый свет рассвета после проблемы, что так и даст самое яркое тепло. Но нет. Страх заставит остаться у начала, вынудив в конечном итоге обернуться назад, уйдя в тишину. Страх, он и есть самая огромная проблема человечества, хоть и моментами спасает. Но ведь из-за него люди всегда выбирают холод.       Хотя, порой ещё, мы не видим решение проблемы. Знаем, но не видим. Отрицаем. И тут, в этой истории, тоже сыграло это свою театральную роль.       И в этот же день. В этот же ходящий в своём горе дождь. Бывают и изменения в виде открытие дверей зоны комфорта. Но возможно только открытие, а шагов навстречу новых событий ещё не произошло. Одному этого сделать не получиться, ведь шлюп общения ведут оба. А если старается лишь один, то двери так и закроются в усталости этих попыток. И это стоит запомнить. Но вот всё же… Сейчас только старт убивание первых названных правил, возникших среди них. И разговор начался с вопроса, после длительной тишины, впитавшаяся в стены здания.       — Слушай, Лампочка… Я могу задать вопрос? Он немного внезапный и не связанный, может сложный для тебя, но это важно. Правда важно. – закручивал что-то русый, не скрывая своего волнения.       — Угу. – лишь простонал в ответ тот, раздумывая всё пробежавшую ситуацию с прикосновением. Это застряло в голове.       — Ты не любишь прикосновения? Или… Или это из-за родителей или одноклассников… Прости, я не знаю, что вообще там у тебя. Лишь догадываюсь с того разговора на твоё день рождение. Тебя дома и в школе избивают? Поэтому ты не любишь прикосновения? – совсем тихо, кажется, чтобы только парень рядышком мог слышать, проговаривал Минхо, затаив дыхание. Так хотелось, чтобы никакие стены заброшенного здания или же тот самый дождь не услышали о чём тот, намеренно роняет из своих уст. А может пускай они тоже будут молчаливыми слушателями что заберут с собой в поток, никому не рассказав. Но об этом как-то не думалось.       — А? – вопрос совсем схватил за руку, вытаскивая из прошедших мыслей.       — Прости.       — Что? Нет, не извиняйся! Всё в порядке. Просто… – блондин затих, опуская голову к поджатым коленям. Разговор для него и вправду не простой. — Просто ну… Не знаю. Сложно как-то об этом говорить. Извини. Давай сейчас не об этом. Настроение очень хорошее.       — Тебя ведь избивают? Ты как-то говорил, но всё равно… Я ничего не знаю. Я всё опираюсь на разговор в день рождение.       — Что? Но…       Хан точно не ожидал такого вопроса, а тем более что тот и дальше будет настаивать на нём. Легкие задыхающиеся от этой темы явно хотели услышать «всё в порядке, можешь не говорить» или «если не хочешь говорить, то ладно». Это всегда всплывало, как только язык заходил к чему-то острому в мыслях. И они останавливались. Каждый раз. Так гласило их правилам и понятиям. Но в этот раз случилось что-то точно иное.       — Джисон, тебя избивают? – настаивал над ответом Минхо.       — Минхо, давай не будем об этом. Пожалуйста.       — Давай поговорим.       Но Хан молчал. Ему нечего было ответить. Нечего. Он не готов был говорить. Да и страх разрывал грудную полость, ползая под кожей, в каждом страдающем органе, везде, где только будет место, вынуждая этим задаваться вопросом: опять страх? Да, снова, что до боли надоело. Но страх это лишь соавтор данной ситуации и истории. Джисон боялся и слово сказать, раскрыть что-то такое интимное, но ужасающее до боли. Ему не хотелось говорить. И он не скажет, хоть позже об этом сильно пожалеет.       Стены дрожали от запутавшегося в ногах дожде, тихо шепчущегося звуки, не поддающиеся разбору. Такие плавающие и тихие, будто где-то далеко, но одновременно близко. Но к большому сожалению звуки не могли никак отвлечь и перебить возникший в считанные секунды разговор, что скоро перебьёт подростков своим неправильным существованием. Перебьёт страхом перед правдой и откровенностями. Перебьёт нежеланием о чём-то говорить. Он сломает всё, когда мог бы так спасать. Или это лишь страх, застывший после этого диалога? Пока это неважно. Сейчас это угрюмость, вводящая самый смертельный яд.       — Пожалуйста, Джисон. Я хочу, чтобы ты мне доверял. Поэтому давай поговорим.       — Минхо... – опрокинул блондин, теряясь перепуганным взглядом в дрожащих конечностях и непонимании с чего вдруг тот заговорил о таком. Но причина, к слову, правда была. И на это стоит обратить внимание. Хотя бы самую малость.       Несколько дней назад, достаточно прошедшее чтобы переварить всё в своей тяжкой голове и выискать нужную информацию в «Google», Минхо созвонился с бабушкой, что находиться в другом городе, а именно в столице Южной Кореи.       Вообще, стоило бы сказать, Лии родом сам не от сюда. Родился он в Сеуле и прожил там всё своё детство. Но после смерти отца они с мамой начали часто переезжать, в поисках своего гнезда куда не один нос не полезет. И зачастую заезжали в самую глушь, подальше от глаз, пропитанных ненавистью, бьющиеся в осуждениях к этим двум. Но об этом чуточку позже. Позже, когда прозвенит снег, а руки нальются кровью. Когда всё в миг станет холодным и переменчивым, убивая всё внутри. Но не сейчас.       Из семьи у него осталась только бабушка по маминой линии, чьё имя красовалось как Виён. Все ветвии со стороны отца оставили этот мир. А с другими близкими связи совсем не находилось. Кто-то разъехался, оборвав все связи, а кто-то спрятал все узы из-за некоторых событий в прошлом. И остались за руки держаться лишь: Виён, мама Минхо и сам же он. Хоть и разъединило их на разные стороны страны, они всё ещё были семьёй и до безумия любимой. Конечно, Виён могла бы и поехать с ними, спрятавшись в уголочке Кореи, однако вынудил остаться семейный бизнес по производству обуви, которым она уже много-много лет владеет. Но тем не менее, она оказывает поддержку финансово, не бросая тех двоих в трудном положении поставившее жизнь. Может это и стало причиной исключением их встреч, но она постоянно звонит Минхо интересуясь как он там. И отношения у них сложились правда хорошие. Семейные. Тёплые и доверчивые. Даже, сказать по-честному, только Виён Минхо мог рассказать всё до самых мелочей.       И как раз, как упоминалось, эти двое созвонились несколько дней назад, поговорив о чём-то столь душевном и нужном. То, что так поможет. Или лишь кажется сейчас?       — Минхоша, привет! Как ты там? Как мама? – прозвучал из трубки добрый и такой ласковый голос бабушки, что перед этим прокашлялась. Захотелось аж заулыбаться.       — Всё хорошо. Потихоньку осваиваемся в этом городке. Он не такой плохой, знаешь, даже наоборот хороший. Тут тихо. А ты как? – отвечал Минхо пытаясь удобно уложить телефон на плече прижав щекой, ведь ещё не закончил с мытьём пола.       — Да? Ой, ну рада за вас. А чего звонишь сейчас как-то мало, не знаю, как вы там. А мне тут скучно. Скучаю по вам. Но я в порядке! Только что гуляла с подружками. Ха-ха, молодость вспоминаю. А чего сойти с ума можно, кроме вас никого у меня нет. А вы далеко. Скучаю.       — Ба, ну ты же знаешь…       — Знаю-знаю. Чего там нового? Почему не звонишь то?       — Ох ну… У меня появился… Друг? Наверное, так его можно назвать. И мы постоянно с ним гуляем. Сейчас уже когда холодно, меньше, но гуляем. Октябрь в этом году какой-то слишком холодный. Хотя, как посмотреть…       — А? Ты мне как-то рассказывал, что ходил гулять. Ещё в сентябре. Помню-помню. Как же его звали только…       — Хан Джисон.       — Да-да, точно. Как он там? Как ваша дружба?       — Всё… – начинал Хо, но в голове скользнула мысль стоящая внимания. Поэтому убрав в сторону швабру и уместившись на диване, он не стал тянуть с ответом. — Всё хорошо, но знаешь есть кое-что, что меня беспокоит. Он человек склонный ну… Себе навредить. И я боюсь, что он может с собой что-то сделать. Я читал в интернете насчёт этого. Он говорит поддержать, помочь как-то, обнять. Но я даже не знаю причины чтобы поддержать. То есть буквально… Он совершенно ничего не рассказывает о себе, точнее, о чём-то личном. Ну то есть. Конечно, я понимаю, что там границы и так далее… Но когда мы доходим до этого то, чувствуется такое напряжение. И я не знаю, что делать. Или даже банально он ко мне не прикасается. И я не могу к нему. Прям какие-то правила уже с этим. Как и вот правило не говорить на такие темы. И я не могу обнять его чтобы поддержать. Не могу поговорить. Не могу поддержать и помочь. Но я переживаю за него. Я боюсь, что он с собой что-то сделает, а я даже причину не буду знать и не смогу помочь. Я не знаю что делать.       — Возможно, он тебе не доверяет. Так бывает. Иногда люди нам не рассказывают что-то такое потому что не уверены в нашей верности. Но решить это можно, если он тебе, конечно, важен. Стоит просто поговорить об этом с ним.       — Поговорить? А я не буду на него давить таким способом?       — Котёнок, нет. Может он боится рассказывать тебе. И пока он не услышит «можно» не будет говорить. Стоит как раз сказать это «можно». Ты не будешь этим давить, напротив же, поможешь ему. Возможно жизненный опыт такой что не даёт рассказать или ещё что-то. Так бывает. Это нормально. Но это важно… Это доверие, а без него не построишь даже дружбу. И вот что же делать… Попробуй разговор начать как-то так. – женщина сделала паузу чтобы мимолётно прокашляться. — «Меня беспокоит что ты мне ничего не рассказываешь, а мне важно это знать. Мы бы могли поговорить?». Или можешь задать вопрос по интересующей теме. К примеру «почему мы к друг другу не прикасаемся?». Что-то такого, понимаешь?       — Наверное понимаю.       — Не стоит бояться. К сожалению мир так устроен что мы не умеем читать мысли и надо разговаривать. Вот мы с твоим дедушкой не умели разговаривать. Так и разошлись. Хотя нам просто поговорить надо было. И я дурой была, не понимала этого. Вот и потеряла мужика. Ревновала его постоянно ко всем, а он только назло начинал мне делать всякое. И оба злились. А если бы сели обсудить и решили проблему, то может он был бы сейчас с нами.       — А ты его до сих пор любишь?       — Нет, совсем нет. Прошло больше двадцати лет, нет тридцати, даже больше. Твоя мама совсем ещё малышкой была. Просто вот грустно как-то. Такая мелочь. Хотя тут ещё такая деталь что когда и пытались поговорить всё-таки, то не слышали друг друга. И не хотели слышать, да и понимать друг друга тоже.       — И вправду грустно…       — И не говори. Но ты главное не повторяй бабушкиных ошибок. Говорить надо обо всём. Всё важно даже если кажется мелочью. Особенно если человек важен, то обязательно стоит поговорить.       — Ты права, но всё равно…       — Вот всё-таки попробуй может спросить на интересующую тему что-то. Предложи поговорить об этом обязательно. Или в общей сумме предложи поговорить о чём-то, но я думаю может не найтись темы. Ты будешь инициатором разговора, поэтому всё же держи в голове тему! Но, конечно, ещё помни что он может не готов быть говорить об этом. И ты тогда объясни, что такое нужно обсуждать и что ему нечего бояться. И ты выслушаешь!       — Ты права. По крайней мере звучит логично… – Минхо посмеялся. — Да и не хотелось бы потерять его как ты когда-то дедушку…       — Понятное дело. Но у нас с твоим дедушкой конечно ещё и любовные отношение всё-таки были. О или подожди… Тебе этот паренёк нравиться что ли?       — Ба, он парень! – Минхо аж поперхнулся, услышав это, чувствуя, как щёки начали набухать красными тонами.       — И что? В каком веке то живём. – смеялась та, отвечая. — Коть, если тебе он нравиться, то почему нет. Только рада за тебя. Главное, чтобы счастлив был.       — Бабушка…       — И поговорите! Это главное.       И она так права. Глаза засияли на мокром свете, как и что-то внутри. Всё расцвело. А страх, этот же самый заезженный страх сменился ромашками где-то внутри, что так любил Хан. Хо не забегал вперёд и не думал о чувствах, влюбленности или прочих грёзах. Он плыл, аккуратно наблюдая за звёздами что только они могли создать. Но этот разговор явно дал свои краски, вмешиваясь изменениями в их отношениях. Дружеских или любовных, а может просто отношений одноклассников или всё же незнакомцев – это уже не так важно. Сейчас было важно лишь суть изменений застоев. Некоторые установившиеся правила всё же вредят. Да, может так не принято. Но если страдания бьют в свой колокол внутри, то правило нужно исключить, заменив новым.       Так у Минхо и всплыла идея об этом разговоре, начатый со странного вопроса и страхом вперемешку велевшей надеждой от Виён внутри. Но он точно знал, что это нужно и важно. Ведь сидя дальше у ободранных стен, что покрылись чёрным слоем от когда-то загоревшегося огня, что-то разгоралось и у этих двоих. Разговор. Это всё-таки что-то такое очевидное и ясное ото всюду, но порой при страхе мы и об этом забываем. Забываем, что достаточно сказать всё прямо, обсудить и услышать друг друга. Выслушать каждое чувство чтобы снова засиять и ещё ярче. Мы забываем столь важное и нужное. Почему-то так всё же сложилось что разговоры всегда решают всё. И на везение двух подростков, Виён напомнила это им.       — Минхо… – лишь опрокинул блондин, теряясь взглядом в дрожащих конечностях и непонимании с чего вдруг тот заговорил о таком. На что Минхо не растерявшись, достал папку в своей голове всех надуманных мыслей после разговора с бабушкой и продолжал говорить. Хоть и голос тихо задрожал.       — Меня беспокоит то, что ты ничего не рассказываешь. Хотя явно что-то не так. Я же вижу. Давай обсудим? Я хочу помочь тебе. Хочу быть рядом. Хочу возможно обнять, но… Даже особо не понимаю причину почему не могу этого сделать.       — Кисточка…       — Я понимаю, как тебе может быть тяжело говорить о таком. Но всё в порядке, я тебя выслушаю.       — Почему ты говоришь всё это?       Волосок в голове оборвался. Это точно не то, что тот ожидал услышать. Вопрос «почему» уже так приелся со всех существующих сторон, что кроме ответа «потому» не находилось. Но заглатывая ком, Хо искал слова.       — Ты мне важен. Просто важен. Без причины. – что-то пытался связать русый, чувствуя тяжесть в своих словах. — Моя бабушка сказала, что это важно обсудить. И… Я не хочу тебя потерять. Хочу помочь. Хочу выслушать. Хочу, чтобы ты мне доверял, ведь доверие в дружбе очень важно. Лампочка, пожалуйста, если тебя что-то…       — Я не хочу говорить, Минхо.       Оборвалось. Что-то внутри резко разрушилось. Сломалось. Надежда так быстро завяла, что хотелось уйти и дать волю эмоциям. Это ведь важно. Разве бабушка не была права? Почему он не хочет говорить? Но выхода как согласиться не нашлось. И как же оно обидно.       — Но… Ладно. Хорошо, я понимаю тебя. Всё хорошо если ты не хочешь говорить. И извини пожалуйста если давлю на тебя. Ты, наверное, не готов говорить… Всё в порядке! Да! Когда будешь готов то давай поговорим. Пожалуйста, это кажется очень важно. Пожалуйста, Джисон…       — Угу. – отрезал Джисон, чувствуя уже появляющеюся вину. На что Лии немного посмеялся. Так наигранно и без чувств. Но он так громко внутри ломался. Хоть бабушка и говорила, что Джи может быть не готов, слышать отказ всё же, когда в себе уверен, всегда сложнее нежели, когда сомневаешься. Хотя сейчас было кое-что ещё. Намного большее и страшнее. Что-то что будет иметь смысл намного позже. Что-то что станет понятно тогда, когда слёзы пробьют горе. А сейчас это всё. Открылась лишь дверь, в которую стопа так и не ступила. А наоборот, от увиденного света глаза заболели, делая шаг назад и от друг друга.       Всё имеет своё последствие. Как и плохое, так и хорошее, ведь может быть началом чего-то. И сейчас же здравствуй, начало конца. Начало прозванной проблемы под названием «правила» и «страх». Сама суть, метафора и смысл, наболевшей этой истории. А ещё и последствие таких разговоров, в которых был выбор. И они его сделали. Пойдя по разным путям и историям. Но тебе ли осуждать, придёт вопрос снова, тебе ли говорить, что можно было же ответить и поговорить? О нет, не тебе. Даже если и пришёл к осознанию о решениях проблем, ушедшие люди из-за такой глупой ошибки не вернуться. Не за что. А значит не тебе судить и говорить, что это легко и так можно было поступить. Поступил ли ты так, когда это было нужно? А Джисон не поступил так, да. Он ступил дорогой молчания. Обрёл такой неправильный выбор. Но его, кажется, точно можно понять. Можно ведь?       В любом случае он завянет в вине. Завянет как цветок в вазе с не обрезанными листьями и стеблем, с не поменявшейся водой. С просто забытой строчкой серой звезды.       И так, меняя грубо тему, но в происходящей истории вот уже зашагал и ноябрь ставшей рутиной. Деревья уже полностью раздел ветер, а дожди погрузились во тьму печальных домов и вечно серого неба. Солнце спрятало лучи в сундучок, вешая на него прочный замок. А холод. Такой простой в описание чего-то плохого, напоминал о грядущей зиме. Как странно что осенние дни уже подошли к порогу, доставая эстафету чтобы передать её следующему времени году, заставляя всё изменить в округе. Тем временем как у Джисона с Минхо событие тоже принялись меняться с сопровождением осени. После столь неприятного разговора, что застыл какой-то неловкостью в горле, эти двое занятно отдалились от друг друга. Джисон не хотел лезть и навязываться, а Минхо в свою очередь часто стал пропадать и не отвечать на сообщение. А на предложения о прогулках в выходные и вовсе постоянно отклонялись. Это и заставило отойти. Разговоры не склеивались, а если и получалось намазать супер клеем, то всё равно темы не клеились, теряясь среди других голосов. Даже на уроках, бесконечная привычка мешать своими беседами учиться вдруг затихла, наполняясь печалью и грустью, поселившиеся где-то в голосе.       С Минхо было явно что-то не так. В его глазах вдруг перестали сиять те любимые звёзды. Улыбка сползла с щёк. А руки потяжелели. И спросить сердце стучало, говоря нет. Хан ведь отказался говорить про себя. Так какое право он имеет лезть в чужие мысли, да и жизнь, в прочем, тоже. Да и на самом деле так страшно было лезть из-за образовавшейся вины. Уверенность во взгляде ситуации ослепила глазницы, говоря, что это он виноват в этом отдалении и смерти звёзд в глазах бродячего кота. Если бы они только поговорили, если бы он только ответил, если бы не убежал, если бы… Тысячу стеклянных «если бы» в виде тревоги, медленно сжирающей каждый орган внутри, распределилась везде. Сейчас оно уже не поможет, а лишь доест всё. Ведь когда влюблённость, а чувство крыльев начинает так громко биться то всё внутри скручивается. Сжимается, словно кто-то в злости схватил за горло. Это становиться самой громкой болью. Самой убивающийся вещью среди долины омерзительных убийств, что происходят везде. Будто горящую Лампочку вдруг выключили, будто качели качнулись в иную сторону. Будто то так заслуженно. Хан был уверен, что такого его наказание. Думал, что заслужил молчание. Он ведь сам виноват. Разве сложно поговорить и решить что-либо. Неужели страх настолько съел что теперь приходиться терпеть наказание. И наказание от себя самого стоящем действием игрой на руках.       Выжданное время кончилось, а накопившиеся эмоции завизжали в вазе, не выдерживая и лопая. Вот тебе и взрыв. Взрыв эмоций и чувств, создавшие густой дым не дающий понимать что-либо. Вот оно снова. Игра на руках лезвием, чья острота проникала внутрь, разрезая. Снова эта внутренняя боль взяла настолько вверх что клетки начали разрываться, а импульсы бились, прося сделать что-то необдуманное. Плохое настолько затмило хорошее. И вот оно вылилось.       Хан сидел один в ванне на полу в глубину ноябрьской ночи. Уже ощущался мороз и его любовь к прошлым дождям, что теперь лёд вокруг. Всё стало скользким льдом, на котором падают люди один за другим. И падающие руки Джи были такими же, но скользило на них только лезвие, убитое в крови.       Снова телефон пустой и Минхо не отвечает, а в школе он не появляется уже второй день. И какое же это своё огромное разочарование. Ведь их одноклассники, услышав волю, сразу приобрели возможность вспомнить былые времена. И вот он снова с синяком на пол бедра, с пробирающей болью по всему телу, с отобранной возможностью шевелиться. Всё покрылось болью. И в какой-то момент стало настолько больно, что теперь было пусто. Но на то своя причина. Причина скользящего лезвия. Каждый порез забрал с собой мысль. Забрал с собой «если бы» и «почему». А ещё забрал и этот же синяк. Не было больше ничего. Кроме, правда, капающих красных капель на пол с руки, что скоро засохнут если их не вытереть. Но они не существовали в пустоте блондина, резавший так, чтобы забрать свою жизнь. Хоть и знал, что не достанет и это очередная в его голове такая ссора. Эмоций стало так много что они рассорились. Словно они люди, каждые имеющие личность. И когда эта толпа перестала помещаться, а место стало настолько мало – рассорились, виня лишь Хан Джисона. Почему его? Потому что если бы он не повёлся на поводу принципов, стереотипов в его сердце, то было бы всё нормально. Хорошо. И какой же он идиот. Дурак, раз думал, что сойти может с темы, оставив всё без ответа. Это он виноват. Хоть это всё, вся эта вина, по-прежнему была только в самом нём. Он слишком заигрался в игру виновника. Но пути обратно уже нет. Теперь эта игра останется новыми шрамами на всю чёртову жизнь. Всего один поступок и сожаление до конца. Но кто об этом думает в происходящем?       И даже уже и не осудишь. Не обвинишь, не посмеёшься, не напомнишь об этом и не обзовёшь. Он настолько разбит. Настолько ситуация боли взяла вверх что он потерял собственное я, имеющие инстинкт самосохранения. Он принял унижение всех, выбирая то самое неправильное решение быть как все. Быть тем, кто наносит ему же вред. И страшно понимать, что никто не убережён от этого. И шутки шутками, но, когда ты столкнёшься с этим, когда боль и собственная вина заставит себя наказать, ты перестанешь смеяться. Ты станешь понимать голодного. И уже никогда не станешь сытым.       Все его руки покрылись ранами, превращаясь в какой-то кусок мяса которое погрызла собака. Кожа начала скатываться, шрамы разошлись под воздействием новой силы, а рука и вовсе потеряла свою хватку. Слабость ударила в голову из-за потери столько крови и сознание терялось. Но какое же это всё своё чертово облегчение. Чувство что тебе снова всё равно. Что всё что не происходило – мелочи, проходящие мимо ушей. Тебе «всё равно». Всё равно придёт ли завтра твой объект влюблённости, что снова станет улыбаться и вы будете без перерыва общаться. Всё равно на то изобьют ли тебя дома или в школе. Или и там, и там. Абсолютно всё равно. Не имеет больше значение. Всё накопленное вышло в этом порыве и потеряло вес. Теперь можно и заново смириться с жизнью, делая вид не обращающего внимание. А в принципе, к слову, ничего и не остаётся, когда выбора нет. Когда ничего не помогает и на твои крики не отзываются. Молчи смирившись. Вот что остаётся. Или прими смерть.       Наверное, главная причина суицидов заключается как раз в этой образности выбора. Да, стоит сказать, суицид — это не выход. И сколько общество не повторит, суицидник знает об этом. Знает до заученных правил. И стоит запомнить, что это бессмысленно. Все почему-то забывают, что прежде чем принять выбор о смерти суицидник ищет решение, ищет возможность спастись, прося её у близких, интернета, общества. У кого угодно лишь бы спастись. А когда дверь нигде не открывается, всё заканчивается только на двух вариантах: смирись и живи с этим, страдай, чудом надеясь, что это пройдёт; Или же закончи здесь и сейчас это, перестав мучатся. И правда лишь в том, что мало кто выберет смирится, когда сыт по уши страданиями. Вот и есть эта образность выбора смерти. Это не единственный выход для нас, но единственный выход для суицидника. Хоть это и бред. Это лишь виденье.       И тут вступает тонкая дорога понимания. Когда силы покидают, и ты сдаёшься, когда стоит такой выбор и больше вариантов нету, когда никто не помог, и ты остался один, когда стоишь у порога и понимаешь, что вот она точка отсчёта, думая, что всё что остаётся так это умереть здесь и сейчас... Ты забываешь всё. Забываешь такую главную вещь, которая является сторонником третьего: у тебя есть ты. Всегда. Без исключений. Сколько бы двери чужие всё не открывались, открой свою. Ты есть у себя. И ты не одинок, даже если в отражение зеркала будет один человек и это – ты. Этого достаточно чтобы встать на ноги, взяв в руки флаг и жить, а не существовать или выживать. Хоть и кажется постоянно обратное. Кажется, что уже ничего не измениться и не станет лучше. Но это не так. И проблема в том, что никто этого не покажет пока ты сам не захочешь это увидеть. Возможно это самое банальное что прозвучит в строках самой истории, но: когда ты уже сдался, даже на протянутую руку помощи ты не ответишь. И тогда у тебя останешься только ты. И только ты можешь себе помочь. Поэтому не сдавайся и кричи на помощь до последнего, стуча в каждую дверь, зная, что со временем это, правда, даст что-то. Не быстро и лишь с двадцатой двери. Но продолжая верить и не сдаваться твоё упорство проявится в звёздах. Однако если ты сдался, если потерял веру. Если ты погиб уже и у себя в голове. Помощи никогда не жди. Не от кого. Никто тебе не поможет. Сколько руку не будут тянуть, сколько возможности не появиться всё решить. Признай, ты не поднимешь свою руку, не примешь помощи. Ты останешься в болоте. И ты будешь в нём пока не обретёшь осознания того что происходит. Сдавшегося невозможно за мотивировать к победе, пока он сам не захочет снова победить. Лишь полного надежды и веры можно направить к результату, помочь и получить отклик, ведь он правда того хочет. А давно сдавшийся не видит такого варианта. И пока он сам не поверит, он не сможет разглядеть. Сражаться захочет лишь полный веры.       И ошибка лишь в том, что зачастую сдавшийся ожидает что-то из вне. Ожидает помощь, чудо, что это просто закончиться и ему станет лучше по щелчку. Но это не так. Это глупая ошибка в которой забывается что даже если тебе помогут, даже если и решиться проблема, тебе не станет лучше, пока ты этого не захочешь сам. И так это произошло с Джисоном. Он всё время надеялся, что оно пройдёт само, уйдёт, разрешиться само по себе. А он давно умерший в собственном взгляде снова почувствует запах прилива сил. Но он не почувствует. Ничего никогда не решиться самим собой. Сколько не гляди. Утаив и убежать, замолкнуть и ждать – не приведёт не к чему. Почему? Потому что жертва так устроилась, и она никогда не примет руку, не примет чудо, не примет помощи. Вот это осознание, помогающее встать. А Хан не осознаёт, не знает. Он сдался. Он молчит. Ждёт чудо, изменившее всё. Ждёт, когда может появиться перед ним рука. Но он же её не примет. Будет глазеть не принимая. И сколько не кричи тому в ухо, сколько не стучи чтобы увидел – не примет. Он сам больше не ищет спасение и останется жить в этом дерьме. Проигравшего давно в мыслях невозможно заставить победить в реальности.       Но тогда вопрос: а какой тому выход, когда настолько всё в тупике? Но тут ответ личного понимания. Выход есть всегда. И именно ты можешь себе его дать. Ведь даже когда весь мир отвернётся от тебя, а на твою сторону не станет никто, там будешь всё ещё ты. И это банально что, можно сказать. Однако если у тебя нет понимания и ты сдался, принимая позицию жертвы то выход становиться один единственный: протри глаза и увидь, что шанс спастись есть, просто найди те самые двери.       В случае Джисона столько вариантов. Даже детдом и лишение родительских прав спасло бы его, дополнив это накатанным заявлением на школу. Можно столько всего сделать. Взяться за борьбу чтобы обрести победу. Но вот эта позиция сдавшегося. Проигравшего. Хан будет ждать чудо, когда оно само ступит на порог его жизни. Будет ждать, когда ему исполниться восемнадцать чтобы съехать. Но что дальше? Что? Он обретёт счастье и желание жить? Страдание не закончатся, а новые проблемы быта и взрослый жизни надавят. И он всё равно умрёт. Счастливый не станет счастливым пока ждёт счастье откуда-то.       Но то всё постепенно. Ведь сейчас съедало чувство вины, точнее всё то что от него осталось после жуткого «истощение» эмоций. Это всего лишь мысли совпавшей ситуации где Хан Джисон поднявшись с места и по убирав всё за собой готов был уйти спать. Или лежать оставшиеся часы в кровати, зная, что так просто уже не уснёт. Да ну и «всё равно». Это совершенно никого не заботило кроме усталости во всём теле что требовала лечь, укутавшись в одеяло, на секунду дающее безопасность. Завтра снова в школу. Снова в поток проблем и чувств. И надежды что придёт Минхо или хотя бы ответит, что с ним, ведь нарастало медленное беспокойство с вопросом «а не случилось ли что-то?». Но его всё же перекрывало ощущение вины и мысли что на него обижены. Ему и вправду стоит извиниться и поговорить. Или нарастающая ненависть к самому себе, вина, убьют. Джисон не готов потерять Минхо. Совсем не готов. Этот русый кот стал его солнцем, стал ромашками и Кисточкой рисующая счастье. Он не хотел лишиться и этого. Но, а вдруг он сделает только хуже или… Неважно. Всё это завтра. Ведь засыпая в постели такой же температуры, как и на улице ноября, Джи растворялся в потоке усталости. Утро вечера мудренее.       И на самом деле завтрашним днём произошло многое. Недельные муки развеялись, взяв, конечно, за то залог. Но Хан начал думать, что так оно и надо.       Так с наступающем утром, блондин, к странному, но логичному совпадению, проспал школу из-за ночного разговора с болью. Но забивая на возникающую лень, всё же направился на учёбу, приходя ко второму уроку, чувствуя понимание что его ожидали. И далеко, к сожалению, не Лии, а кто-то другой. До ужаса пробирающий детскими травами и ненавистью к этой жизни, а именно его одноклассники что год за годом заставляли умирать, сравнявши с мусором и непоколебимостью верить в это. И о! Как же они почувствовали силу в отсутствие Минхо. Как же они заулыбались как тот не оказался в школе уже третий день. Они такие боязливые, такие странные и просто глупые зверята, что, увидев около их жертвы кого-то так сразу убежали прочь, кидая лишь косые взгляды, ощущая слабость. А как защиты снова не оказалось в кругах обзора, так сразу прибежали, вспоминая свою мощь. Они знали, что их выбранная жертва не даст отпора. И так это было.       И даже не успевая дойти до кабинета нужного второго урока, перемена стартовала внутренними криками, просящими развернуться домой. Они столкнулись в коридоре, пересекаясь пропитанными злостью взглядами. Хотя нет! Хану было всё равно. Да, точно. Так пусто. Пускай бьют, какая вообще разница…       — И где твой этот паренёк? Где этот педик с этими заколками причудливыми? – посмеялся какой-то низкий парень по имени Чанбин, чей рост еле доставал 158 см. Это был самый ненавистный, такой громкий и скользящий по венам голос, стучащий в кошмарах. Джисон ненавидел его больше всех. Именно он затеял всю эту бойню в длинной одиннадцать лет, приглашая в это кроме него троих, а с шагающем временем ещё одного. — Эй пацаны, припомните его место. Давайте. Феликс и Крис, отведите его за угол тот, а мы с Сынмином сейчас подойдём. Идейка есть.       — Оке. – кивая, ответил паренёк с именем Феликс, имеющий белые волосы, завязанные в пучок. Красивый парень, стоило бы это точно отметить, даже возможно не плохой если бы не связался с мерзкой компанией. Джисон узнал его только в прошлом году, в отличие от в общей сумме остальных троих, и хотел поначалу даже познакомиться. Так и затягивали эти веснушки на светлых щеках, имеющиеся у этого подростка. Но как только что-то и вырисовывалось, обратилось это вмешательством этой же троицы: Со Чанбин, Бан Кристофер и Ким Сынмин. Так их звали. Ведь как позже оказалось Феликс был лучшим другом Сынмина ещё с детства. Поэтому он легко перешёл на их сторону.       Эту же троицу Хан знает ещё с первых классов. Именно они начали поток всего дерьма и насмешек. И именно они продолжали свою забаву, не изменяя своим традициям. Начиная с детства, их родители запечатлели верёвку знакомства, что способствовало в дальнейшем отправлению раз за разом своих детей в одну школу. А потом те и вовсе постоянно просились попасть в один класс, на что учителя не решались спорить. А у Хана это вечно совпадало. Совпадало по случайному соединению классов. Везение никогда не становилось на его долину жизни. И в этом последнем году тоже не стало. Как и сейчас в возникающие секунды перед носом.       — Хватай его и веди на наше место. Следующая как раз химия, поэтому отличная причина прогулять. Тем более, когда такая особенная причина. – проговорил Кристофер, обращаясь к Феликсу, что, посмотрев на Джисона взял того под плечо, начиная вести в «их место». Вообще это их место было просто за школой где обычно у каждого здание размещались мусорные баки. Банально, и по сути туда ходили только те, кто не хотел, чтобы их видели учителя. Короче если проще, то курящие или такие со званием «хулиганов» останавливались в таких хоромах. Там никого нет и устроить что-то подобное было максимально безопасно, как казалось.       И притащив Хан Джисона туда, швырнув по привычной схеме об стенку, заставив этим сидеть на земле, эти двое молча ожидали пока подойдут остальные, не решаясь о чём-то говорить или делать. Никто и понятие не имел почему те отошли, но пару минут спустя стало ясно, а та искушающая пустота внутри набралась дрожью. В руках Чанбина был пакет куда уместилось на первый взгляд что-то непонятное, но, когда оно досталось и попало в руки то обрело смысл. Это были украденные всякие соусы и добавки из столовой. Вот тут уже страх, убитый вечером, прошёлся дымом по волосам всего тела. Сработало желание сбежать, спасаясь от представляющего ужаса. Так не хотелось, чтобы это всё оказалось на нём. Да и с выпавшей секундой, когда пакет приоткрылся, в веки впился клубничный джем, мёд и другие сладкие добавки. И среди неприятных ощущений липкости что могут его сейчас затронуть, кричать самому себе «всё равно» растерялось в считанное время. Но что он сделает против четверых? Ничего.       — О, а интересно вы придумали. – сказал Крис заглядывая в пакет.       — Это была идея Сынмина. Не знаю, как он до этого додумался, но это просто гениально. – отвечал Чанбин.       — Да я вчера, когда хот дог покупал в столовой, вижу там у этого, знаете, второго ларька где соусы и попить что-то можно взять, там редко кто-то появляется. Ведь все в автомате берут. Ну и я так простоял минут десять ожидая пока кто-то подойдёт и нальёт мне соус. В итоге сам налил. И тогда дошло же что можно это украсть и немного позабавиться. – дополнил Сынмин, опираясь об бетонную стену. — Короче сейчас также свезло. Вон сколько взяли.       — Бля, Сынмин, просто гений ты. – продолжал Кристофер. — Такой happy house сейчас этому бомжу устроим.       — Эй слышь, урод! – крикнул Чанбин ближе подходя к Хану и присаживаясь перед ним на корточки. — Соскучился небось. Не забыл где твоё место? Думал, раз обзавёлся ходячим педиком так не достанем тебя? Тупица.       И за этими словами, немедля, почувствовалась слюна на щеке, а затем и удар в живот. Но если бы на этом всё закончилось. Вытерпев пару ударов уставившиеся в живот от низкого, в звенящих ушах от боли проскользнули следующие слова от того же парня. Кажется, сердце пробило час остановки.       — Слышьте, разденьте его. Пускай весь этот соус присохнет в этой холодрыге к его телу. Раздевайте.       — А это не слишком? – спросил Феликс, подходя к другу ближе.       — Это ещё мало после такого перерыва. Или тебе его вдруг жалко стало, а? На его месте захотелось побыть? Придурок, раздевай его.       И переглянувшись, не получая в ответ никаких взглядов, поддерживающих Феликса, он всё же принялся раздевать того, что и не пытался сопротивляться. Боль застыла в каждой клетке не давая сделать что-то против после вчерашнего дня. И сопротивляться сил не находилось от слова совсем. Да и смысла, в прочем, тоже. Зачем? Джисон сдался. Легче вытерпеть всё задуманное, побыть, как и всегда тем, кого хотят видеть и всё закончиться, нежели сопротивляться, понимая, что в итоге последует огромное количество ударов с увеличенной силой. Всё было бесполезно. И так он забыл о кое чём правда важном.       Его лишили всей верхней одежды: куртки, затем и толстовки вместе с футболкой. И тогда, в забытую важности вещи… Тогда произошло то что не должно быть. Увидели то, что Джисон так усердно скрывал несколько грядущих лет. Руку. Увидели чёртову руку что хлестала ночным взрывом, разбившейся вазы.       — О так ты и таким занимаешься? Депрессия в ноль лет? – посмеялся снова Чанбин. — Эй, гляньте только! Из-за нас ты так, да? Свежие же совсем. Вчера сделал?       — Ха, видимо время туда добавить что-нибудь острого. – посмеивался в ответ Сынмин, поглядывая на Кристофера в чьих руках был пакет со всем месивом. — Крис, найди там что-нибудь!       — Запросто! Кимчи подойдёт?       — Естественно. – кивнул Ким само утвердившись.        — Отлично! Фель, держи тогда его руку чтобы не дрыгался. Сейчас устроим ему настоящую депрессию.       Захотелось умереть. Умереть и ничего не чувствовать, слиться с холодом земли, что забрала бы бесконечные мысли о кошмарах. Просто пропасть из этого места под названием жизнь, затерявшись в пустоте существующая не только в груди, а и вокруг. Пускай всё исчезнет в крови подсолнухов солнечного дня. Пускай все умрут. Умрут в страшных тенях муки, прочувствовав каждый синяк всех этих лет в одно мгновение. Всё ведь возвращается, имея последствие.       Сердце стучало настолько громко что переставало биться в мгновение око, когда во взгляде рассматривался крупный парень ищущий острый соус в пакете. Всё замедлилось, дрожало в панике, покрываясь пеленой в глазах в виде слёз. Ну вот и снова они – слёзы. Единственные друзья Джисона что всегда появляются в трудные моменты. Даже смешно как-то. Безысходность достигает предела настолько, что среди всей злости ты миришься с этим, пуская слёзы. Пускай эти хрустали боли со своим приходом станут кислотой и растворят всё тело Джи, оставив за собой молчание. Он так устал. От этих унижений, насилия, боли. Устал. Невыносимо устал. Это стало вечностью, поселившаяся в каждом воспоминании любого года. Ему так всё равно 2023 сейчас год или 2017. Все они одинаковые. Нету временного отличия, где хотелось бы сказать «а тогда было лучше». У него не было момента где он за правду жил, а краски игрались счастьем. И даже когда судьба каялась, давая думать, что всё наладилось, итогом становилась безысходность, разливающаяся в мерзких прикосновениях, затаившиеся болью. Он снова сидит около мусорного бака за школой, теряя смысл существование в очередной раз. А теперь он и вовсе красуется без верхней одежды в холодину. Сидит с изрезанной рукой от которой видимо и следа не останется. Умирает. И как же это всё заебало. Могла бы успокоить лишь мысль о том, что у любой же истории подытоживается конец, ставя последнюю точку в книге. Но правда такая, что здесь этого не будет. Осколки стекла уже срослись с кожей, став частью всего сознания. Пути назад нет. Да и вперёд тоже. Убить себя, больше не думать, не дышать, не чувствовать. Больше не существовать. Вот что предначертано жизнью сейчас.       — Что я вам, блять, сделал? Я не понимаю… – тихо шептал Хан, склонив голову в пол, отпуская в полёт слёзы, разбивающиеся об асфальт под ногами.       — О тихо, бомж жирный говорит что-то. Силу видимо почувствовал. Повтори, уёбок. – отреагировал на сказанное Чанбин, самодовольно скрещивая руки на груди. На что Джисон принялся аж кричать.       — Почему я? Что я вам сделал? Я не понимаю. Вам самим не надоело то? Это уже продолжается одиннадцать, блять, лет. Сколько можно? У вас когда-нибудь мозги появятся или как? Может пора поумнеть? Ладно ещё были детьми. Ладно безмозглые молокососы мнения своего не имели и у родителей его брали. Но сейчас то что? Всё у родителей берёте и дальше? Вы уже так достали. Дайте, блять, спокойно доучиться этот год и свалить на все четыре стороны. Хватит уже. Достали. Ведёте себя как животные. Разве вам так нравится сравнивать меня с дерьмом и портить мне жизнь? Я ненавижу вас. Я уже так устал от этого всего. Нахуя вы продолжаете ломать всё, ломать меня? Вот нахуя? Я вам что-то сделал? Я, блять, даже не жалуюсь на вас. Так что не так? Отъебитесь уже наконец-то. Включите может мозги о том, что делаете. Это нихуя не круто или как у вас это на долбаёбском называется. Я уже по горло сыт всем этим. Дайте, блять, пожить. Пожалуйста. Я вас прошу.       Но они посмеялись. Просто посмеялись. Да, им стало смешно. Это же так забавно, когда кто-то страдает. И страдает от твоих же рук.       Общество слишком мерзкое. Тупое, глупое, грязное и лживое. Оно отвратительное. И грустно то что это неизменно. Это бесконечность, которую нельзя изменить. Пора — это признать. Мир никогда не станет добрее и лучше, как бы не начинал менять себя, придерживаясь к фразе «хочешь изменить мир – начни с себя». Всё это бред. Он навсегда останется омерзительным, пока в нём есть что-то живое. И это грёбанный факт. Общество — это стая, придерживающая лишь одному понятию вожатого. А вожатый, в свою очередь, никогда не будет хорошим в понимание доброты, ведь не может. Его свергнут. Уничтожат. Лишь хладнокровность и жестокость позволяет водить стаей, показывая рассудительность в ситуациях страха и сожаления. И «добрых» рано или поздно уберут, как не закручивай свою правоту. Приоритета в этом ноль. Вообще, чем же люди отличаются тогда от животных так? Общество – это такая же стая животных, всегда имеющего лидера, стреляющий ужасом идей. Но ужас идей не беда! Существа привыкли верить в правду, которую создаёт кто-то главный из личных качеств, приоритетов и принципов. Жаль правда, что все всегда почему-то забывают о том, что это ложь. Но отличаются люди, наверное, всё же разумом, направленный в ненависть мнения, где теряются личные качества, делая анализ «я должен быть как все». Порой кажется, что люди хуже ведь они умеют думать. Однако, видеться так, что рассуждать и принимать решение это самая ужасная, существующая вещь, где далеко не мысль играет театральную роль, а выводы из опыта. Животные не запомнят ситуацию, проведя анализ. Тем временем как у людей будут последствия, а то есть и выводы, приобретенного смысла. И именно это делает нас ужаснее. Делает нас хуже животного. Как не посмотри, от животного всегда ясно что ожидать из-за повторяющей цепочки событий. А от человека нет. Как только он сделает вывод почему так не вышло и что стоит иначе, ситуация совершенно поменяет свои обороты.       И вот Хан Джисон убедился в этом. Разочарование настолько обхватило каждый орган что захотелось блевать, опустошая всё что осталось чернотой в ушах из-за их смеха. Хотелось высунуть каждую мысль через рвоту, заставить освободить голову от этой ненависти. Ведь её обороты настолько перенасытились, что тело уже не выдерживало в муках. Пускай они все умрут. Вся эта кучка идиотов вымрут самой ужасной смертью. Как и Кён, мать, Джуён. Пускай весь мир сгорит дотла, не оставляя за собой даже порох. Всё внутри так судорожно дрожало, набухая в венах, жилах, клетках. Ненависть хлестала. Это была не злость, а ярость накопленной обиды в длинной вечности. Хотелось по убивать каждого, задушить собственными руками. Но всё что Хан Джисон и мог, так это стоять на коленях и пускать слёзы, бьющиеся как тарелки об асфальт. Вот его и место. Вся его жизнь. Он по-прежнему никто, даже сказав наконец пару фраз печали. Он мусор.       Но к слову иногда, к несущественному совпадению, случаются и сказочные моменты. Всё-таки вселенная услышав, решила пожалеть подростка, думающий зарезать самого себя здесь и сейчас. Если не их, то себя. Направить всю злость на саморазрушение что дало бы лживый смысл жить. Но он был спасён.       — Вы что творите!? – закричал вдруг женский голос, появляющийся из угла. Это была директриса этой школы, что предвещала самые настоящие, плохие новости. Но на этой женщине, в отличной форме и бордовом костюме, ничего не закончилось. В тихом омуте где вдруг завелись черти выглянул и охранник, закрывающий путь отхода. А там дальше, к звучащей надежде, заявилась и знакомая, бродячая макушка – Лии Минхо. Сердце вновь застучало, чувствуя наконец ранее перекрытую кровь в сосудах.       — Я вызываю полицию и с вами будет разбираться она. Устроили тут. – продолжала женщина, набирая соответствующий номер.       — Мы ничего не делали! Это Джисон первый влез в драку. — кричал в ответ Сынмин, делая совершенно невинное лицо вместе с голосом, расплывающийся в испуге.       — А на видео я увидела совершенно другое.       — На видео? – спросил Феликс, отпуская блондина, попутно закрывая его спиной.       — Лии Минхо всё заснял. Как вы избиваете, раздеваете и говорите всякую гадость. Короче, я не хочу с вами разбираться. Это видео прилетит в суд. Мне не нужны здесь преступники. И вы уже не маленькие и отвечать за себя сами будете. Это статья, идиоты грёбанные. – заканчивая это и не получая ответ, брюнетка отошла в сторону поднимая трубку где послышался голос офицера.       Джисон аж заулыбался. Неужели справедливость существует? Неужели наконец-то бумеранг возвращается, в цепляясь в глотку каждого кто прикоснулся к нему во время броска? Неужели. Ещё и Минхо тут объявился после пропажи в длинной третьего дня. Словно это сон, зарождающийся после суровой реальности. Но в любом случае, раздумье сменила лёгкость окинувшая тело, отпуская этим мышцы что зажались в адреналине стресса, чувствуя опасность. Это было самое настоящее счастье. Он спасён. Правда спасён. Хоть где-то в углах теней, монстр получит по заслугам, обретая лишь муки рутинных страданий. Каждый должен поплатиться за содеянное, даже если посчитается полным бредом, это работает по принципу что агрессия порождает агрессию. И когда-то она погубит любое зло. Но сейчас легкость пришла с убытком сил, вынуждая погружаться веки во мрак, перед этим на свету закидывая головокружение звёзд. Страх, видимо, забрал всю существующую энергию, что давно потеряла возможность восполняться. Поэтому падая на землю, сознание потерялось и всё медленно затихло, оставляя в неизведанном. Что было дальше Джисон совсем не знает. Да и не хотелось, если тому по-честному.       И проснулся он уже в больнице.       Тишина аккуратно поправляла его кудри в белоснежной палате, чистейшего вида или так казалось с медленно открывающихся глаз. Что ещё показалось так это то, что он был якобы совершенно один вокруг тишины. Но как оказалось – почти. Из больных тут явно никого не было, хотя койка стояла не одна, но это не важно. Сбило одиночество рядышком сидящая знакомая фигура, что немножко задремала, не давая себя заметить. Это был Лии Минхо. Всё тот же любимый незнакомец, что теперь и принц на белом коне во всём этом торжестве. Хотя никак не забывалось то что произошло между ними недавно. Или это Джисону только было так важно и плохо? Нужно разобраться, но позже, когда силы придут в возможность говорить. В любом случае открывая глаза и рассмотрев сидящего подростка у койки, взгляд пал также и на перебинтованную руку, утыкаясь страхом в стенки щёк. Вторая проблема. Он не знал сколько времени прошло, не знал сказали ли уже родителям и тут ли они. Он не знал, что теперь с ним будет. Но его растерзают, оставив объедки по дому, что и домом назвать сложно было. Это помойка. Помойка чувств и воспоминаний где за гниют его остатки.       — Лампочка?       А хотя в целом и неважно что будет дальше.       — Как ты себя чувствуешь? Давай я позову врача? Нужно сообщить что ты проснулся. – подскочил русый буквально засеяв среди усталости, на что Джи лишь отрицательно помотал головой.       — Я в порядке, Минхо.       — Я рад, но… Надо сообщить.       — Просто не уходи. Пожалуйста. – тихо шептал Хан, отводя взгляд к окну. Сердце так громко стучало и выпрыгивало из груди, что всё вокруг перестало было слышно. Хотелось обнять этого кота. Очень сильно. Но этого сделать нельзя.       Минхо же уселся обратно на стул, что дали ему вовремя ожидания пока его одноклассник не проснётся. Его долг был позвать медсестру или врача, но покидать глаза Лампочки совсем уж не хотелось.       — Дебилы. – опрокинул Лии так обиженно, словно он маленький ребёнок отказавшему в походе на аттракцион или может в игрушечный магазин.       — Минхо! – засмеялся блондин, снова возвращая взгляд на сидящего. — Всё в порядке. Уже неважно.       — Нет, важно. Это из-за них у тебя вся рука изрезана? Почувствовали, что ли силу как меня в школе нет? Или… – злился Хо, набирая тон голоса. — Почему ты мне не сказал? Они вчера тоже что-то сделали? Да и почему ты не сказал, что это длиться так долго… Или это из-за родителей?       — Минхо…       — Джисон, прошу, давай поговорим. Я так устал порой видеть твои руки в таком состояние. Или видеть синяки, видеть новые раны. Я устал видеть, как тебе больно. Давай что-нибудь придумаем? И с родителями что-то сделаем и с этими придурками. Хотя с ними в любом случае. Тебе нужно пойти и написать на них заявление обязательно. И с родителями. Просто давай поговорим.       Хан молчал, сцепляя пальцы с одеялом, зацепляя своё возникающее напряжение и где-то злость.       — Расскажи, что происходит вообще. Пожалуйста.       — Нет. – не смотря на русого, сквозь зубы проговорил Хан. Злость забралась в самые лёгкие.       — Почему?       — Не хочу. Сам куда-то пропал на пару дней. Не отвечал на сообщения и не объяснил даже причину. А сейчас приходишь и вымогаешь у меня что-то тебе рассказать. Тебе так важно узнать, что у меня на душе? Что произошло? Нахуя? Вот нахуя?       — Потому что ты мне важен. Потому что я хочу помочь. Хочу что-то сделать. Хочу быть рядом и слушать тебя. Это важно. Я чувствую такую, блять, просто неловкость. Мы не можем поговорить, когда это так нужно. Я не могу обнять тебя даже, чтобы поддержать. Я чувствую себя некомфортно из-за того, что даже ничего не знаю и не могу понять тебя. Надоело это всё. А каждый раз как я и пытался так с далека зайти и узнать, то получал ответ что не хочешь говорить. Уже попробовал по совету бабушки напрямую спросить. И что? Джисон, пойми, я не вымогаю ничего у тебя. Я хочу помочь. Ты мне важен. Стал безумно важен за эти практически три месяца. И блять. Я просто боюсь, что ты снова захочешь себя убить. Я пиздец как боюсь. Боюсь в один день потерять тебя. Я не знаю, когда тебе это снова может в голову прийти и не знаю, как даже помочь в такой момент. Я ничего не знаю. Не знаю причины, не знаю, как к тебе подступиться. Ты поставил стену между нами будто.       — Ответь сначала где ты был.       — Да блять… В Сеуле я был. Я только сегодня вернулся. Буквально вот утром поезд приехал и сразу побежал в школу. Поэтому и опоздал. Пришёл ко второму. И то и на него тоже опоздал. А заметил я вас просто потому что через задний вход школы заходил из-за того, что вокзал в той стороне. – протирая лоб отвечал Хо, недовольно быстро всё рассказывая. — Давай потом. Это не так важно.       — Ты мне не отвечал около трёх дней. Мог хоть написать. Или что… Ты обижен на меня?       — Что? За что мне на тебя обижаться? Всё в порядке. Не знаю на что я должен был обидеться, но я не обижаюсь. И я не отвечал потому что времени попросту не было. И настроение, если честно. Чего врать. Произошло кое-что не хорошее. Ну там… Короче мама в больницу попала пару недель назад, а вот позавчера сказали и вовсе в Сеул надо ехать. А там я денёк у бабушки побыл. И ну… Я не хотел тебе рассказывать, чтобы лишний раз не волновался.       — Извини.       — За что?       — Я виноват перед тобой. – отвечал Джисон, чувствуя, как слёзы подкрались тихо к глазам, что бегали, рассматривая приторно белую постель, сжатую пальцами.       — Ты не виноват. Никто не виноват вообще, так случается. Успокойся. Это сложившиеся обстоятельства.       — Да, но… У тебя и так столько проблем, а тут ещё и я со своими. Извини меня. Я не знал, что с твоей мамой что-то случилось и… Я думал ты обижен на меня из-за того разговора, поэтому как-то... Просто прости.       — Тебе нет за что извиняться. Я не обижаюсь и не обижался бы. Я ведь сам не говорил, что что-то случилось. Это ты меня прости что заставил побеспокоиться. Да и блин… У всех есть свои проблемы. Но мы ведь есть у друг друга, верно? И мы можем помочь решить их. Твои проблемы и мои проблемы. Понимаешь, Сонни?       — Сонни? – удивилась вдруг белая макушка, что в секунду растеряла все слёзы. — А это уже от куда?       — Не знаю. Джисонни-Сонни. Прикольно же? Нет? – Минхо рассмеялся, слыша, как и одноклассник, что ронял крупинки слёз ещё секунду назад, начал тоже смеяться. Он скучал по этому смеху, улыбке, сияющим глазам. Сильно скучал.       Сладкий смех двух подростков, заломанные чувствами, звучал как мелодия разбивающегося хрусталя дорогой пьесы. Двух подростков в чьих голосах медленно среди нот звучала любовь, являющаяся лекарством от любого шрама. Правда, она не является всё ещё решением всех проблем. И никогда, тому по-честному, не будет. Но сейчас это точно ослабило натягивающеюся резину злости, нагревающаяся с каждым разливающем словом, в кругах больницы, куда завела явно не совсем приятная ситуация. Но это, как и всегда неважно, когда в объятиях диалога составляет компанию их смех.       — Сонни. Пф, тогда ты Хонни. Минхонни-Хонни. – фыркнул Джи.       — Хорошо, Джисон так Джисон…       И снова посмеялись. Хотя кое кто точно закатил недовольно глаза.       — Но всё же… Лампочка… – возвращался к теме Лии, делая на этом акцент внимание. Ему важно было решить.       — Минхо… Я не готов говорить. Мне очень сложно и... Не знаю… Просто не готов. Не знаю. Извини пожалуйста.       И так всегда. Всегда повисало неловкое молчание, в котором тяжело вздохнув, приходилось отвечать «ладно». Того, кто не хочет – не заставишь говорить. Как бы то не было бы важно, он не скажет, представляя свою правду, а твою делая ложью.       — Ладно. – согласился Хо, заглатывая подхваченный ветер с приоткрытого окна. — Всё в порядке если ты не хочешь говорить. Правда! Я буду ждать, когда ты будешь готов поговорить и рассказать всё. Сколько потребуется буду ждать. Я обещаю.       — Минхо…       — Вообще знаешь, я много об этом думал и… Просто приди ко мне как будешь готов, ладно? Расскажи всё, как только захочешь. Я всегда тебя выслушаю, постараюсь поддержать, и мы что-то придумаем. Обещаю. Когда только захочешь. Я всегда буду рядом и отзовусь на любой твой зов, главное позови меня. – русый сделал небольшую паузу, бегая глазами в своей голове по мыслям. — И ещё с этим… Давай пообещаем, что будем стараться быть к друг другу более открытыми и ну… Просто стараться рассказывать что-то такое и помогать. Хорошо? Это правда важно. Важно делится, помогать и быть открытыми. Ты мне важен. Слишком важен... Я не хочу тебя потерять. Не хочу, чтобы что-то случилось или ещё как было... Просто если что-то не так, то всегда рассказывай. И если всё так. Всё рассказывай, абсолютно всё. Я не знаю кто тебе я. Друг, одноклассник или просто какой-то незнакомец… Но ты мне важен и, если вдруг что, неважно кто я, ты можешь обратиться за помощью ко мне. Чтобы не случись, Джисон, я останусь на твоей стороне. Стану против каждого кто будет врагом тебе. Стану на твою правду как бы там не было.       — Минхо… Хорошо, да. Ты, наверное, прав. Я понимаю… Спасибо. – как-то неуместно посмеялся Джи, чувствуя себя некомфортно. — Хорошо, спасибо… Я обещаю. По крайней мере постараюсь сделать всё чтобы это было так.       — И я обещаю. – Минхо затих, обжигаясь пальцами по своей ладошки. Это новая дорога, что принесёт новую боль. — И ещё… Пообещай мне кое-что ещё. Не вреди больше себе, пожалуйста. Если захочешь навредить себе, то звони мне в этот момент, ладно? Я прибегу к тебе и буду рисовать на руках котов вместе с звёздами. – Хо посмеялся, вспоминая их первую встречу. — Или ну… Просто поговорим. Обо всём что только захочешь. Как я и сказал, я всегда тебя выслушаю, поддержу и помогу чем смогу. Пожалуйста, просто скажи мне, когда что-то не так или ну… Я всегда приду и буду рядом если тебе нужна помощь или нужен я. Мне очень больно за тебя. И я не хочу, чтобы ты вредил себе. Не хочу, чтобы твои руки выглядели так, а глаза были настолько пустыми. Пообещай, Джисон.       И честно говоря, хотелось отказаться, убежать от представляющей ответственности этих слов. Но… Разве он имеет право на ошибку теперь? Имеет право сказать нет и убежать? Думается, выбора у него нет. Он ваза цветов что сгниёт в собственной вине, сделав он что-то не так или поступив по-своему. Он боится получить тишину, живущая в коробке страшных воспоминаний. Любые слова понесут ответственность, понесут панику ужаса крутящихся на нотах подсолнухах. И здесь стояла паника обиды. Поэтому не думая о былом и собственных чувствах, ответ был очевиден, хоть и полон само лжи.       — Я постараюсь, Кисточка. Обещаю.       — Спасибо, Лампочка.       — Угу…       И естественно, у любой разворачивающейся истории где движутся обещание, всё происходит однотипно. Обещание сдерживать всегда сложно. И Джисон, что обещал себе раз за разом что и Минхо, утонул во лжи. Всё это бесполезно. В таких обещаниях нету смысла. Почему люди не могут этого никак понять?       С находящей болью ноябрьских дней вступились и линии на руках, звучащие как дорога к пути жизни, к самой судьбе. Снова новые, что как заживут исчезнут среди залитых старости других. Никто и не успеет заметить, лишь дай время переждать бурю кровавых оттенков, привлекающих глаз. И вот обещание звучащие с уст было порвано. Как и вся его душа. И не удивительно. В обещаниях чего-то не делать нету смысла. Наркоман, пообещав – всегда сорвётся, приняв новую дозу. Алкоголик приобретёт бутылку, а курильщик сигарету. У зависимостей нет обещаний. Ведь как боль страданий подойдёт к порогу смысла, каждый выберет убежать пока «бросить» не будет в его интересах. Так Хан Джисон и сорвался, нарушив обещание данное в стенах больницы, мимолётного смеха и где-то успокоения. Теперь ложь выйдет из границ головы и попадёт пеплом в глазницы близких. Близкого. Единственного. Но так было лучше – думаем обычно мы и в том числе Джисон.       Люди, почему-то, всегда выбирают ложь. Она удобнее, это правда. Её всегда можно приукрасить в посыпках сахара, манящий каждого на верхней части выпечки. Наверное, лишь поэтому всегда выбирается в грубом времени бескорыстно ложь. Мало кто среди выпечки и какой-то каши выберет второе. Правда мало. Разве ты бы удержался в сладкой булочке, завёрнутая внутри в ящик твоих любимых ягод или может от шоколадного печенье с рисовой мукой? Ложь всегда слаще и привлекательнее с любым составом, а главное, сколько не добавляй сахара она так и останется намного интересней. А правду вот, напротив, тяжело исковеркать из-за критерия того что ты можешь поклясться. И это мешает, ведь раз ошибись, тебе больше не поверят. Не захотят. А чем больше соли, тем больше люди откажутся жевать то, что ты дашь. С солью всегда можно переборщить, но что насчёт сахара? Кажется, все сами же и просят кормить их сладким, ложью, тем что они хотят услышать, думая, что так лучше. Но почему? Почему оно лучше? Почему соврав каждый думает, что этим он сделает лучше? Если в конце концов, переизбыток сладкого в крови приводит к порогу проблем, жертвующие здоровьем. Ложь или другим именем сахар, всё оно делает хуже. Особенно когда идущая речь в тексте касается отношений между людьми. Как бы странно не звучало, но ложь она подобие трупа в воде. Правда – это живой человек, что кинули с судна, бросили в глубины моря, оставив со смертью наедине, смотря ей в глаза без возможности спастись. И правда погрузиться под воду, незадолго приобретая форму трупа, самой лжи. Новой правды. Но проблема во всём этом такая, что под любой тяжестью, будь на трупе и 30 килограмм, он всплывёт из-за образовавшихся газов внутри. И вот, правда, что стала ложью, рано или поздно всплывёт. В тёплой воде хватит и пару дней, а в холодной может и больше. Но оно всплывёт. Как и ложь. Ложь что когда-то была правдой, что утонула в интересах людей, но в итоге всплыла. Всё в итоге раскроется. Любая ложь всплывёт. И от неё, к забавному совпадению сладкого и трупа, никому никогда лучше не будет. С примером трупа, рыбы вокруг погибнут, как и вся живность из-за образовавшихся газов, что, разойдясь по глубине, убьют всех. А когда и человеческая смерть дойдёт и до людей, то они испугаются. И все будут искать виновника торжества. Виновника лжи. Так где ложь делает лучше? Только тебе, лгуну, думающий, что всё сойдёт с рук.       И Джисон ступил по этому пути, заняв роль виновника торжества. Но так ему показалось лучше. Обещание тому кричало «так лучше». Лучше соврать и сказать, что всё хорошо, чем открыть тому правду и найти решение. Тем более, когда снова стало всё хорошо. Лживо хорошо.       Но в целом, возвращаясь, прогулки вернули свой оборот, как и разговоры. Хотя, наверное, теперь просто была разрисована причина иногда возникающей пропажи Минхо, а то есть почему его не было в школе или чего он не появлялся в социальных сетях. Понимание тревоги правда даёт нужное спокойствие. И Джисон знал, что тот часто мотался теперь в Сеул к маме. То вообще, чтобы что-то привезти, то просто проведать или ещё по каким-то скользящим вопросам. Но на долго остаться там не мог из-за мыслей о домашних жителях – котах. Можно, конечно, было на один, а если повезёт два дня попросить соседку последить за котами, объяснив, что неотложно нужно смотаться в объятия Сеула. Но на большее время просить становилось стыдно. Да и школа, весящая обязанностью, не давала остаться по дольше, тем более, когда в этом году на носу застыли прилипшие экзамены одиннадцатого класса. Так русый и мотался. А Хану пришлось лишь свыкнуться, замыкая чувства грусти и тоски где-то внутри, или чего врать, на руках. В этой ситуации он мог сделать максимум всё тоже ничего, как и всегда, впрочем, игнорируя такой простой вариант побыть рядом и дать то чувство заботы, звучащие помощью. Но на то были свои причины. Сам он тоже далеко не шагнул, опускаясь в грызущие проблемы или скорее в длительную, судебную хуйню.       Компашка тошноты, что натворила не мало за уже знакомых одиннадцать лет, были судимы за умышленное нанесение вреда. Хан всё-таки послушался всех, вынуждающие одно, решил не упускать выпавшее чудо. И сняв в больнице ушибы, написав заявление, у него правда получилось довести дело до суда, ставший на его сторону благодаря видео, что заснял Лии Минхо в столь судьбоносный день. Но это заняло неимоверно много страдающего времени проблем, въевшиеся в кожу в виде усталости. Однако результат правда радовал. Насильник должен понести наказание. Может не в плане религиозных вещей или справедливости. Просто законом. Неизвестно, как вообще правильно, но закон гласит громко об одном: виновник должен быть наказан. И сейчас это наконец-то свершилось. Были правда у этого и плохие последствия, завёрнутую по другую сторону монеты. Никто не мог закрыть глаза на разрисовавшиеся линии на руках Джисона. К сожалению, это не могут оставить без присмотра и выяснение сути, что по правде говоря никому и не нужна была. Но Хан Джисон всё ещё несовершеннолетний. Поэтому следуя записанным законом, проверки доходили и до родителей. Вообще, если проще говоря и не углубляясь, это принесло ящик всяких проблем, которые после сорвались и на бедном подростке, не оставшийся крайним. Родители знали о его таких зависимостях, но предавать значение точно не было в их интересах. По сути, зачем им это? Хотя, напоминая, за курение уже и пенка со рта текла, проникая злостью в каждый капилляр. Странные люди. Но не суть слово. Сейчас это всё стало просящим решением, ведь органы опеки не оставят так просто родителей, пока дело не будет записано закрытым.       И это страшно. Ведь в сотый раз показывая квартиру, идеально вылизанную для этого дня, они стояли у двери снова видя этот скользкий разговор.       — Кён Иль, вы ведь отчим мальчика? – спросила какая-то пожилая женщина лет семидесяти. Она было низкого роста с выделяющимся лишним весом. По сути типичная работница подобных органов, что абсолютно до одного места что тут с ребёнком, но это её работа.       — Да, конечно. – отвечал Кён так мило улыбаясь. Как же наигранно и мерзко.       — А вы знаете где отец? Джисон с ним общается?       — Он сидит срок за убийство. Убил свою любовницу и теперь отсиживает в тюрьме. Если не ошибаюсь сейчас в колонии строгого режима и связи вообще нет. Да и не хочется. Знаю я там эти правила что ребёнок должен общаться с отцом, и прочая херь. Но… Простите за выражение, но блять. Отец убийца. Поэтому просто для безопасности пусть не общаются. А чего выйдет и ещё устроит хер пойми, что. – отвечал седой, проводя рукой по своему животу под футболкой. — Не общаются они короче.       — Понятно. – ответила женщина тяжело вздыхая. — Вы записали Джисона к психиатру как было сказано?       — Да, конечно. – кивнул мужчина, разворачиваясь немного спиной чтобы позвать доказательство. — Джисонни, подойди сюда. Подтверди, что ты занимаешься с… Как их там. С психологами.       И вот это то самое страшно. Те самые мурашки пробирающиеся по углам памяти, закрытая в темницы желаний других. Это ложь. Самая настоящая ложь. Не к кому его не отправляли, естественно, каждый в итоге событий забил, теряя в этом необходимость и оставляя на самотёк. Но они, чужие в грядке, не отстанут пока не услышат нужное, хоть и лживое, подтверждение. И здесь не было выбора, не было времени. Им всё равно. Это просто их работа, что разделяется желанием быстрее закончить, чтобы вернуться в своё гнездо к семье, забыться во вредных привычках или сне. Им абсолютно всё равно. Они не будет копаться. А даже если Хан и скажет зарытую правду… Его убьют, как только дверь закроется, прозвенев ключами. Буквально убьют. Он чувствовал хватку Кёна, что для видимости и страха приобнял, сквозь строчек прикосновения твердя «тебе конец, если скажешь что-то другое». Поэтому кивая, приходиться врать. Снова и снова. День за ночью. Жизнью за смертью.       — Да, я занимаюсь со специалистом. – улыбнулся Хан Джисон.       Так женщина и ушла. Дело возможно закроется и на этом конец. По-хорошему они должны были бы предоставить документы в доказательство что Хан правда красуется в кресле напротив психолога. Но ведь кому это надо, когда всем так всё равно? Никому. Каждый стоит в своём временном потоке жизни и лазить в другие попросту не найдётся сил. Работать — это лишь существующая возможность выжить в этом мире. Это единственная кассета в голове, закрывающее любое чувство жалости и прочего. По сути каждый в своих интересах.       И ситуация такая, что никто тебе двери не откроет пока не будешь стучаться сам. И так, возможно, стоило бы встать в бои против жизни, постучать в двери, доставая до нужного ключа. Тому, кто стучит – откроют. И так правда всплыла бы, заставив заслужить справедливость, решая каждую ноту мук. Джисон мог бы спастись. Но что потом? Что будет дальше? Сдавшемуся давно уже ничего не хочется. Лишь снова провести тонким лезвиям по коже, заставив всё вокруг приобрести вишнёвые оттенки. Кажется, Джисон потерял единственный шанс на спасение. Или так казалось до момента как всплывал заново тот же вопрос «а что потом?». Всё-таки жертва никогда не увидит, как было бы по-другому. Она слишком привыкла жить в вечном болоте, решаясь остаться всё такой же жертвой.       И обида на всё и тяжесть происходящего стало именно вранье, приевшееся на дёснах разбитых зубов. Джисон молчал везде где затаилась помощь, убеждая каждого что всё прекрасно. Он врал везде куда доставал человеческий запах общества. Врал не только такими службами, но и столь близкому, но отдалённому Лии Минхо. Джисон по-прежнему ничего не рассказывал, оставаясь на постоянном прикусыванием губы и затягивание улыбки на лицо с фразой «всё в порядке», нарушая этим обещание. Да, он обещал делится любой скопившейся болью внутри. Но он никак не мог. Не мог, зная, что и у Минхо полно проблем по разрезанное горло усталости. Думалось, накидывая поверх своими и русый вовсе сойдёт с этой жизни, ощущая самую глухую усталость. И так Джи врал, чувствуя, как раны на руках, что являлись единственным спасением, снова принялись кровоточить из-за зацепившийся ткани. Но такой путь он выбрал. Выбрал врать, смотря как Лии каждый раз мило улыбается в ответ, хрустально радуясь, что тот в порядке. Как жаль, что это всё созданный театр теней, простывшими морозом словами, где за улыбкой милости скрывается очередная кровь, засохшая на губах прозрачным слоем, видный лишь тем, кто знает суть.       И суть такая что даже соврав, глаза будут также кричать о боли, погрузившаяся между тараканами в голове. Это чувствуется, посмотрев в глаза, не умеющие врать. Они правда не врут, ведь просто не могут. Они не врут, когда вы не говорите, не прикасаетесь, не знаете. Не врут, когда мир окутан в сахар и затоптан океаном. Глаза — это самое настоящее стекло, говорящее больше чем просто ноту. Они сыграют целую серию концертов лишь бы их услышали хоть раз, правда, они не умеют разговаривать, лишь слышать и показывать картинки пропавших звёзд. Однако того было вполне достаточно, чтобы заподозрить ложь внутри слов и спросить об этом.       Конец ноября совсем погрузился в холод, в подозрение о лжи и печали, в мысли что что-то не так. Кофейные листья, разливающиеся раньше в потоках каждой улицы, остались лишь маленькими кучами, покидая этот спектакль, оставив актёров на сцене одних. Кофе высохло, осенние дожди заканчивали свою мелодию, а морозы пришли, стучась в каждое окно. В школах подбирались семестровые контрольные, а тяжесть оценок свалилась на плечи любого ребёнка, подростка и далее студента. Прошло тепло в виде вафельных разговоров и шуток листьев. Наступала зима.       Сегодня подростки договорились встретиться у почты. Лии Минхо нужно было туда заскочить по поводу пришедшей посылки, что он заказал буквально вот на днях. А если быть более точнее во внутренностях посылки, то котам приехал их до дрожи созвездий обожаемый корм. Или так думал Минхо, что он так любим. Но разве он своих котов не знает? Думается, они его настолько любят, что перед этим Хо облазил абсолютно все магазины имеющие разделы «для животных», но в конечном итоге время было потрачено в пустую, а нужный продукт так и не образовался среди находок. Поэтому принялось решение о заказе, развернувшийся сейчас стоявшей очереди на почте, которую Минхо нужно с геройством вытерпеть. А в то время пока он с этим боролся, Хан Джисон стоя у входа в здание почтового отделения, выкуривал уже третью сигарету, отдающая запахом вишни и вкусом красного вина.       По правде говоря, Хан так редко стал курить. На улице задерживаться не хотелось лишний раз с приходящим холодом, а рядом с Минхо курить было под грубым замком запрета. Так и завалялась пачка, кажется, с того же сентября. Уже и вкус потерялся, забываясь о любви именно к этому виду и причины такой страсти. Хотя может где-то в тумане головы, старые воспоминания так и грызли вид этих сигарет, прокручивая историю. Это были первые сигареты, оставившие раны на обсохших губах и запах, теряющийся в чёрных, на тот момент, волосах. Сейчас Джисон уже покрасился, приобретая звание блондинки, но те времена… Насколько же это было давно. А тот вкус, как бы хотелось его ощутить впервые, забирая это воспоминание под красный свет утерянности. К сожалению, среди печали не чувствуется вкус, не слышится запах и не ощущается звук. Сейчас, спустя шагающие годы, курение — это просто безвкусный момент, когда можешь остановиться и не думать. Момент, когда смотришь на уходящий дым, надеясь, что и когда-то ты уйдёшь также. Тихо, бессмысленно и без запаха. Нет, сигареты естественно воняли. Но Джи не чувствовал это от слова совсем, теряя смысл во всём кроме знания что серый дым – самый честный дым. Почему-то. Но да ладно.       — Ай-ай-ай, куришь! – как-то резко и дразня сказал Минхо, наконец покидая стены почты где пропахло стариной. — Но в этот раз прощаю.       — Извини, я давно не курил. Соскучился. – отвечал блондин, отворачиваясь от пришедшего собеседника в сторону, чтобы дым от танцующего ветра не шёл к тому. — Получил что хотел?       — Да-а! Дай только распакую и в портфель спрячу, а чего упаковка много места занимает. Подожди. – улыбаясь, светился русый, словно это он себе приобрёл что-то слишком ценное.       — Довольный будто себе этот корм купил. Хотя я не удивился бы. – фыркнул Хан.       — Слышишь ты, Хан Джисон, мне найти для вас здесь пчёл?       — Молчу. – поворачиваясь к однокласснику и показывая тому как тот имитирует змейку на губах, Джисон сделал вид что застегнул свой рот, ограничивая возможность говорить. Пчёл ему тут точно не надо. Но снова отворачиваясь, блондин затягивал сигарету пустоты, стараясь побыстрее её выкурить. Лии же посмеявшись и вытащив самое настоящее золото с упаковки, попрятал его в портфель, перед этим выкинув лишнее в ближайшее мусорное ведро. И как вернувшись, услышал встречный вопрос. — К слову, как твоя мама там?       — Ну… Лучше. На днях будет операция и если она пройдёт успешно, то всё наладиться. Ну как. Почти.       — А что с ней вообще? Ты так и не сказал.       — Как тебе сказать. После одного давнего события у неё есть проблемы со здоровьем и сейчас они обострились. Там внутреннее кровотечение открылось и что-то нарушилось. Что-то сложное. Неважно.       — Соболезную…       — Всё в порядке. – Лии улыбнулся, поднимаясь с колен и накидывая на одно плечо портфель. К Хану он так и не поворачивался, ждал пока тот докурит. Совсем уж не хотелось чувствовать этот запах, что для русого обострялся до самых звонких ножей. — А ты как? Что там с этими придурками?       — Ну… Бан Чана посадили на семь лет в тюрьму, а остальных отправили в колонию для несовершеннолетних как раз до совершеннолетия, а после переведут на ещё оставшийся срок в тюрьму. И выписали штраф в пять миллионов вон каждому. Но там Феликсу меньше дали, но тоже не плохой такой срок. – будто заученно, но с ноткой радости отвечал Джисон. — Их осудили по статье 261 «квалифицированное насилие» и 264 «преступление, совершаемые в качестве привычной практики» уголовного кодекса Южной Кореи. Суд был на моей стороне из-за видео, поэтому быстро решилось. Хотя честно, эти две недели были каким-то адом. Устал если честно. Но всё в порядке. Всё решилось.       — Туда их. Всё вообще вышло лучше, чем хотелось. Как же я рад что это всё решилось. И вообще если бы я только знал, то ещё раньше что-то придумал бы и посадил их. Почему ты мне только не сказал…       — Не знаю. – честно ответил Хан, кидая сигарету на асфальт, туша её ногой. — Идём куда-то. Холодно очень.       — Идём.       Покидая приветствие почтового отделения, они шагали в неизвестном направлении, совершенно не находя придерживающийся курс. Хотелось шагать куда глаза кидались, не думая итоговое место, представляющей их прогулки. Пускай ноги заведут туда куда захотят, провожая среди многоэтажек холода. Погода совсем выглядела грустно, хлестая дикой хандрой пустоты, прося завалиться в спячку наступающей зимы или под одеяло, где мир полностью бы исчез. Джисон шёл прямо, теряясь мыслями в тишине улиц, а Минхо не смел оступиться куда-то в другую сторону, плетясь за одноклассником в полном молчании. Никто не ронял фраз из-за застрявших по пути в горле слов, пытающиеся сплести узы предложений. А может просто тема не находилась. Или она в общем не нужна была. Но в молчании Лии явно не хотелось идти, что не скажешь о Хане. Поэтому разговор начался совершенно с обыденного вопроса, первый приходящий в голову:       — А сам ты как? Как дела? – поинтересовался Минхо, разглядывая проходящие улицы, находящиеся в безлюдности в столь замёрзший, выходной день.       — Всё в порядке. А ты как? – опрокинул тот, смотря в иную сторону пелены век. Врать в лицо всегда сложнее. Поэтому бегая по улицам глазами, он растворялся, прячась от всего умирающего внутри лёгких. Ничего он не в порядке. Никогда не был и не будет. Он так устал за последнее время. Устал думать и чувствовать. Устал ждать. Осенняя пора с развивающейся влюблённостью сирени пропала с главных устоев, хотя так и не покинула горизонт этой пьесы, а лишь стала загнившей рутиной вечности. Джисону нравился Минхо. До потери осведомлённости нравился. Но сейчас это превратилось в самую глубинную боль сыпучих песков, в которых тонешь с головой и сделать ничего не можешь. Они отдалились из-за возникающих проблем со стороны, без возможности также игнорировать убитую ситуацию с «незаконченным» разговором. Оно однозначно дало свои разлитые чернила на бумаге, оставляя неразрешённость. Они ведь так и не поговорили.       — Ты уверен, что в порядке всё?       — Да… Да.       Джи улыбнулся. Лживо, наигранно, опустошённо. Улыбнулся, посмотрев в глаза незнакомца, что за тревожился, увидев завядшие цветы надежды, плывущие, кажется, ещё месяц назад бутончиками. Эти глаза, карие глаза, смотрели далеко не на него, а в пустоту.       — Сонни, что случилось? Ты же врёшь. Зачем? – останавливаясь и поворачиваясь прям напротив, шурша курточками, возмущался Хо. Точнее он просто волновался. Не злился, ничего. Переживал.       — Я не вру. Всё хорошо. Правда.       Злость подкрадывалась к зубам, стуча пульсацией головной боли. Странно злиться на это, но, когда видишь, что что-то отчётливо не так, когда подозрения становиться половиной мыслей всей рутины, где пытаешься разнюхать затонувшую правду, уже и злиться что-то обыденное. Почему нельзя просто сказать? Поговорить? Почему нужно догадываться? Внутри что-то явно трескалось, говоря об осторожности.       — Минхо, всё хорошо, правда. – снова пусто улыбнулся блондин.       — Покажи руку.       — Что?       — Покажи руку, Джисон. – повышая тон, не отводя глаз с ног, просил Минхо.       — З-зачем? Не делал я ничего себе. Всё хорошо, да. Я же пообещал. – врал тот, ощущая проснувшиеся сердце в панике. Всё это ложь, из которой точка выхода потерялась. Вот оно и всплыло.       — Раз всё хорошо, то покажи руку. – настаивал русый. Его глаза покрылись морозом, бьющий в самую грудь, из-за чего хотелось убежать, спрятаться в горизонте места и не чувствовать страх стучащий уже как житель домой в дверь, забываясь в ручьях криков. Но оставалось только и дальше стоять в ожидании предвещающего. Напряжение обхватило пальцы, стуча крохотными импульсами в голове, словно иголкой выковывают узор на виске. Единственный путь, оставшийся среди выбора, разрисовался на настаивание своей лжи, пытаясь и дальше опускать на труп тонны тяжести, чтобы он не всплыл. Но смотря в любимые глаза, кошачьи глаза, каждая клетка разрывалась, съедая другую заживо от возникшего позора. Он не сможет стоять на своём. Просто не сможет. И за что только всё это ему. Почему?       — Кисточка, всё хорошо. Правда. Да и холодно же… Да? Куда руки оголять то.       — Джисон, пожалуйста. Если тебе нечего скрывать, то покажи руки.       И он показал. Да, взял и показал кудрявые полосы на своих руках. Чувствуя, как губы заполняются металлическим вкусом страха. Теперь всё разрушиться? Разобьётся в клочья, приобретая оттенки зеркала сожаления, отражающее вину Хана? Ведь держа руку, где вокруг глубоких Байкалов до конца не смылась кровь, а лишь засохла, сдираясь и начиная снова кровоточить, отражалось всё, что зарылось внутри Джисона с головой в последний усопший месяц. Как же отвратительно. Всё это. Хотелось ударить себя по лицу, просто, чтобы это забылось, испарилось среди воспоминаний и чувств, сделав вид что ничего не произошло, дальше хрустально улыбаясь. Но так нельзя. На такое ведь никогда не закроют глаза, хотя родители, кстати же, закрыли, не вмешиваясь. Правда, Минхо явно не закроет, когда это звучащие обещание между ними.       — Почему? – голос Минхо стал дрожать, словно само землетрясение случалось где-то в сердце, заставляя этим чувствовать вину. Джисон не хотел, чтобы всё так вышло. Но и спрашивая почему он это сделал, он не ответит.       Почему? Почему? Почему? Да потому. Джи и сам не знал причин его действий. Никто не знал и никогда не поймёт застоев привычек, пока сам не будет с судьбой в них. Тревога, боль, отчаяние, каждый осколок негатива стал частью его давно разорванной вазы, принимая за клей зависимость. И разве что-то с размером утопий кошмара, плетущие везде свои нити ублаготворяя этапы жизни, разве среди них можно что-то понять и изменить? Это вечный океан с умирающими волнами душ, помощь в котором может оказать лишь сам себе Джисон. Только он может подать себе долгожданную руку и спастись. Но это затмил синдром проигрыша в душе, подчинивший себе всю эту историю двух убитых обществом подростков, где один другого затягивал в глубь отчаяния. И тогда где этот ответ на «почему»? Потому что ему плохо? Но разве не решилась в его жизни одиннадцатилетняя боль, разве не пришла ему та долгожданная помощь? Или может он такой? Почему?       И с каждым скользящим «почему» руки дрожали, а сердцебиение кидалось в пляс, создавая ударами музыку где-то в ушах. Какой же он отвратительный. Разве сложно было сдержать обещание?       — Почему, Джисон, почему? – переходя на крик, всё дрожал Лии, делая шаг назад. — Какого, блять, хуя?       — Я не знаю.       — Джисон, блять, почему…       Вот она самая настоящая, затаившая злость. Хотелось кричать, бить, крушить, убивать. Соединённые концами чувства разбились, вспыхивая огромным пламенем. Но Минхо можно было понять. Понять и принять. Он так не хотел потерять кого-то настолько близкого. Не хотел, чтобы это случилось опять. Снова.       — Блять, мы же говорили, что нужно быть к друг другу открытие. Разговаривать. А ты мне начал ещё и врать о своём состоянии. Нахуя? Джисон, я же вижу, что не всё в порядке. Вижу, чувствую, не знаю, ощущаю. Давай поговорим. Хватит вот это всё, прошу.       — Извини.       — Что извини? Джисон, почему? – руки сжимались, разъедая ногтями кожу, выливающиеся злостью в виде кислоты. — Скажи ты что-то уже.       — Я не знаю. Ничего не знаю. Извини меня. – отвечал тот, не оставляя место для лжи или правды. Может Хан и знал. Знал, что не так и причину глубочайшей ноты боли в душе, но он это не слышит, затыкая уши руками. Не хочет слышать.       — Джисон, пожалуйста… – раздражённо кричал Лии, делая шаг к парню напротив, не скрывая льющеюся ярость из окровавленных ненавистью глаз. Кажется, ещё секунда тишины и он разорвёт всё. — Блять, объясни мне. Я не понимаю. Почему ты себе навредил? Почему не позвонил? Ответь!       — Не подходи ко мне.       — Джисон.       Ещё один шаг. Ещё. Лии не слышал.       — Отойди от меня! – закричал Джисон с пеленой ужаса в глазах, делая несколько шагов назад, подставляя руки для защиты. — Отойди, отойди, отойди!       Конечности тряслись, ввязываясь в тремор паники лёгких, что забились ускоренным дыханием, не выдерживая такое. Картинка за картинкой укутало глаз. Что Минхо сделает? Ударит? Замахнётся? Что, чёрт возьми, Минхо сделает? Страх забился в уголках висков, делая позу готовности бежать, подпуская кровь к ногам. Ещё шаг и он помчит по улицам, ища помощь. Лии Минхо – угроза.       — Что?       — Не подходи.       — Джисон, я… Успокойся. – протирая лоб, отвечал русый, смотря в ужас глаз. Глубокий вдох сейчас явно не помешал бы, но лёгкие застыли. — Прости.       — Отойди.       — Да что… Блять, Джисон, давай поговорим просто.       — Я сказал отойди. – стена вставала, а километры росли. Это ярость, чувства разных сторон, остававшиеся за трусостью принципов, разлились каждой точкой в предложениях. Они не услышат один одного под тяжестью страха вперемешку злости. Не смогут. И думается это самый жуткий дуэт, где одно за другим преобладает, пытаясь в панике уничтожить всю опасность, стоящая здесь.       — Джисон, боже, блять. – слёзы скапливались в горле, не давая реагировать правильно. Но развернувшись спиной и сделав шаг обратно, Минхо громко кусал десна, успокаивая себя. Кажется, с ещё малой грядущей болью и он окажется в грязноте ямы злодея, ненавистной главным героем. Он не имеет право на ошибку. Только не сейчас. Или прощение у этого не найдётся уже никогда. — Всё. Всё хорошо. Я не причиню тебе вреда. Слышишь? Прости.       — Уйди, пожалуйста. Уходи.       — Я не могу.       — Уйди.       — Да блять, нет. Не могу я. Я не оставлю тебя сейчас.       — Минхо, уходи. Это всё… Блять, уходи.       — Да не могу я уйти. Не могу! Пойми ты уже. Мне, блять, страшно за тебя. Мне страшно, пиздец страшно. Понимаешь? Я не оставлю тебя в таком состоянии. Я, блять, боюсь за тебя. – теряя слова с уст, задыхаясь кричал русый, делая после паузу хрустальной боли, сменяющаяся где-то внутри пониманием. — Давай поговорим уже. Я хочу разъяснить, помочь. Даже банально услышать тебя, что случилось. Просто… Джисон… Я понимаю, как тебе больно. Я знаю. И могу понять эти чувства как никто другой, ведь сам был в этой же яме. Я знаю какого это всё. Когда так хочется себе навредить, а перед глазами плывёт вот это понимание что это плохо, что есть другой выход, а не этот… И всё что хочется так это изрезать всё своё тело, чтобы больше не чувствовать, просто, существовать там, где-то внутри, где так темно и холодно, но лишь бы не в этом мире. Знаю, когда хочется всё бросить и уйти из жизни. Когда хочется себя убить. Я знаю всё это. Знаю, как никто другой, ведь мои руки выглядят похоже твоим. И я знаю, как важно быть выслушанным в такие моменты, просто важно само ощущение нужности. Поэтому давай обсудим это, пожалуйста, Джисон. Прощу. Я… Я разделю твою боль. Разделю всё что у тебя внутри, каждое чувство и эмоцию. Главное, поделись этим, а я это всегда приму. Справляться с чем-то пока тебя за руку держит человек – всегда легче, поэтому…       — Нет… Нет, Минхо, блять, просто уйди. Хватит. Пожалуйста.       — Я тебя умоляю…       — Нет, просто нет. Ты… – страх медленно сменялся яростью, желанием уйти и забыть этого человека. Это всё, этот разговор, эмоции, историю. Можно же было просто не делать, не подпускать незнакомца с бесконечной навязчивостью, не открывая путь в грудную клетку, ключ к которой был всего один на весь свет. И это всё так надоело. Джисон должен выпить море, но незнакомец мешает ему уйти. — Я не хочу говорить. Отстань от меня.       — Пожалуйста…       — Да блять, хватит уже. Нет. Минхо, нет. Ничего не поменяется, понимаешь? – вырывалось у блондина, стирая точку осознанности. — Ну и поговорим мы. И что? Ничего не изменится. Просто я такой… Блять. Хватит уже.       Кажется, внутри сердце приобретало оттенки гнили, теряя терпение, пока искусственный дождь, но такой искренний, закрался в шоколадные глаза Лии, превращаясь в океан боли в уголочках век, что, сдерживая никак не пускались в дальнее плаванье глубокого Байкала. Хан никогда не видел, чтобы Хо плакал. Да и не слышал, чтобы тот когда-либо говорил в таком тоне. Но сейчас всё заполнилось болью, погибая в тонах глухоты обиды. Ничего не измениться. Ничего… Как же всё помрачнело.       — Я… Может ты и прав, но пойми и меня ты. Я так устал пытаться собирать с каких-то маленьких намёков что с тобой. Устал пытаться как-то сложить пазл имея только маленькие кусочки от одной части. Я так боюсь, что в момент, когда будет нужна моя помощь я даже не буду знать, что тебе сказать. Не буду знать, что не так или даже предполагать. И… И потеряю тебя. – слёзы медленно скатывались по алым щекам, находящиеся в объятиях холода.       — И что? Разве я просил собирать этот пазл что со мной?       — Джисон… Нет, блять… Нет… Мне важно, что с тобой. Важен ты и твоё состояние. – русый делал паузу, ожидая что тот что-то ответит, но не услышав ответа он продолжал, пока злость, кажется, отступила за горизонт, давая место лишь зацепившемуся разочарованию. — Мне так страшно что в какой-то момент ты что-то сделаешь с собой, и я не успею. Боюсь, что в какой-то момент я тебя потеряю. Поэтому я и хочу знать, что с тобой всё в порядке и ну… Быть уверенным что ты ничего не сделаешь с собой. И не жить так в бесконечном страхе что ты себе навредишь. А если что-то и случиться я буду знать, как тебе помочь, буду знать, что не так и так далее. Просто буду знать, что это происходит. Давай, вообще знаешь, делиться чем-то таким всегда и помогать друг другу, слушать, поддерживать. Ты стал мне так важен… Слишком важен. – снова пауза вдоха, дающая собирать камушки слов. Внутри так сильно скопилась боль, но шага назад нет. И не будет пока лёгкие не откажутся дышать. — Может это странно, но я хочу банально делать тебя счастливым. Радовать. Видеть твою улыбку. Хоть ты так редко улыбаешься, но знаешь… Так чудесно и по любимому. Как только я вижу, что ты улыбаешься, мне сразу тоже хочется. Хочется смеяться, когда смеёшься ты. Разделять с тобой все моменты, как и плохие так и хорошие. Знаешь… Я просто хочу быть рядом с тобой. Всегда. Хочу и дальше сидеть на нашей любимой заброшке и просто говорить ни о чём. Хочу рассказывать тебе о котах, пока ты мне снова о звёздах. Хочу шутить вместе с тобой. Просто забывать об этом мире где так много проблем. И мне так не хочется думать, что тебя когда-то может не стать. Я не хочу думать, что это может повториться и я не успею, и… И ты оставишь меня одного. Я так, блять, рад что оказался в тот день там. В первое сентября, на заброшке. Я не знаю, что меня повело, но… Спасибо. Если бы я тогда не оказался там, не зашёл туда, наверное, мы бы может никогда и не встретились, не общались... Не шутили бы о большой пчеле или не было таких странных кличек. Кажется, только с тобой они могут быть. Или… Или ещё говорить предложения наоборот. Всё это так ценно… Понимаешь? Ценно как не что другое. Каждое наше воспоминание я кладу под сердце, ведь — это не сравнимо не с чем. Поэтому… Давай поговорим. Прошу тебя.       А Джисон молчал, стеклянно смотря в Минхо, с мелкими хрусталями, бьющиеся об разрезающие лёгкие воздух. Джи видел всё. Видел посмотрев лишь раз в родные глаза. Но молчал. Что он должен вообще ответить? Сделать? Они так далеко от друг друга. Далеко, хоть и стоят метр от один одного, замечая всю боль в ручьях, забившиеся грязью на руках. Кажется, расстояние порой не километры, а правила стоящим колоколом между ними. Это что-то неописуемо страшное, чем, когда вы на разных полушариях земли. Иногда можно быть близким с людьми что на другом континенте, но молчать с теми, кто метр от тебя. И они молчали. Так кажется, шум что так давил наконец-то стих, запуская горящую тишину. Однако теперь и не понятно, что хуже.       — Сонни… Лампочка, скажи хоть что-нибудь… Пожалуйста. Почему?       — Почему?       — Почему. Почему всё это? Почему ты это сделал? Почему не позвонил? Я же просил. И ты обещал. Обещал, что не будешь больше себе вредить, а если захочешь, то позвонишь мне.       — Я не позвоню. – прикусывая губу перебил того Хан, смотря под ноги. — Никогда не позвоню, Минхо.       — Почему ты тогда пообещал? Почему соврал? Почему?       Почему, почему, почему. Как же это всё достало. Оно резалось комом в горле, заставляя кричать. «Почему» уже никогда не выйдет. Останется там сгрызая плоть, не давая при этом ни одного ответа. В общем, никогда не даст, пока это цепочка вопросов смысла, забытых надежд. Да и голова так устала искать ответ, что на самом деле не существует в кругах подвешенных мыслей в петле.       — Потому что… Потому что не хотел тебя обидеть. Я не хочу, чтобы ты ещё лишний раз беспокоился и из-за меня, когда у тебя вон сколько проблем. Я не хочу с ними навязываться. Тебе и мамы для беспокойства, по-моему, достаточно. Куда я ещё со своими проблемами? Да и блять. Это даже проблемами назвать, если честно, нельзя. Нет у меня проблем. В самом деле нету. Просто Джисон еблан что сам себе хуже делает. У других у то похуже ситуация, а я просто выдумываю, создавая что-то себе. – повышал голос блондин, теряя так свою устойчивость, где стекло захрустело, покрывая глупым озером на ресницах.       — Да твою мать, Джисон, ты не еблан. И, блять, нет, ты меня не обидишь этим. У всех есть же свои проблемы. Не важно какого, сука, размера. Каждый по-разному реагирует. Понимаешь? Для кого-то расставание с партнёром — это ебать проблема, а для кого-то «ну ладно, не беда». Мы все проживаем боль по-разному, и оно не измеряется. Нет у кого-то хуже, лучше и прочий бред. Всё проблема, от которой больно. Хватит уже. Услышь ты меня. Ты не навязываешься. И ты всегда можешь мне всё рассказывать… Я тебя выслушаю. Всегда выслушаю. Да, у меня тоже какие-то проблемы есть. Не спорю. У всех они есть. У каждого. Но и это решим. Всё решим и со всем справимся вместе. Понимаешь? Вместе. И с твоими, и с моими. Потому что мы есть друг у друга. И это важно. Но не разговаривая всё может кончится очень плохо, а я не хочу так, не хочу тебя потерять одним днём.       Слова раздавались в ушах, но никак не поселялись в голове. Даже и заходя внутрь, им отказывали в комнате, вынуждая этим уходить, покидая мысли. Не было причин задерживаться, когда их не ждали. Никто совершенно не ждал что этот разговор всплывёт именно сейчас, когда на дворе стоял конец ноября, а небо белело с каждой секундной. Кажется, ещё чуть-чуть звучащего времени и с неба польётся снег, погружая в темноту белизны. Но он где-то задерживался, собирая снежинки до купы, что поваляться следом, как только пробьётся мир. Но сейчас эти двое, два подростка, что пытались докричатся до один одного, словно в пустоту хромающей судьбы, стояли напротив, не ища глаза друг друга. У кого-то застыла в ресницах холодом вина, а у кого-то злость. В глаза было смотреть чересчур стыдно. Поэтому вздыхая, они медленно умирали, сдерживая слёзы, что как снег во всей этой истории оставались за причалом судна, ведущее всегда в одиночку, но кажется сейчас на борту двое. Хотя, правда только в том, что с февральским снегом они всё-таки утонут, погружаясь полностью под тяжесть воды, где вечный холод и тишина ходит громко.       — Я просто устал от этого всего. — начинает Джисон. — Да, ты прав, абсолютно. Дома, блять, меня избивают. Вообще не за что. Даже причины не нужно чтобы меня ударить. У Кёна так вообще крышу сносит. Если начнёт бить так хоть молись чтобы не сломал что-нибудь. Ну так типа просто, вздохнул неправильно. Но это же просто воспитание, блять, такое. Я же так буду более послушнее, буду выполнять всё что хотят. Ещё и в школе. Одиннадцать лет ужаса, когда над тобой издеваются и с каждым днём все сильнее и хуже. Что они только не придумывали. Я просто никто в этом мире. Нет-нет. Я точнее тело, на котором все вымещают злость, забаву. Да что угодно. Всем по ебать что чувствую я. Я устал, Хо, устал. До безумия устал. Даже когда это закончилось, их посадили, мне не лучше. Да теперь они наказаны. Вау. Но я не рад. Мне будто всё равно. Вот разве мне лучше? Нет! Почему-то мне всё также больно, и я хочу умереть. Это… Вот это. – поднимая руку, демонстрируя о чём говорит, истерически продолжал Хан. — Это единственное что спасает и помогает не чувствовать всё это. Помогает не чувствовать страх, отвращение, вину. Это помогает забыться. Но какие проблемы? Какие? Кого-то и то сильнее избивают. Может я просто преувеличиваю, чтобы меня все пожалели. Да и… Даже если решу и с родителями. Мне также будет плохо, и я продолжу сам себя убивать. Если и есть проблема, то это, блять, я. Я ненавижу себя, Минхо. Даже уйдя, съехав, разве что-то измениться? Меня начнут любить, у меня будут друзья, я буду чувствовать себя хорошо, счастливо в конце концов? Ничего не измениться и я сам в этом виноват.       — Но Сонни… Ты не виноват. Это виноваты твои родители, одноклассники. Да, блять, обстоятельства. Ты не виноват, не был и не будешь. Ты не плохой. – пытался что-то связать Хо, всё же поднимая смотрящий взгляд на всего дрожащего Джи, что отпускал слёзы в плаванье его щёк. В грядущий миг хотелось обнять того, прижать к себе и сказать «всё наладиться». Так хотелось, что мысли были готовы закрыть веки на все «правила», правда страх снова заставил выбрать холод. — Джисон, давай что-нибудь придумаем, пожалуйста. Может стоит снять все доказательства того что происходит дома и пойти в полицию? Не знаю. В органы опеки или можем даже в Сеул это отправить… Я займусь этим! Моя бабушка поможет. Давай что-то придумаем. Ты справишься! Мы справимся! Я буду рядом и всё пройдём это вместе. И всё будет хорошо… Я тебе обещаю. Только давай что-то придумаем. – Минхо сделал паузу, поднимая голову к небу, что уже заснежено где-то вдалеке своей печали. — И ты не преувеличиваешь. Любое насилие — это насилие с которым нужно бороться. И ты не один. У тебя есть я. Мы вместе всё пройдём.       — Нет, Минхо, нет… Ты не понимаешь. Полиции всё равно. Всем всё равно. Да и остался год до совершеннолетия всего лишь... Я просто подожду и всё. Ничего с ними не сделаешь.       — Давай обратимся аж в Сеул! В Сеульскую полицию и скажем что та не реагирует тут. Мы можем отобрать у них родительские права и всё решиться. Или ещё что-то…       —Минхо, пожалуйста… – отворачиваясь от того, блондин вцепился ногтями в кожу, оставляя красные следы дорог, что только так успокаивали бурлящую злость, появившаяся ниоткуда. Внутри лёгкие переворачивалось, ввязываясь в драку гравитации, разбивая в порыве гнева каждого, говоря о том, что тело не выдержит. Джисон вспыхнет. Вспыхнет и уйдёт как услышит «можно».       — Нужно лишь собрать доказательства. Не знаю… Запиши на диктофон, сними видео. О или попроси брата. Вы можете оба спастись… Вдвоём будет легче. Да и плюс насколько я знаю он же уже совершеннолетний. Это отличное…       — Минхо, хватит. – крикнул Джисон, делая шаг от Лии. Хотелось уйти, убежать, запираясь в клетке чувств, чтобы если и навредить, то только себе. — Хватит уже. Просто хватит. Ты не понимаешь. Ничего не надо. Тут ничего не сделаешь. Понимаешь? Ничего.       — Да почему? Я не понимаю. Я тебе помогу. Ты не один, Джисон.       — Минхо, уйди.       — Нет.       — Да, блять… Хватит уже, а? Ты хотел, чтобы я тебе рассказал? Я рассказал. Блять, оставь меня теперь в покое. Ты ничем не можешь помочь. Понял? Не можешь.       — Да это ты не хочешь. Хотел бы — сделал бы. При желании всё возможно.              — Ну да спасибо, а я и не знал. – кричал Хан стоя спиной к Лии. Он так не хотел видеть его глаза, не хотел смотреть на него, казалось развернувшись он просто расплачется уже совсем, теряя возможность сказать и слово. Но сжимая сильнее кулаки где-то в карманах синей осенней курточки, он крикнул последнюю фразу, растворяясь в белом небе. Может это неправильно, но так было нужно. — Действительно, я же просто не хочу. Хочу жить в этом дерьме. Моя жизнь — это и есть ведь я. Спасибо, Минхо. Большое тебе спасибо.       — Блять, нет. Прости. – руки затряслись, пытаясь догнать незнакомца. — Джисон!       — Отвали от меня, придурок.       — Прости… Я не это имел ввиду. Пожалуйста, постой…       — Отъебись.              И Джисон ушёл. Захлёстываясь обидой и печалью. Он ушёл. Не желая слушать что бы тот продолжил говорить в ответ.       Внутри так сильно за царствовала обида и потерянность действий, что хотелось больше никогда не видеть Лии Минхо. Никогда не знать и не встречать. Хоть после он и пожалеет об этих мыслях, сейчас это было и неважно среди злости, готовящая убить всех вокруг. А в том числе и Хана, шагающего вдоль улиц маленького городка. Он знал здесь всё наизусть, правда сейчас это казалось мутной кашей что резала глаза. Каша в которой хотелось умереть и забыть весь этот ужас произошедший сейчас. Голова начала разрываться, тонув в тысячу уже привычных «если» и «почему». Почему он сказал это? Может стоило бы промолчать? Если бы он промолчал этого не случилось бы? А если бы так… Или так. Голова стала тонной мусора, не дающий делать целый шаг. Ноги подкашивались и кажется через пару метров Джи упадёт, не найдя силы после и подняться, оставшись там лежать всю бесконечность, пока смерть наконец не постучится в его объятия. А может стоило и самого себя убить? Разве кто-то вообще заметит его отсутствие? Не придя домой или в школу никто и не подумает, что кого-то не хватает. Джисон не существует. А если и есть, то он лишь груша для битья, мусор, который хранит все эти издёвки и синяки. Наверное, и Минхо будет абсолютно всё равно. Это же ведь конец? Или лишь заблуждения.       Минхо же стоял всё там. На том же месте где запечатлелась их ссора. Он не последовал за незнакомцем, одноклассником, а может всё-таки другом. Не последовал за ним, всё молча стоя на месте, не отпуская глубиной глаз след пропадающего силуэта. Минхо был так зол и расстроен, что гордость растекалась кровью из ран, прося стоять на месте. Он не пойдёт за ним, чувствуя при этом, по правде говоря, поселившееся на кончике языке как вечный житель — беспокойство. Не смотря на всё скользящее между ними теперь, ему было так страшно что тот с собой что-то сделает. Однако обида вперемешку с гневом вынуждала замолчать и сказать себе «мне всё равно». Минхо всё равно если Джисон сделает что-то с собой. Если что-то случиться. Пускай уходит куда угодно если хочет. Ему всё равно. И не важно в моменте, что это лишь труп лжи на которого отчаянно пытались скинуть хоть пару килограмм, чтобы утонул, скрылся в глубинах, ставая новой правдой. Но он всё всплывал, показываясь самой сутью, ложью. Минхо врал. Врал сам себе. Пытался спрятаться за маской, уйдя от ответственности, обиды и просто ситуации, а иначе, проигнорировав ссору.       Порой люди ссорятся. И хотелось бы сказать, что это нормально. Но хоть кто-то вообще это воспринимает в моменте так? Только и кажется, что теперь это конец, поднимая с ниоткуда уверенность что вы больше не будете общаться и это правда точка конца, где виновника будут искать в собеседнике. Но это, очевидно, неправда. При ссоре мы становимся детьми пытающиеся донести что хотят через крики и ругань, замыкая уши и не слыша других. А когда в итоге каждый остаётся при своём мнении то убегаем, ставя на первое место гордыню того что не придём решать ссору. Решать проблему. Пускай человек сам приходит и первый извиняется. И как же это отвратительно. Гордыня не просто грех, поставленная в ужасы религии. Гордыня — это самое отвратительная черта что быть только может. Когда ты здесь, а они там. Ты хороший, а они плохие. Ты прав, а они нет. Позиция ребенка, что до конца уверен, что это родители виноваты и не правы в криках на того за то, что он якобы сделал что-то неправильное. А если другими строчками, то это подростковый максимализм, в котором бесконечно возмущаешься что это родители плохие раз не позволяют желаемое. А вот ты… Ты сама светлость. Самое правое существо, не имеющее вину. Правда вот, за тебя никто не будет решать, приходя извиняться, если виноват ты. Или даже, взяв ситуацию, оба виноваты. Если ты не способен проявить инициативу, то ты никому и не нужен, в грубой реальности. Научись решать проблемы. Никто не захочет быть с таким, кто будет молчать и ждать пока второй придёт, всё решая. Конечно, хотелось бы чтобы ссор больше не возникало, но так не бывает, да и не будет. Это нужно принять. Не смириться, а принять, начав действовать, не ища тысячу оправданий себя.       И стоя на улице Лии Минхо знал, но не осознавал это. Знал, что нужно прийти и решить проблему сейчас, не томя и не консервируя обиду. Знал, что нужно извиниться по причине того, что он всё же надавил на Джи, растеряв с уст немало лишнего. Знал, но не осознавал. Обида хлестала и у него, затемняя разум, забивающийся в панике разбрасывающих слёз злости. Так сложно совладать с собой в грядущих моментах, говоря «иди». Сказать «признай, что ты не прав». Хотя иногда сложно просто начать. Сложно решить первое недопонимание, развязывая цепочку решения следующих. И, думается, это был именно тот случай.       Слёзы текли, согревая щёки, совсем покрасневшие от холода, что в убийственной потерянности не чувствовался. Внутри всё противно горело, скручиваясь в комочек, бегающий в голове по разным станциям, чтобы задеть каждую клетку в надежде свести с ума. Тревога съедала вместе с обидой, стуча в руках под пульсацию словно часы в ночное время, когда в голове тихо, а вокруг темнота и лишь часы, переставляют с шумом стрелки, не давая уснуть. Не понятно сколько прошло с момента как Джисон ушёл. Может всего минут пятнадцать, а может целая вечность. Лии стоял, не сдвинувшись и с места. Застыл, не понимая ничего. Даже собственные мысли, устроившие цирковое представление страха, прося всё и ничего в одну букву. Всё в миг растерялось, теряя форму, вес, цвет или в общем представление. Дыхание участилось, а сердце звенело аж в ушах, заставляя корчится от всего звучащего. Каждый звук стал целой разрезающейся тошнотой, просящая блевануть. Всё казалось чересчур громким, но и одновременно приглушённым, словно он где-то там за стеклом. За миллионными стенами закрытого здания, поместившее весь его ужас детских травм. Его разум отключился. Он будто умирал. Исчезал с каждой секундой, после в миг воскрешаясь заново и умирая, попадая так в адский круговорот чувств.       Кажется, ещё секунда и он правда умрёт от остановки дыхания, но, к счастью, а может его сожалению, выбило с этого всего резкий звонок, не отражающийся в голове пониманием что происходит. Однако, спустя пару пропускающих звонков, всё же подняв трубку это оказалась бабушка Виён.       — Алло? Минхо? Привет, не занят? – послышался весёлый голос женщины, что кажется хотела сообщить хорошую новость. Но в ответ последовала тишина. Минхо не отвечал. Она была совсем уж не вовремя. — Минхо? Ты тут?       — Тут. – с дрожью отвечал тот, вдруг начиная неконтролируемо сильнее плакать, пока ноги совсем перестали держать, заставив опустится на корточки у ближайшего бордюра. Ему так плохо.       — Что случилось? Ты плачешь?       — Что я сделал не так, скажи мне? Почему? Это конец?       — Что? Эй, Коть, что такое? Что случилось?       — Я хотел, как лучше, а в итоге сделал только хуже. Я всё испортил… – продолжал Хо, чувствуя непоколебимую дрожь в сердце. Ощущение будто ещё скользящая секунда и всё на этом месте взорвётся, оставаясь клубком свалки. Или задохнётся, а сердце разорвёт его грудь, полопав все сосуды до каждого всё пульсирующего нерва. Ему было до безумия плохо и страшно, что в миг терялось понимание существование мира. Что тут о здравом уме.       — Минхо, в руки себя взял быстро и объясни, что случилось. – начинала злиться пожилая женщина из-за непонимания ситуации. — Не сделал ты хуже. Всё можно решить. Сейчас придумаем.       — М-мы поссорились с Джисоном. Только что буквально. А я дебил сказал ну… Не то. И… И он просто ушёл, сказал, чтобы я отвалил от него и... А я хотел просто поговорить, сделать всё как лучше. Бабушка, я хотел, как лучше, правда. Но в итоге сказал то, что не нужно, надавил на него… Я просто… Я ужасен. Ужасен, ужасен, ужасен. Я так не хочу его потерять вот так… Вообще не хочу…       — Минхо, для начала нужно успокоится.       — А если он что-то с собой сейчас сделает? Я не переживу этого. Нет… Не смогу… Я… Мне ужасно страшно и плохо, и… Я… Бабушка, я без него не смогу.       — Минхо, слышишь меня? Давай для начала успокоимся. Это похоже на паническую атаку. – говорила громко, но спокойно Виён, пытаясь вспоминать что нужно делать в подобных случаях. — Посчитай сколько вокруг тебя красных предметов, после зеленых, затем белых. Давай. Не думай ни о чём. Сосредоточься на реальности.       — Ладно… Сейчас…       И это помогло. Спустя пару минут Лии правда успокоился, пересчитав всего возможного, заключив это техникой дыхание «прямоугольник». Заключается техника в том, что вдыхаешь восемь секунд, задерживаешь дыхание на пять, выдыхаешь восемь секунд и дальше снова задерживаешь дыхание на пять и так по кругу. Мама Виён, а то есть прабабушка Минхо, постоянно делала такие техники и всем советовала. Оно правда успокаивает после нескольких круговых проб, как минимум физические ощущение, что убивают сильней. И сейчас она пригодилась как кстати. Конечно, Хо всё переживал, однако теперь можно было принимать хоть какие-то уравновешенные решения, а главное действовать. И действовать приходилось сейчас. Неизвестно в каком состоянии Хан и что тот может с собой сделать.       — А теперь рассказывай, что случилось. – тяжело вздыхая проговорила женщина, когда Хо наконец успокоился, перестав беспрерывно ронять слезинки в холодном поту.       — Мы поссорились. Я сказал кое-что ненужное и он разозлившись ушёл. – шмыгал носом русый, отвечая.       — А ты его так просто отпустил что ли?       — Я не знал, что делать… Я растерялся. И ну… Тоже злился. Злюсь.       — Что вы не поделили хоть? – спросила Виён, но ответ так и не прибыл в диалог, затерявшись в молчании. — Ладно, не знаю, что у вас случилось, но ссоры — это нормально. Все люди ссорятся, что-то не делят, не понимают друг друга или ещё что-то. Короче, успокойтесь и решите это недопонимание. Всё будет хорошо.       — Бабушка, но если он что-то с собой сделает? Не знаю… Я не могу… Я так боюсь его потерять, боюсь, что он что-то с собой сделает и... Я же… Я не смогу без него. Просто не смогу. Я так привык что он есть. Привык что он всегда смеётся с моих шуток и так сладко улыбается. И слушает про котов бесконечно. Даже ты не слушаешь, а он слушает! Он словно такое яркое солнце… А люди не могут ведь без солнца, верно? – отвечал Лии, чувствуя, как слёзы снова заполняют его щёки реками. Хотя он мимолётно хихикнул на мысли о солнце. Джисон скорее не солнце, а Лампочка. Его Лампочка. — Если он что-то сделает с собой… Я не переживу…       — Он тебе нравиться?       — Что?       — Минхо, ты его любишь?       Глаза раскидались в удивлении, становясь чёрными бусинками, катающиеся по пустоте. Минхо всё так же сидел на бордюре того же места, не пытаясь увидеть крутящуюся вокруг среду. У него она не существовала. Сейчас проскользнуло внутри кое-что неясное, но столь трепетно яркое и неутолимое, заставляющие застыть в миг полной тишины, где проскальзывала всего одна единственная мысль: а любит ли он Джисона? Голова стала ватной, крутя пластинку этих слов по стуку сердца, бегущее марафон. Он не знает. Он не думал. А может это лишь всё глупый обман, просящий уйти от реальности? Хотя есть то, что Хо точно знал, подчёркивая это важностью: тот трепет что звучал пульсом по венам явно не бывал к кому-то до. Хан Джисон особенный. Минхо не хотел никого так прежде обнять, прижимая к груди и гладя по головке, расспрашивая о беспокоящем. Не хотел так видеть всегда у кого-то сверкающую улыбку, а глаза… Он хотел утонуть в них, в этих ночных глазах Сонни, звучащие лёгкой, но одновременно хватающей за душу музыкой. Минхо никого не хотел так слушать как Джисона. Не хотел быть рядом как именно с ним. С его Лампочкой. Отчаянно светящая для него. Лии хотел подарить ему весь мир, хотел подарить каждую секунду светящейся звезды на небе, чтобы и он так мог ярко светиться, мог жить. Хан самая настоящая звезда, поселившаяся в пыльно тёмном угле, куда остальные жители космоса не достают, но он всё ещё там. И Минхо его видит. А ещё, даже вот… Когда блондин смеялся, то его глаза заполнялись жизнью звёзд, самим их светом и таинственностью, забирая так возможность стоять серьёзным. Хотелось улыбаться в ответ от этой мысли, от его смеха. Как же хотелось улыбаться просто из-за него, из-за этой звёздочки. И разве это не любовь? Разве это тишина где нет ничего? Минхо любит Джисона. Очень сильно любит, как никого другого. Может и прежде он не думал, не размышлял часами, водя портрет кого-то настолько близкого в голове, думая «а любит ли он?», однако сейчас Хо знает наверняка: он любит по-настоящему. Иногда такое не приходит постепенно, а всплывает внезапно, заставляет действовать в моменте решений, принимая окрас спонтанности. Такое тоже бывает. И это был именно этот случай.       — Люблю. – тихо ответил русый, теряясь среди эмоций. — Очень люблю.       — Так чего стоишь? Иди скажи это ему, а не мне. И решите проблему сразу. – вздохнула женщина, чувствуя тяжесть в словах. Что только сейчас произошло…       Чувствуя внутри резко появившийся огонь, так Минхо и сделал. Набирая бесконечно номер Джи, Хо бегал по всему небольшому городку в поисках того, стуча обувью по холодным улицам. Хан же не отвечал ни на смс, ни на звонки. Словно сквозь землю растворился, теряясь в белом небе, давая этим сталкиваться с тревогой один на один. Но она моментально тонула в осадках при внутренней надежде, исключая все «если». Есть только «идти». Минхо не думал о отказе или подобных вещах. Он был уверен в своих чувствах. Именно в своих. Внутри так долго это разгоралось. Завязывалось там в тишине уголка, где слушала его лишь пыль, не понимая, что это за сияющий свет, вспыхнувший в ноябрьскую печаль. Это чувства, что он сейчас так и хотел сказать, передать, дать ощутить словно свои. Хотелось кричать о громком внутри. И кричать Джисону, закрывая веки на то что ощущает тот. Не то что бы ему всё равно, напротив, это было кое-что намного глубже, где хотелось так сильно любить, не слыша ответ. Словно предстал выбор «любить или быть любимым» где вариант в результате пал на любить, а не ждать пока его полюбят. Неважно какой застыл ответ, это неважно, главное, что он любит. И Лии хотел найти того, завязывая диалог о затаившимся в сердце, перед этим извинившись, решая ту пробежавшуюся боль, что у Хо уже исчезла. Наверное, вообще странно бежать, крича о любви, после столь разбивающих слов. Но Минхо словно голову отбили. Так и крутилась в лёгких мысль, что подходящего часа может позже и не найтись, что нужно сейчас. Сегодня, в этот день. Да и, думается, лучше подходящее время вовсе не ждать, а действовать, когда внутри всё горит, не преставая играть мелодию. Необдуманные поступки считаются всегда плохими до момента как наступит спонтанность, ведь без неё мы бы так и остались вечно стоять на месте, не решаясь сделать шаг.       Улицы стали плавающими. Минхо обыскал все места куда бы Хан мог пойти, но не в одном его не было. На звонки по-прежнему не отвечал тот, лишь накапливал миллион пропущенных за которые наверняка станет стыдно, но позже, не сейчас. Тут стала покрывать и ворвавшаяся заново паника, сдавливающая горло. А вдруг что-то случилось? Вдруг он успел уже что-то сделать с собой? Или дома с ним родители что-то сделали? Или может он настолько не хочет видеть его что где-то спрятался? Всё тело тряслось от непонимания, от резких возникших сомнений, от страха надуманных мыслей, просто от положения дел. Непонятно что с Джисоном. И если что-то случилось, то вина застынет лишь на подростковых плечах Лии. Он ни за что себя не простит. Но, к иногда присутствующему счастью, везение разрисовалось на его стороне.       Русый остановился на мосте, прячущий за собой лес, где дальше недалеко открывался уже и выход из города. Сюда с Джисоном они никогда не ходили. Да и в общем здесь делать нечего, если ты, конечно, не решился покончить с этим городом или, к примеру, собой. Но не находя обнаружения и теорий в своей голове где может быть Хан, ноги привели и в это место, смотря на погрузившуюся воду в туман. Красивое зрелище. И сказать по-честному, почему-то, грустное. Хотя лишь в секунды пока локти замерзают на перилах, а глаза смотрят в даль, растворяясь. Да и в грядущем, настоящем времени, вдруг послышались растерянные шаги, теряющие слёзы и боль по пути, что в миг у Лии выбросило всю печаль. Это был Хан Джисон, пришедший сюда на само везение Минхо.       — Джисон! – отталкиваясь от замерзающих перил, крикнул с новой надеждой Хо, делая несколько на встречу шагов. На что тот подняв голову и увидев знакомый силуэт полной картины злости, покрылся грубыми мурашками, вбивающиеся в ком у горла, что стал целой опухолью. Он увидел Лии Минхо, крутящийся в голове пластинкой сожаления о знакомстве, или, мыслью что лучше бы они не знали один одного. Никогда не встречались. Или если бы… Если бы. Так Хан и продолжал греть обиду, кипящая в сосудах его тела. Кажется, всё сказанное слишком задело его. Но да ладно.              Расстояние закралось сейчас ярко. Блондин остановился от Минхо в пару метрах, не желая делать и шаг тому ближе. И возможно, тому по-честному, не только физически. Сил совсем уж не было. Не было идти, не было сил дышать или в общем существовать. А тем более совершенно не находилось на представляющий диалог. Снова говорить? Хотелось бы просто забыть. Или чтобы оно решилось как-то само, а обида завяла, давая место радости. Но так в мире не бывает. И в прочем никогда не будет.       — Минхо, блять… – глубокий вздох. — Отвали от меня. Я же сказал. – отвечал Джи, чувствуя тяжесть в своих словах.       — Джисон…       — Минхо, я не хочу говорить. В крайнем случае сейчас. Отстань от меня, я тебя прошу. – уже, кажется, не чувствуя ничего, бубнил тот. Слёзы точно потерялись среди осколков внутри, а злость… Она тоже помялась где-то там, приобретая оттенок пустоты. Ему всё равно что Хо скажет. Единственное что ему хотелось так это уйти спать и, наверное, никогда больше не просыпаться.       Молчание заполняло рёбра, заполняло глаза, холод, улицы и... И снег. Первый снег. Небо медленно перестало сдерживаться, пуская снежинки, словно рассыпая по случайности манку. Сейчас ветер абсолютно не присутствовал, и каждая крупинка выдуманной манки аккуратно сыпалась, небыстро танцуя на землю. Так и хотелось собрать каждую и дать им возможность жить вечность. Правда вот, истинная красота быстро растворяется, а даже если и задерживается хоть на немного дольше, то теряет своё звание. Красота всегда лишь в мимолётности, а искусство вот — в бесконечности. И снег красив лишь в первых обликах. Он теряется сразу же, как только задерживается на улице днями, становясь чем-то бесящим, грязным или просто обычным. Однако, заглядывая в обширную жизнь снега — это искусство. Но и как же это искусство, эта красота первого снега, была именно сейчас неправа. Её ноги ступили не в ту лужу, не в тот разговор, пропитанный болезненной пустотой глаз, ступили совсем не туда. Или просто не в то время. Первый снег — это что-то трепетное и восхитительное. Больно будет если стрела проткнёт живот сильнее в эту сказку, приобретая самые тёмные оттенки крови. Хотя спонтанность, неожиданность действий, приобрела другой оттенок. Ещё не ясный, конечно, наверняка какой, но точно уж не плохой.       — Джисон, прости меня, пожалуйста. Я был не прав, знаю. Я… Это не то что я имел ввиду, всё то. Я не хотел так говорить или тебя обидеть, разозлить. Я хочу помочь… – начинал Минхо, не обращая внимание на снег. Он был словно музыкой во время чтения, что есть, но никак не играет роль. Хотя может в самую малость? А может лишь пока что? — Прости пожалуйста. Я… Прости. Я правда не хотел, чтобы всё вышло так. Хотел, как лучше, а пошло всё по пизде как обычно… Но всё потому что я боюсь тебя потерять. Очень сильно боюсь. Я не смогу без тебя. Ты кажется залез мне в самую душу, оставаясь там словно это твой дом. И я не хочу, чтобы каким-то днём он стал пустым. Я просто беспокоюсь. Боюсь. Думаю, что, а вдруг каким-то днём я не успею и… Потеряю тебя... Одним каким-то днём… Я правда переживаю за тебя… И поэтому я пытаюсь помочь, а ты не даёшь мне это сделать. Так и выходит, что злюсь. Прости. Прошу, дай мне тебе помочь.       — Да почему? Мы даже не друзья, Минхо! Н-е д-р-у-з-ь-я. Мы незнакомцы. Я тебе никто. – тихо отвечал Хан, сжимая внутреннюю часть карманов курточки. — Ты ничего не знаешь обо мне, я ничего не знаю о тебе. Мы друг другу никто. Одноклассники, да и всё.       — Но… Джисон…       — Перестань беспокоится. Всё со мной в порядке.       — Твои руки об обратном говорят.       — Это всё мелочи, которые я сам себе и надумал. Даже не проблема это. Вообще нет. Это я идиот. Выдумал себе, теперь сижу и плачу. – стискивал зубы Джисон, пытаясь закрыть внутри банку пустоты, заново вмиг наливающуюся злостью.       — У всех есть свои проблемы… У тебя родители ебланы, класс попадался такой же и... А это влияет, становится проблемой, которую надо решать. – говорил Минхо. Руки опускались, а тело замирало. Внутри, чего-то, так больно.       — Ага… Ну… Не знаю. Может ты и прав. – лживо соглашался тот, тяжело вздыхая. — Не знаю. Хватит. Всё.       — Давай попробуем разобраться. Попробуем решить это вместе.       — Минхо, нет… Нет.       — Почему…       — Я тебе никто. И ты… Вообще, что я о тебе знаю? Ничего не знаю. Как и ты обо мне. Всё это бесполезно, не знаю, пустая трата времени. Не надо мне пытаться помочь. Я в порядке, говорю же. Тем более помогать, когда мы друг другу никто… Мы незнакомцы. Зачем оно тебе?       — Почему ты это говоришь…       — Подумай сам.       — Это ведь всё не так… Ты знаешь обо мне, а я о тебе, больше чем просто суть. Может не совсем что-то личное, но вещи поинтимнее точно. И ну…       — Ну, например?       — Например… Ну…       — Что?       — Например ты знаешь, что мне нравиться эспрессо без сахара. А что? А я вот знаю, что тебе наоборот не нравиться кофе потому что оно для тебя слишком горькое. Ты ещё тот сладкоежка, обожающий белый шоколад с орехами. А для меня он ну слишком сладкий и ты об этом знаешь. Ты знаешь, что я люблю котов, а я знаю, что ты любишь звёзды. И после того как я расскажу тебе что-то о котах, я услышу что-то о звёздах. Ты любишь холод и снег, нежели тепло и солнце. Как и я. А ещё ночь и чай! Хотя чай мы любим разный. Ты всегда пьёшь с тремя и половиной ложкой сахара. А я совершенно без него. Вообще не понимаю этого, но хотя бы сходимся на том, что зелёный чай самый лучший. – неожиданно как-то говорил Минхо не останавливаясь, под такой же снег.       Наверное, всё резко и неуместно меняло цвет диалога. Ведь что-что, но услышать такие мелочи Джисон точно не предугадывал. И кто только думал, что этот кот начнёт такое рассказывать… Какой вообще в этом смысл, в этих мелочах? Хотя почему мелочи — это неважное клеймо? Разве в жанре детектив мелочи не самое важное что могут быть? Иногда мелочное может значит намного что-то важнее, нежели большое и легче виднеющееся глазу. Думается всё начинается с мелочей. Любая проблема, история, перемены. Так смысл их недооценивать, называя неважным, ещё и скрывая? Мелочи ещё как важны. Особенно такие. Особенно сейчас.       — О, а ещё тебе нравятся свитера. Особенно чёрные. Хоть я тебя никогда и не видел в них, ты постоянно твердишь какие свитера чудесные и, если бы у тебя была возможность ты бы с них не вылезал. Хотя нет, видел, когда ты у меня стащил свитер на физкультуре и не отдавал. Взял оставил меня без одежды, а потом заставил носить свою толстовку. – Хо посмеялся, улыбаясь каждому воспоминанию. Неважно что было сказано до. Абсолютно неважно. Внутри кроме боли горела и всё та надежда. Тот огонёк вспыхнувший в диалоге с Виён. И он был сильнее. — А ещё ты любишь шарфы. Когда мы впервые заговорили о шарфах, я от тебя выслушал лекцию по моде. Хотя началось всё с того что мы похвалили бабушкин шарф, который прям выбивался с её образа. А ты мне рассказал какие виды бывают, как называются, в чём разница и так далее. Не знаю почему, но ты их прям обожаешь. Я тогда ещё подумал такой «что?», а потом слушал не отвлекаясь. Тоже люблю шарфы, а особенно «Арафатки», которые ты обозвал как ткани не хватило. – русый сделал небольшую паузу, поднимая голову вверх к снегу. — Вообще же… Многие и такого не знают. Не знают таких вот мелочей. Прохожие не могут назвать о друг друге столько. Так разве мы никто?       — Минхо… – пытался как-то останавливать того Джисон. Но всё задуманное застряло в горле, теряясь в внезапном удивлении, забравшее за собой всю злость, смешавшаяся с пустотой.       — Я знаю тебя, а ты знаешь меня. Мы не никто. Может да мы не друзья, ты прав, но тогда, знаешь… – русый сделал паузу, легко улыбаясь. — Давай будем незнакомцами знающие о друг друге всё? А может и не всё, а лишь такие мелочи. Давай помогать и слушать друг друга, будучи всё теми же незнакомцами. Возможно так будет легче тебе и… Мне. Я, как и ты, не умею дружить, ведь у меня толком никогда не было друзей. Не умею как-то любить… Как и ты тоже ведь. Так давай будем незнакомцами, но знающие столько о друг друге. Незнакомцами что протянут руку и помогут, когда это будет нужно.       Джисон молчал. Он так пытался оттолкнуть Хо, пытался сделать себе легче уходом, забирая все свои тупые чувства в мусорное ведро. Но Лии Минхо, этот русый подросток, с карими, звёздными глазами стоял как стена, не соглашаясь уйти. Минхо выбрал Джисона. Он выбрал его и будет с ним, пока осознание февраля не постучится в дверь.       — Вообще, Лампочка, знаешь… Или не знаешь. Да как это сложно! – Хо как-то весело и грустно одновременно застонал, но слишком громко, чтобы было не сдержать резко возникший смех. Это заставило улыбнуться.              — Говори давай. – улыбнулся Джисон, смотря в глаза Минхо находящийся вокруг снега за два метра от него. Странные уточнения, но они сюда как кстати.       — Я люблю тебя.       — Что?       — Люблю тебя. – Лии почувствовал себя неловко, ощущая, как и без того залитые щёки розовым из-за холода, ещё сильнее забились им. На что блондин смотрел в недоумении, будто не слышит, что тот сказал. — Да я люблю тебя, слышишь!       — Да слышу, не кричи…       — У меня нету речи, там, или ещё чего-то. Это всё так внезапно, по правде говоря, так странно, ну... Но я люблю тебя. Ты мне нравишься.       — Что?       — Да ну я люблю тебя, Джисон. Люблю как Нахо из аниме «Орендж» любила Какэру. Или как Миямура из аниме «Хоримия» любил Хори. Или как в «Атаке титанов» Эрэн любил Микасу. О или как там же Армин любил Энни. Или…       — Да успокойся, я понял! – отворачиваясь от незнакомца, Джисон чувствовал, как он готов взорваться. Что он слышит? Это точно он слышит и говорит Минхо? Может это сон? — Я просто в самую малость в шоке…       — Вообще вот, блин, знаешь, я как-то об этом не думал. Ну то есть… Наверное, мне в голову само слово не приходило «любовь». Но когда я смотрел на ромашки, я думал, что обязательно подарю ещё раз тебе их, а не только на день рождение. Когда я смотрю в магазине на пончики, всегда хотелось их тебе купить, но знаю, что ты меня пристрелишь если я это сделаю. О или… Стыдно как-то, если честно… Но когда я засыпал, то думал всегда о тебе. Или, когда просыпался. Ты моя первая и последняя мысль. Или ещё, блин, я с тобой делился последней малиновой жвачкой! Это невозможно чтобы я вообще с кем-то делился! А всё потому что люблю. Люблю тебя. И я вот знаю, что ты любишь именно этот вкус, между прочим! – Минхо сделал паузу. — Я даже не задумывался сколько всего такого, но… Или задумывался, я не знаю. Просто я не знал, как это назвать. А тут назвали любовью и как же оно идеально попало. Вот даже… Я смотрю в твои глаза и всегда там ищу что-то большее, хотя на другие глаза мне как-то абсолютно всё равно. Я ищу твои. Твою яркую улыбку и лохматые белые волосы, похожие на Лампочку. Я хочу слушать тебя, потому что люблю тебя. Хочу помочь тебе, потому что люблю тебя. Хочу быть рядом, потому что люблю тебя. – русый затих, наконец расслабляясь. Он сказал, что хотел. Он говорит. Не молчит. — Я так рад что встретил тебя, Джисон. Спасибо что ты есть. Хочется назвать тебя солнцем, но ты маленький для солнца. Ты пока только Лампочка. Лампочка что дала такой тусклый свет, но такой важный чтобы что-то понять и осознать. Ты моя Лампочка.       — Уже присваиваешь меня? – хихикнул Джи.       — Естественно, уже подготовил поводок.       — БДСМ значит, да?       — Нет, поддерживаю твои начинания в квадроберстве.       Если бы мимика имела звук, то Джисон закатил слишком громко глаза. На что оба посмеялись, уводя взгляды к речке где прятался туман и снег, развязывая паузу. Тёплую паузу, не смотря на весь холод в этом городке, но смотря на снег, что наконец был замеченный. Точно же ведь, первый снег.       — Я тоже тебя люблю. – тихо начал Хан. Ещё одно слово и здесь наступит весна, даже нет, скорее лето. — Очень люблю. И люблю в тебе всё, всего тебя... Знаешь, кстати, почему ты Кисточка? Конечно, понятно от куда взялись эти клички. Ещё с первой встречи. Но у этого есть смысл и побольше… Ты так ворвался в мою жизнь и рисуешь в ней. Ты хорошо рисуешь. Возможно не картины или какие-то просто рисунки, далеко не пейзажи или, не знаю, натюрморты. Ты рисуешь мне улыбку. Рисуешь эмоции, воспоминания, рисуешь мне Жизнь. – улыбаясь говорил Хан, решаясь всунуть паузу. — И, знаешь, я бы никогда не подумал, что это может быть взаимно и… Не думал, что меня может кто-то вообще любить. Прости меня, за всё. Я сказал сегодня, правда, лишнего… Я понимаю почему ты злишься. Прости. И прости за всё что было до… Извини.              — И меня прости за всё что наговорил. Я не хотел тебя обидеть. И… – сдерживая эмоции говорил Минхо. Кажется, он точно научиться сейчас летать или переворачивать горы, писать стихи и книги, прыгать до облаков и дышать в космосе, а может под водой. Внутри столько эмоций. Но с точностью можно сказать что они чудесны, ведь каждую хотелось расцеловать. И не только, в прочем эмоции хотелось расцеловать, а кое-что и другое, точнее кое-кого. — И… Я не знаю. Спасибо. Ну… Спасибо.       — За что?       — Да за то, что любишь. Блин. Ты меня любишь.       — Люблю. Люблю тебя, моя Кисточка.       — И я тебя, моя Лампочка.       Странный первый этот снег, а особенно в ноябре. То так не любим, то столь чувствительный в глубинах нежных воспоминаний, что запомнятся как кассета снега и влюблённости двух незнакомцев, знающие о друг друге всё, или, всё-таки, лишь какие-то мелочи. Незнакомцы слишком плохое, как, казалось бы, слово. Но оно станет сразу иным если посмотреть с угла потерянности. У них не получалось быть кем-то один одному, сталкиваясь с мыслью о незнании какого это. Какого это иметь близких людей, друзей или даже знакомых. Они не знакомы с такими ощущениями, разлитых, как казалось, у каждого, но не у них. Единственным их другом было одиночество, что за столько лет жизни въелось в кожу с фразой «мне никто не нужен» и оставалось не тронутым там, до момента как на горизонте, появились какие-то незнакомцы. Близкие незнакомцы. Это имеет больше смысла, когда ты не умеешь дружить, не умеешь любить, не умеешь понимать. Не умеешь, в общем, жить. И чтобы по-настоящему научиться нужно всё ходящие время и терпение, ступающие на тонком лезвии. Любить — это тоже навык, который ты приобретаешь в течении детства, вместе с родителями или опекунами. Но если что-то пошло не так, чтобы научиться понадобиться целая вечность. Но проще. Вечность всего одного человека, показавший одним днём какого это быть любимым и любить.       И после этого снежного разговора, где зазвучала песня влюблённости, открывающая трепет чувств, общение у этих двоих правда наладилось. Тем для разговоров снова взросло, приобретая оттенок чего-то душевного. И всё покрылось закравшейся надеждой. Так и в голову стукнула долгожданная радость, завязанная пониманием что школьные обидчики наконец за решёткой и школьные будни в тишине. Ну как в тишине, почти. За учётом сидящего рядом и вечно болтающего на уроках Лии Минхо, у которого как прозвенело «хорошо» так не закрывает уста, кидающие бесконечно шутки. Ему тоже стало, по правде говоря, намного лучше. Маме Минхо сделали операцию, и она наконец на рассвете выздоровления, давая этим выдохнуть с мыслью что всё идёт на поправку. И так всё стало хорошо. Что с одной шагающей стороны, что с другой. Словно к улицам города не подкралась зима, а само лето, радующее своими лучами солнца. А может причина скрывалась в том, что они оба обожали зиму? Или это всё — лживо хорошо?       Когда внешне хорошо, сразу теряется глубина, теряется тень среди солнца, обратная сторона существующей монеты, кричащая о желанном игнорировать. И причина проста: мы хотим видеть лишь хорошее, лишь полезное, закрывая веки на любой непорядок. Только вот так и натыкаются на вылезающие неоткуда «проблемы», стоящие посреди их жизни. Игнорирование, перевод глаз на стоящие не равняется решением проблемы. Это всё становится лживо хорошо, где за обманкой скрывается только боль, что вылезет как прозвенит её час первой же возможности. И здесь же, в этой истории, когда всё зацвело цветами являющиеся для нас крестами, в начинающуюся зиму скрывалась и внутренность, что неизбежна. Минхо всё бежал за Джисоном, пытаясь помочь, пока тот как ракушка прятался в себе, открываясь лишь тогда, когда пытались. Они не стали открытие. Лишь Хан иногда совершал некое одолжение, говорил, правда только тогда, когда Лии оказывался в диалоге, расспрашивая что не так в миллионный раз. Минхо бежал помочь, навязываясь на каждое грустно звучащие слово, вылавливая что не так. А Джисон в свою очередь смерился с этим, ценя это «хорошо», наступающие если он будет твердить нужное. Он ничего не понял, вынося единственное понятие что надо врать, говоря то что хотят. Но, наверное, блондин не учёл всего одного: у ступающей так поставленной сладкой лжи, правда всегда ещё горче.       Но взяв угол просмотра со сторон перемен, Джисон и Минхо поговорили. Не смотря то каким стрессом это разворачивалось и нежеланием, Лии настоял на разговоре, а белая макушка всё-таки сдалась. Тем более в момент, когда так громко всё ломалось Хан много рассказал, поделившись частью своей боли. И оно, по сути, ждало здравомысленного разговора. Так это и случилось. Хотя к выводу они пришли такому же: надо быть друг другу более открытие. Что как выходит не является выполненным. Но вообще, каким-то образом, диалог дал свои долгожданные, нужные плоды, показывая важность поддержки. Тем не менее и говоря по-честному, не сразу и не с первого диалога всё вышло так медово, однако с всё тем же шагающем временем это случилось, превращаясь в иногда длинные рассуждения. Правда только с инициативного желания Лии, всё лезущий из кожи вон чтобы решить каждую ноту печали. Решить абсолютно всё. Но, конечно, что-то урегулировать не получалось от слова никак. К примеру Джи, закрываясь, отказывался делать что-то с родителями, искать выход с болота, погрузившее за собой всё воспоминание страха. И сколько бы Хо не стоял на своём с предложением исхода ситуации, двери перед ним закрывались, прося уйти. Джисон не хочет исправлять это. И здесь остаётся лишь смирится, что не поддавалось принципам русого. Но опуская это и забирая под внимание обширное состояние, до уходящее под землю, оно приходило в норму. И это, думается, не могло не радовать. Ведь когда снова наступает день, отпуская ночь, становиться временно сладко, но и так желанно, что важно. Думается значение «в порядке» самое важное среди людей, что так-то порой только существует на языке.       Но вот, ещё оставалось кое-что всё-таки также и неизменное: они по-прежнему к один одному не прикасались. Это всё слишком запретная тема, правило, держащее на себе триста семнадцать замков, не принимающее ни один другой ключ кроме как время. Нужно время чтобы начать. Открыть чувства доверия к прикосновениям, что закрались детскими травмами, не перестающие существовать и секунду, встревая страхом каждый раз как предстоит физический контакт. Всё же причина и вправду скрывалась в недоверии, паникой теней из-за родителей и одноклассников. Любое прикосновение заканчивалось сверкающим следом на память о себе, протекающей во всём теле багровым светом, прося запомнить прикосновение как самый настоящий ад, погрузившийся на землю. Любое прикосновение стало равняеться болью, не рассматривая варианты иных обозначений. Физический контакт — это словно раздеться, закрыв глаза. Никогда не знаешь, как поступит человек, что в его тупой голове скользнёт, забирая в этом целую возможность. Нужно ему полностью доверять, чтобы раскрыть свою спину. А это как никак прозвано сложным, безумно сложным действием, просящее принять решение «друг или враг», умоляющее о времени. Чтобы доверять нужно время, что проверит всё. И сейчас, точнее по крайней мере теперь, Минхо знает это. Знает почему тот избегает контакта и почему глаза так яростно горят, как только на горизонте появляется угроза прикосновения. И зная это Лии не торопит Хана. Он будет ждать, когда доверие, когда время достигнет нужного уровня, давая возможность почувствовать один одного. Но до того момента, пока не прозвенит желаемая нота, они могут чувствовать друг друга словами, что шепчут бесконечно глаза. Кажется, заглянув всего раз в глаза своей любви и уже не оторвешься. А в их случае, если они не могли слышать, они всё ещё могут видеть, доверяя глазами всё то, что не даётся словами прикосновений. Если платоническая любовь существует, то это она. Они не нужны были друг другу в интимном плане, даже поцелуи не столь важны или объятия. Их любовь красовалось во времени, в словах, в глазах. Она красовалась в диалогах на их месте, в разрисованных руках фломастерами, в подаренных ромашках или первом снеге. И это что-то иное. Возможно, временами болезненное, но просто другое. И это по-своему любимо.       Конечно, им много ещё придётся научиться. Научиться слышать друг друга, понимать и приходить, быть открытым и не молчать, когда требуется столько слов. Уметь правда входить в положение другого, вставая в решение подходящие обоим. Но пока что... Пока что это лишь первый шаг на встречу к новому. Правда, в этой истории, она интересует лишь одного. Того, кто ищет решение, пытаясь найти итог, чтобы Лампочка в комнате никогда не перегорела. А Лампочке, не оставаясь в решениях, приходиться плыть по течению соглашаясь, боясь потерять то, что дорого.       И когда-то, у этого, произойдёт взрыв. Произойдёт момент где нужно понимать сразу, слыша один одного. Знать границы, чувствуя грань. Но пока играют ноты счастья, а монета лежит хорошей стороной вверх — ничего неважно. Вот только, до взрыва осталось немного.       В любом случае в восходящей истории зашагал декабрь, танцующий вальс под снегопады и счастье, между строк. Декабрь вышел очень снежный и холодный в самом того деле. Окна замерзали, покрываясь сильным льдом и рисунками мороза, что оказывается опытный художник, имеющий стаж в целую свою вечность. Дорога стала скользкой после наконец прекращающихся, осенних дождей, угрожающие теперь синяком где-нибудь на задней части бедра если не словишь равновесие в нужный момент. Вокруг, в любой окрестности, лепили снеговиков делая каждый уникальный или смешной по-своему. Даже сами Джисон и Минхо решили как-то слепить такого назвав его «Чанбин», не забыв долепить одну особенность между ног меленького размера. Если говорить о самых опасных преступниках Южной Кореи, то эти двое не боясь осуждение бабушек слепили снеговика с членом. Да, а почему нет? Смеха тогда было хоть отсыпай другим, стоящие с недовольными лицами из-за столь радующего общество снеговика. А особенно взрослым людям с детьми, желающие сфотографировать своё чадо около снежного, не видя перед этим маленький сюрприз. Но хотя вообще всё равно. Этим двум незнакомцам было спокойно. Было весело. Картина их горизонта явно поменялась, запасаясь другими цветами.       Этот месяц стал каким-то праздничным. Как только звучала на улицах зима, так люди доставая коробку привычек вывешивали гирлянды по всюду, добавляя игрушками приближающегося нового года. Вообще с такой атмосферой зажившая у каждого угла, декабрь был вынужден пролететь мигом. Все контрольные работы в школе, звучащие как обычно в конце семестра были сданы, закрывая каждый долг у кого он зародился в период осени. И так в календаре зазвучало кому-то долгожданное, а кому-то не имеющее цену рождество.       Джисон от нового года знал лишь слово что это «праздник», в котором близкие дарят друг другу подарки, проводят вместе время, поздравляя с наступлением следующего года. Но в его семье никто никогда не дарил, в общем не радовался изменённой цифре в календаре. Возможно дело в деньгах, может не хотят, а может всего на всего они приучены к такой системе. Кто знает. Между предложениями этого текста появлялись уже, конечно, рассуждения и суть, что подросток не знает, что такое подарки и какого их дарить. Хотя какого это получать уже он точно знает благодаря Лии Минхо. Хо подарил ему целое счастье, а если быть более точнее в подарках, то ромашки, что к сожалению времени, уже завяли. А также подвеску в виде лампочки, весящая теперь всё время на шеи Джи. Для него стал это ещё один талисман, кроме как брелока с миньонами, танцующий всегда на портфеле. Это однозначно были любимые две вещи.       Но сейчас предстоял праздник. И блондин был уверен на триста семнадцать миллионов процентов, что его любимый кошачий ему подарит что-то без вариантов. Это же Минхо. Поэтому обойти стороной и оставить в ответ свою Кисточку без подарка Джисон не мог. Денег, конечно, не находилось, поэтому вынужден был он выдумать вещи возможные для его бюджета. И тут, если честно, ходить далеко не приходилось, ведь единственно что всплывало среди звёзд в голове, так это созданное что-то своими руками, а самое простое, но не менее значимое — открытка. Возможно, как обычно думается: открытка — это бред или что-то столь ненужное, бесполезное, не имеющая абсолютно ценность. Но, заглядывая в глубину, в этом намного больше, буквально записанных чувств, нежели в любой другой вещи, особенно когда ты пишешь туда все свои мысли о человеке, радуя его самыми настоящими и столь неповторимыми эмоциями. Мы делаем что-то для людей в первую очередь ради ощущений. И когда ты даришь предмет где внутри сам ящик согревающих эмоций, то это становиться намного ценнее чем взять и купить что-то дорогое. В подарках цена далеко не в деньгах, а в чувствах, которые в них. Поэтому открытка — это правда невероятная ценность, а особенно не сложная и дающая возможность сказать всё то, что не получается в лицо. И Джисон написал.       Подарить подарки им пришлось чуть раньше нового года, ведь на сам праздник Лии вынужден был уехать в Сеул к маме и бабушке. Он не мог оставить их, изменяя традиции празднование нового года в круге родных. Минхо с мамой всегда возвращались в родной город, чтобы отпраздновать с семьёй. Даже если это всего один человек – Виён. Это было важно. И по правде говоря, желанно. Но обменятся подарками со своей Лампочкой и любимым, близким незнакомцем никто не отменял. Поэтому подростки договорились встретится за два дня до нового года (или если по-другому, то в день отъезда Минхо) на всё любимом, родном месте: в столовой заброшенного детсада. Это точно стало их место.       День тогда стоял прям снежный-снежный. Сама метель решила опуститься в этот час, окутывая всё в белую простыню, будто накрывая уже на стол, взяв на себя роль хозяйки. Все семьи дома готовились к предстоящему на пороге году, наготавливая как можно больше ттоккука, кимчи с огурцами или морепродуктами, соба с индейкой и прочие блюда, ставшие традицией в эти дни. На улице никого не было из-за сильного заметания снега, одни лишь двое подростков пробирались сквозь него, шагая на место договорённости. Кажется, они не отменят встречу даже если случиться зомби апокалипсис. В руках, а может и не совсем в них, у обоих застыли подарки, что скоро поменяются местами, оставшись улыбкой на лице. Всё было чудесно.       Джисон пришёл первым, усаживаясь на привычном столике где они когда-то встретились и разрисовали друг другу руки. Вроде это было так недавно, но и так давно. Произошло столько всего с того момента, несколько раз меняя обороты. И это необычно понимать. Необычно знать сколько этот столик знает их воспоминаний и, между строк, разделяет их. Как рисовали на ладошках, смеялись, молчали или говорили обо всём. Столько всего записалось на кассетах, прячась в коробке на этом столе, что не может быть не ценным. Вообще, к слову, останавливаясь на воспоминаниях с рисунками на коже, стоило бы подвести что это не единственный раз как они разрисовывали руки. Это стало ритуалом. Даже причина не нужна, чтобы превратить кисти один одного в целое искусство, должное определённо красоваться в галереях, будь бы то не руки, хотя... В воспоминания также ударялось его день рождение и ромашки того дня. Ох как же ему не хотелось с ними прощаться, когда они завяли. Джи сделал миллион фотографий, видео, сохранил во все возможные приложения и хранилище, лишь бы запечатлеть их где-то навечно, жаль, что только не в реальности. Это были его первые и навеки самые любимые ромашки, которые теперь он вообще не отпустит из мыслей. Лучше не будет. А если и будет, то Джисон всё равно скажет, что те лучше, не давая встать другим на место «самые прекрасные». Ну только если ромашкой не окажется сам Лии Минхо. Тогда Хан, возможно, подумает о соперничестве этих двоих. Лишь подумает.       Так Джисон уж совсем падал в объятия кассет разных воспоминаний, но всё же не размышляя долго, на горизонте заброшенного коридора появился Минхо, быстро шагающий к однокласснику. Это выбило полностью из головы, прося забыть обо всём.       — Ты чего опаздываешь? – спросил Джисон с издёвкой, скидывая с себя капюшон всё той же куртки, в которой он проходил всю осень.       — И тебе привет. Я котов забыл покормить, а потом надо было по убирать лоток, а потом блин я рассыпал всё из-за них и убирал. Дурни под ногами путались. У меня тут какой-то непредвиденный конец света случился. Эти проказники отказывались меня отпускать. – отвечал Лии, присаживаясь рядом за стол, не забывая пошуршать курточками. Они так громко и забавно гремели, словно шарики щупаешь. Особенно так было у русого, что замотался в самую теплую что у него была, добавив ярко-красным шарфом и такой же шапкой. Если это ему не связала Виён, то это целая измена.       — Ревнуют ко мне.       — Ох уж эти собственники. – русый закатил глаза. — Альфачи.       — Хозяина прям копируют. – посмеялся блондин, зная, что тот сейчас недовольно фыркнет и как-то обязательно пошутит обидно в его сторону. Но кроме фырканья ничего не последовало, разве что настраивающаяся пауза.       — Короче на. Я не придумал как эффектно тебе вручить подарок, поэтому через короче. – Минхо достал из кармана небольшой, закрученный свёрток бумаги, закреплённый красной лентой в виде бантика. Маленький огрызок, что по правде говоря ровностью так и не пах. Но приняв Хан аккуратно развернул то, видя маленькую записку от куда выпала ещё одна, не имея ничего более. Абсолютно чистая. Развернув вторую, выпала третья. И так ещё раза четыре пока он наконец-то не добрался до главной, где уже был какой-то всё-таки текст. Казалось, он его так и не дождётся, а это разворачивание бумаги будет вечное. Минхо явно нечего было делать, кроме как закручивать это, словно он наркоман, крутящий сигарету в самый скучный день. Но добравшись до содержимого, Джи прочитал его в слух, делая акцент Хо, чтобы постебать.       — «Дорогой, Сонни-лохонни, с новым годом. А вообще, ты знаешь почему хомяки едят своих детей? Твой Минхо.» – прочитала белая макушка, аж скривившись. — Минхо, что это, блять…       — Твой подарок. – отвечал тот умирая со смеху.       — Да ты хотя бы шутку дописал бы.       — Мне места не хватило.       — Ага. Это всего-то отговорки! – скрещивая руки на груди, в шутку обижался блондин. — Так почему, блин? Почему хомяки едят своих детей?       — Потому что любовь лежит через желудок.       Джисон был готов убить того, честное слово. Его лицо ни на грамм не стало легче и всё было такое же недовольное, кричащее о ещё секунде и на его висках выскочат вены, пока на руках хрустят пальцы. Тем временем как Минхо в эти скользящие секунды, разрывало со смеху по полной программе.       — Ну чего ты. Смешно же.       — Нет.       — Ты не понимаешь юмор.       — Это ты не умеешь шутить.       — Ах я не умею шутить? – Минхо закатил глаза, обиженно отворачиваясь от Джисона, сдерживающий смех. — Я тебя больше не знаю!       — Да? Ну пока. – отвечая, Джисон начал вставать.       — Э-эй, а ну стоп. Кто давал команду встать. Сидеть пёс!       — Тебе когда-нибудь ломали руку?       — Понял. Молчу. Спокойно.       И оба затихли, чувствуя, как смех завалился к горлу, громко вырываясь наружу. А ведь где-то там за разбитым стеклом с разрезающимися осколками, танцевала метель, будя пятками пыль.       — Ладно. Держи. – всё смеялся Хо, снимая свой портфель со спины и доставая от туда пакет, что после был отдан белой макушке, всё не добреющая в лице.       — Мне уже страшно открывать.       — Давай-давай. Открывай.       И принимая пакет, осматривая его со всех сторон, надеясь хотя бы на то что там не бомба, Джисон заглянул туда, начиная расплываться в счастливой улыбке удивлённых глаз. В пакете лежал белый шоколад с орешками, две плитки, а дальше там зарылся и чёрный свитер, обозначающий столько всего, а особенно самую настоящую любовь. Захотелось, честно, взять и расцеловать Минхо, здесь и сейчас, с головы до ног. И просто молча съесть. Без слов.       — Кисточка, ну нет… Я сейчас буду плакать.       — В смысле плакать, куда плакать. Кто разрешал?       — Да ну ты блин… – не зная, что и сказать, Хан достал полностью свитер, чтобы разглядеть его. Это был обычный свитер, связанный из плотной, достаточно большой пряжи. А также, что благодаря акценту бросилось в глаза, на груди с левой стороны были три небольших звёздочки белых цветов, немного не вписывающиеся в общий вид свитера. Но смотрелось однозначно красиво.       — Эти звёздочки я сам сделал. Может немного криво вышло, но я старался. Всё ради своего любителя звёзд.       — Знаешь… Хочется тебя послать.       — Эй! Я для кого старался. Это твоя такая благодарность? – Хо фыркнул как-то сильно по котячьему, заставляя Джисона рассмеяться.       — Не знаю, что тебе сказать… Не знаю, как ты вообще додумался звёздочки сделать, но это… Это выглядит как мечта... Серьёзно. Ещё и белый шоколад с орешками. Точно сейчас плакать буду. Спасибо…       — Не за что! Рад что тебе нравится. – делая голос выше, сладко говорил Хо, коверкая каждое слово в шутку. — Всё как ты любишь, Сонни!       — Всё как я люблю, Минхонни. – ответил с такой же интонацией Хан, застревая в моменте смеха вместе с Минхо, развернувшись от блондина, вытягивал руки вверх чтобы вытянуть спину.       Тепло побежало вместо крови по венам, хлестая отказанным желанием снять куртку. Почему-то в заброшенное здание так ещё и не провели отопление, да и окна пропускали весь холод с улицы, что погрузился здесь из-за всего разбитого. Хотя хватило бы и теплоты с хлыстающейся улыбки Хан Джисона, чтобы полностью до гола раздеться, окунувшись в жару, спрашивая у себя «разве сейчас зима?». Как же она, улыбка белой макушки, согревала до костяшек, заставляя становится ещё одним любителем звёзд. Звёзды ведь, как бы не выглядели, не холодные, напротив они согревают нас с далека, не прикасаясь.       — У меня для тебя тоже есть подарок. – улыбнулся Джисон, складывая подаренное ему в пакет, добираясь руками к своему портфелю, с всё тем же любимым брелоком с миньонами. И немного побегав ладошками по внутренностям, аккуратно доставая, парень протянул тому маленький пакет. — Впервые дарю кому-то вообще что-либо. Это так странно… Но… Да? С новым годом, Минхо. Моя Кисточка.       — Ну всё, теперь я буду плакать.       Принимая подарок и распаковывая, в его лапках оказалась сияющая открытка с несколькими страницами, расклеенная какими-то наклейками, фотографиями, штучками и просто текстом, так и просящий глаз прочесть его. Наверное, чтобы описать каждую деталь этого искусства понадобиться целая морская вечность, а то и бесконечность, расхаживая по каждому метру глубины. Но самое ценное было внутри, где застыл не маленький текст, предстоящий прочесть. И когда Хо уже вдохнул, набирая по больше воздуха чтобы начать читать в слух, Джи его остановил.       — Не-не-не-не… Прочти, когда будешь сегодня в поезде ехать в Сеул.       — Почему? Стесняешься?       — Конечно. Ты бы знал, что я там написал. Прочитай, когда у тебя не будет возможности ко мне в момент прибежать. Я тебя сердечно прошу. И почечною прошу. Прошу атомно и…       — Буду не ладно. – посмеялся русый, сделав предложение наоборот, вспоминая их давнюю шутку о строении предложений задом на перёд. — Прочту в поезде так уж и быть. Но если ты услышишь, что какой-то чел выпрыгнул из поезда пока он ехал, запомни это был я.       — А если ты услышишь, что какой-то чел вдруг добежал за час до Африки, то помни что это был я.       — Вот так значит? Что ты там написал такого?       — Узнаешь.       — Блин, у меня тут поезд уже через двадцать минут. Я, наверное, пойду.       — Минхо, он у тебя в восемь часов вечера.       — Да от куда ты знаешь?       На что, не ответив, Джисон пафосно закатил глаза вместе с Минхо, что не отставал. Два закатывальщика глаз, честное слово. Нашли друг друга.       — С новым годом вас, Хан Джисон.       — И вас, Лии Минхо. – отвечал блондин, мягко улыбаясь. — Спасибо за подарок.       — И тебе спасибо, Сонни. Не думал, что ты вообще что-то подаришь.       — Как грубо, эй!       — Я любя. – громко смелся русый. На что второй не сдержавшись начал тоже, щуря глаза, скользящие по оконному выходу, где метель забирала абсолютно всё в белое. Словно за окном белая простыня повисла или километр снега в высоту, говоря, что теперь они здесь останутся навсегда. Хотя, когда комнату заполнял и беглый смех, то остаться здесь было бы счастьем. Как же порой снег приносит такую чудную сказку полную смеха, полную счастья и того самого понятия дома. И что может быть лучше, когда всё заполнилось любимым холодом во вне и теплом где-то внутри? Кажется, ничего. И пускай ничего не будет лучше.       Так в этот зимний день, за два дня до нового года, двое подростков просидели в компании один одного весь возможный час, пока время не подкралось к восьми, где Минхо уже стоило отправляться на поезд, в его дальний путь. Но так, упуская время, они хорошо провели день, не смотря на кричащий на улице снег, взявший себе звание неугомонный. Это не помешало. Да и в общем, когда им что-то мешало вообще? Никакая погода им не мешает. Не помешает даже пойти в какой-то магазин, купив на последние деньги шоколадный торт, забив на то что у них даже нечем его есть. Иногда торт можно поесть и руками, когда вы двое странных подростков, сидящие в заброшенной столовой детского сада в самый холодный день. И если отмечать новый год, то только так и только в такой компании. Так как ещё параллельно на телефоне они включили какой-то новогодний фильм, что был первый в подборке «что посмотреть в новогоднюю ночь? Топ 10 фильмов». Самое забавное что им пришлось смотреть на двух телефонах, и то, так и не досмотрели, ведь оба быстро разрядились из-за застывшего холода повсюду. Но они точно просмеялись весь фильм, замечая каждую тупость этого искусства. Поэтому время явно было потеряно не зря. Да и в любом случае, как оно может быть потерянным, когда компания друг друга уже заставляет стать самым важным аспектом встречи. А какая встреча уже и неважно. Хотя всё же главное, чтобы не ссора. Или их маленькие, помотанные во всех язвинах сердца, не выдержат. Ну уж точно.       Но всё же, не смотря на всё замеченное счастье, прогулка вместе с выделенным временем подкралась к концу, где стоя у нужного вагона со знанием что до отправки оставалось минут пятнадцать, эти двое не отводя взгляды смотрели друг в друга, стоя, кажется, пол метра от один одного. Обычно в такие моменты люди обнимаются, но не они. Никакие слова не скользили, лишь легкая улыбка, глаза и брови, что-то пытающиеся сказать. Наверное, их диалог звучал примерно так, что Минхо просился уйти, ведь вдруг пропустит отправление, а Джисон же отрицательно мотал головой, будто прося подождать, не забывая прикусывать стенки щёк чтобы не потеряться в смехе. А дальше они снова стояли молча, греясь в объятиях глаз. Но они не прикасались. Хотя, думается, а может сломить это понятие? Ведь они обнимаются, далеко не физически, но их глаза… Их взгляды, направленные в один одного, находящие там дом — не были самозванцами. Это и были объятия. Их объятия.       Но всё же распрощавшись глазами, моментами грустными нотами, а где-то счастливыми, они разбежались. Лии уместился на своём месте в вагоне, что выпало на счастье у окна, а Хан же остался на улице, ожидая пока поезд покинет горизонт, что тот проведёт с улыбкой. Хотя друг друга они всё не отпускали. Минхо положив руку на стекло около его места, стучал Джисону, что, видя это в ответ тянул ладошку, прикасаясь. Кажется, это было тоже по их. Их судьба держать между собой стекло расстояния, треснувшее лишь раз, когда желание коснутся не через стекло будет преобладать. Правда вот судьбу ведут далеко не божества или кто-то иной, а они сами.       Поезд тронулся. Уехал, решаясь попросить распрощаться полностью следующим действием, как только он покинул вокзал. А после и вовсе вынуждал и сесть, утопая в тугих креслах, что были не особо удобные. Так в голову сидячего положения, максимально моментально, взбрела открытка, подаренная незнакомцем, что так и просил открыть её, когда выбежать из поезда будет невозможно. И как только подаренное, само собой незамедлительно, оказалось у пальцев, глаза, читая, быстро начали бегать, замедляясь с каждым словом пропитанные неописуемым, а может просто любовью:       «Привет, ха-ха… В первые такое пишу, но… С новым годом, моя Кисточка! Пускай наступающий, следующий год будет самым звёздным в твоей жизни. И котячьим! Думаю, мне тут стоит в первую очередь желать здоровье не тебе, а твоим котам. Поэтому пускай их здоровье будет крепче обсидиана. И твоё желательно тоже. И пускай ваш четверых год будет интересным. Таким словно снова пересматриваешь аниме «Код Гиас». Нет, я не желаю, чтобы Корея стала как Япония Одиннадцатой, а ты был Лелушом что начал бы пиздеть всех британцев, но… Пускай оно будет настолько же интересным. И всё. Что тут ещё добавлять. Вообще писать… Ну ладно. Делая одолжение. Вот. Знаешь короче, я так хочу поблагодарить тебя за некоторое. Ты столько всего хорошего делаешь для меня. Вообще столько всего делаешь. Ты Кисточка что раскрашивает всю мою жизнь в яркие цвета или в цветы, в какие-то синие. Всё не понимаю, что это за цветы, но они прям твои. Но это… Неважно. Спасибо тебе просто. Спасибо что я могу проводить с тобой столько времени. Ты первый кто стал со мной вообще общаться. Многие отказывались из-за общественного мнения. Ну знаешь, придерживались мнения что, если дотронуться до мусора и начнут вонять. А мусором все прозвали меня, ха-ха… И кажется, что это единственная правда, что существует. Так я думал по крайней мере. Ты первый кто увидел что-то другое. Увидел меня как интересного парня, у которого крашенные белые волосы, говоря, что это правда классно, не назвав это сеном. У которого крутые желтые кеды, как ты говоришь, соответствующие брелоку с миньонами на портфеле. Это мелочи, но почему-то они так важны мне. В этих же мелочах ты увидел что-то хорошее, когда все видели что-то ужасное. Ты тот, кто не отвернулся от меня как я бы не отталкивал. Ты невероятный, Минхо. Спасибо тебе за это. И я люблю тебя. Я конечно не знаю всё ещё кто мы один одному, но и не хочу думать. Давай и вправду будем незнакомцами знающие о друг друге всё. С какой-то стороны это звучит так странно и печально. Но что у нас не странно? Так легче… Пожалуй, теперь я просто не думаю. Я просто люблю тебя, Кисточка. А ещё знаешь. Может я никогда не говорил, но спасибо, что оказался тогда в тот день рядом. В первое сентября. Если бы не ты, Минхо, я бы убил себя ещё множество раз. Закончил бы историю здесь, которая так и не успела начаться. Но благодаря тебе она началась и… И я встретил тебя. Спасибо. Спасибо тебе за всё это. Я люблю тебя. Кажется, безумно люблю. Давай любить друг друга вечно, мой незнакомец. И ещё раз тебя с новым годом, который, надеюсь, мы проведём и дальше вместе. Твоя Лампочка и твой незнакомец. <3»       Наверное, Минхо не часто плачет, а тем более в общественных местах, но, здесь и сейчас можно было, а то и нужно. Если бы счастье имело вкус, цвет, музыку или другие описание, Хо всё бы опроверг, ткнув пальцем на Хан Джисона, сказав, что эта белая макушка и есть самое настоящее счастье. Кажется, всё внутреннее никак не передать словами, не передать любым текстом или словосочетанием даже умелому писателю. Это что-то за гранью понимания людей этого мира, а может и остальных вселенных. Хотелось и вправду остановить поезд и помчаться, сверкая пятками к его Лампочке, что наверняка сейчас горит ярче чем любая существующая звезда. Хо не нужно никакое солнце, никто не нужен в общем, кроме освещающей его Лампочки, даже когда темно так в жизни. Единственный кто был нужен Лии Минхо так это Хан Джисон. А Хан Джисону единственный кто был нужен — Лии Минхо. Может они не друзья, всё-таки не пара и не знакомые, но есть понятие всё же лучше. По крайней мере в этой истории. Они незнакомцы, нуждающиеся в друг друге. И это далеко не в терзающем лезвием смысле, это совсем не плохие ноты, стоящие в неправильном месте. Это любовь. Самая настоящая первая любовь.       Так закончился тот день. Лии уехал в Сеул, добираясь ближе к ночи туда, где ожидала его Виён, радуясь так, будто не видела внука неделю назад. А Хан же пошёл домой, где без происшествий закончился день. Родители его не трогали, Джуён не доставал вопросами и всё было спокойно.       И так прошли два дня, а за ним и наставший новый год. Всё было хорошо. Даже слишком. Снег в этом году не переставал красоваться на улицах, заваливая каждую поверхность, желая обрести на себя всё внимание этой зимы. В календаре показался уже и январь, говоря в уголочке головы что как-то слишком быстро пролетел декабрь, не давая успеть насладиться им. Наверное, школьные дни, наполненные одними контрольными и вправду ускорили время, ведь когда что-то сдаёшь время тянется, но и ускоряется одновременно. Плюс и так без того быстро бегущего времени, дополняли и зимние каникулы, присваивающие кнопку ускорения. Думается, в какой это книге прописано что каникулы идут медленно, когда в твоей компании не ты один? Да и даже если один? Поэтому, вот, просыпаясь какой день, первая мысль с утра стучала о том, что уже январь 2024 года. Время и вправду быстро летит. Словно поезд. Если бы у жизни было бы название, то однозначно оно звучало как летающий поезд, ускоряющийся с каждым годом, намного быстрее пролетая ещё один за ним километр опыта, где присоединился бы новый вагон.       Этот год стартовал не то чтобы хорошо, а отлично. Например, маму Минхо наконец выписали из больницы и теперь Лии не нужно сдруживаться раз за разом с поездом, чтобы добраться до Сеула, а после и обратно. Вообще, о незабываемом к слову, выход из больницы и был той хорошей новостью, которую хотела Виён сообщить в день, когда Минхо поссорился с Джисоном. Хотела сообщить что через пару недель если все показатели будут в норме, то её выпишут, и она может возвращаться домой. Так это и случилось. Поэтому уже в начале января миссис Лии была дома. И прогулки что сузились из-за постоянных поездок в Сеул вернули свои старые, добрые, но всё ещё зимние обороты. Обозначение зимних также имелось ввиду что у Джи всё ещё не было тёплой курточки, и он много болел, а в таких случаях встречи всегда приходилось отменять. Но тем не менее встреч стало правда больше. Или если заходить в самую глубь, что же улучшилось, то Хо стал более радостнее. Причина его беспокойства наконец утопала в далёкую долину убийств, где проблему с легкостью разрубили на части, и Минхо правда стал более спокойнее. Теперь, когда и даже не получалось видеться, он всегда отвечал на сообщения. Может и не сразу, ведь был занят. Но отвечал. Они кажется снова сблизились после того как сильно оттолкнули один одного, разворачиваясь и уходя. Хотя, по правде говоря, причина того была на стол, слишком уж очевидна.       После всего случившегося стоит всегда это обсудить. Выяснить кто где был не прав, чётко зная, что каждый всегда в чём-то виноват, попросить прощение если ситуация того просит и найти как это можно исправить, сделав так чтобы оно не повторилось. Сделать анализ и выводы, с которых вы оба сможете вынести для себя суть. Проблема не решиться сама по себе. И эти двое наконец начали к этому пониманию стремится, стараясь решать все их недопонимания, что за гостили у них чаще. В любом общении, как не пытайся выдвинуть главным словом «идеально», завяжутся в плотный узел и какие-то ссоры. И это точно есть везде. Даже у этих двоих, как бы они не были похожи, не говорили, как любят друг друга, как бы не прошли сквозь вспышки — ссоры присутствовали. Они часто могли друг друга не понять, пошутить неправильно, забиться, наговаривая лишнего или напротив не договаривая, солгать или отказаться от чего-то. Могли повторить то, что до уже решено. Сказать по-честному, чтобы и приблизиться к идеалу им нужно работать ещё долго, принимая что это не легко. Но они наверняка молодцы. Правило о молчании правда приняло отчёт о стирание с их истории, правда опуская назад записи о време́нном вопросе. Но это ведь неважно, да? Сейчас же хорошо, ведь, когда они и заходили к таким личностным темам то оставались на месте, не убегая, а приближаясь к чему-то внутреннему. И с этим стало лучше. Не только в плане того что у них решалась порой неприятная вещь на душе. Делиться с кем-то болью всегда лучше, нежели проживать её одному. Как не казалось иначе, это лишь ящик недоверия внутри, который говорит, что ты и сам справишься. Почему-то людям всегда хочется побыть «слабыми», не думая о том, что им нужно быть кем-то. Хотя, стоит признать, сказать кому-то о своих чувствах это далеко не слабость, а напротив сила. Молчать могут все, а сказать — практически никто.       Но, а так, в общем, шагающие январские дни заполнились самыми чудными воспоминаниями, среди которых у Джисона с Минхо появились новые, пополняющие коллекцию, общие шутки, ставшие на первый план, отодвинув старые.       Как-то единственным разом в рассказе о ситуации, Джисон неосознанно упомянул «некий», ещё не зная, что после этого слово «некий» стало вечно странствующей шуткой. Вообще история запомнилась тем, что белая макушка в кое каком веке решила накрасить себе ногти, увидев лак в магазине по скидке. Но в прочем ничего такого если бы не какой-то дедушка, придравшийся к нему на пешеходном переходе, когда стояли под светофором, ожидая зелёный свет. Ему не понравились ногти. Ведь как это? Крашенные ногти у парня? Какой кошмар! И пока в ушах не прозвенит подтверждение что этот парнишка гей, не отстал бы. Правда, смешное во всём этом стало то, что Джи шёл тогда на встречу к Хо и первое что он тому сказал было не привет, а буквально жалобы на этого мужчину:       — Ты понимаешь? Встретил я значит ну… Некого дедушку.       Если вы слышали, как кто-то очень громко смеялся, то это был Минхо, что совсем не удержался от услышанного «некого дедушки». А ведь Джисон же просто не хотел обзывать старика, ведь что с него взять на старости лет. Да и обычно старики такие милые, что обзывать совсем уж не хочется, хоть и придираются они иногда ко всему существующему. Но с тех шагающих пор слово «некий» дописывалось ко всему, печатая каждый диалог примерно так:       — Эй, как там у некой Лампочки дела?       — А у некой Кисточки?       — А у некой Кисточки отлично. Сегодня смотрел некое аниме, хотел тебе рассказать…       И так постоянно. Джисон, конечно, поначалу злился, но понимая, что теперь это часть их рутины, то тоже стал смеяться с каждого некого диалога, находя в этом шутку. А когда вспомнилось и старое, такое элитное и по-своему смешное из-за истории, то их разрывало по полному, не оставляя и кусочка не дрожащего со смеху места. К примеру, в это вписалась «некая большая пчела», что теперь являлась слишком убийственным дуэтом слов. И честно хуже такого оскорбления, наверное, уже придумать никак. Если послышится такое в чей-то адрес, то это буквально предвещание о всех бедах в твоей жизни. Даже «тупой» или «лох» перестанут звучать на фоне этой связки слов максимально обидно, что, вообще-то и так до не могли сравнятся с матами по обиде. Думается услышать такое намного обиднее будет чем «еблан» или ещё подобнее. Но «некая большая пчела» однозначно переигрывает всё, уничтожая.       Всё становилось ещё лучше и лучше. Но ведь же после каждого затишья следует малыми шагами буря, что снесёт на своём не малом пути всё, оставив лишь воспоминания. И здесь было не исключение. Ведь одним январским днём, когда горизонт стал явью, всё разрушилось в брызгах воды, а за ним и крови. Но не то, что бы это было нерешаемо. Просто иногда люди не хотят слышать решение, не хотят видеть выход, губя так ситуацию ещё сильнее, скидывая вину на обстоятельства. Мы привыкли так делать, сбрасывать вину на кого угодно лишь бы забыть, что виноваты мы сами.       Но к строкам, перед этим звучащим января днём, за неделю снега навалило прям конкретно, вынуждая даже отменять встречи, ведь Джисон совсем уже не выйдет после очередной простуды, ставшая застрявшей кассетой. Но что поделать. Сколько бы он не настаивал на покупке тёплой курточки, единственное что он мог в ответ услышать так это «у нас нет денег». И на этом любые диалоги заканчивались, приобретая оттенок закрытости. Правда тогда в этом поводе пришлось уже смириться, а именно что Джи будет вечно болеющим ребёнком, бегающий всё равно куда-то гулять. По правде говоря, почему нет. Меари, мама Джи, в какой-то момент и вправду смирилась, сплюнув на всё. Что-то материнское в ней явно просыпалось, каждый раз как она видела буквально сияющего своего ребёнка. Поэтому не желая вмешиваться, думая, что может девчонка у того появилась, отпускала и не ругала, когда Джи в очередной раз заболел. И это правда стало плюсом. Криков и ругани стало меньше. Точнее так-то только в сторону Джисона. А вот что насчёт Джуёна, так оставалось желать лучшего, надеясь хоть на какую-то пощаду. Кён вместе с Меари так и переключились будто на него, не оставляя никакого живого места. Но в прочем какая разница? Главное, что у Джи стало всё правда лучше. Одноклассники в колонии, родители пока не трогают, а рядом с ним его любимая Кисточка.       Но всё же, возвращаясь ко дню январского часа, возвращаясь к предстоящей их встречи, именно в этот день снег остановился, наконец закрывая кран, что будто прорвало на несколько дней подряд. И как только он прекратился, а в возможностях стукнула встреча, так те немедля уже бежали увидеться, захватив всё самое теплое что у них есть (друг друга).       Сейчас они так и напоминали со стороны, да и с близи, по правде говоря, самую настоящую банальную, влюблённую парочку, не готовая и дня прожить без один одного. Они сливались в одно, чувствуя словно их любовь как лекарство решает каждую проблему, залечивая любые шрамы. И какая же влюблённость вещь странная. Одно её чувство и мир приобретает иные повороты, некий смысл и просто жизнь. Словно ты наконец научился дышать и вся твоя грудь полна кислорода, что прежде никак не доставлялся. Оказывается, единственное что было нужно — это лишь любовь двух незнакомцев, запутавшиеся в решениях кто они, но заключившие что лучше не думать. Зачем размышлять, забивая голову бредом, когда всё так идеально?       Договорились встретиться они у их родного, забытого на веки, детсада. Но итоговым всё-таки результатом стало что туда они не пошли по причине навалившегося снега, решивший забронировать место у входа. Его так навалило там много, что легче было просто отказаться от такой идеи и пойти где-то отмерзать зад в другом месте. Поэтому в конце концов они остановились на какой-то лавочке, погружаясь в разговоры о недавно случившемся. А у Лии Минхо случилось правда кое-что.       — У меня всё как обычно некие коты перед выходом творят какой-то бред. Взяли уронили мне телевизор.       — Ты прикалываешься? – расхохотался блондин, ставя колени на лавочку перед собой и обнимая их, ёрзая об курточку.       — Я тебе серьёзно. Я уже обуваюсь, кричу маме что ушёл и слышу грохот такой, и мяуканье котов. Забегаю в зал и вижу, блять, разбитый на полу телевизор. Я, блять, не понимаю, как они его свалили. Это было теоретически невозможно. Они физику изучили что ли? Тип как без силы снять телевизор со стенки? Или как потрепать нервы Минхо? – истерически смеясь рассказывал русый. Что с этим делать он правда не знал.       — А я тебе говорил ревнуют ко мне. Уже даже некие телевизоры сваливают, чтобы ты со мной не общался.       — Нет, я конечно понимаю, они с характером. Но чтобы настолько…       — Женщины они такие.       — Говоришь, как педик. – со стёбом посмеялся Лии, закидывая ногу на ногу.       — Правда, что ли? Действительно? Вообще ты, кстати, тоже педик.       — Как оскорбительно.       — Я тебе нравлюсь. А я парень. – смеялся Джисон, чувствуя выигрыш, словно они соревнуются. — Значит ты тоже педик, пчела ты огромная. Не-ка-я!       Минхо, в шутку не одобряя таких оскорблений, показывая обиду, молча поднялся с места, делая вид что уходит быстрым шагом. На что Хан, занятно так удивившись, погнался за тем, не переставая смеяться.       — Ну Минхо!       — Я с тобой не разговариваю!       И тут, наверное, удивилось само небо от действий что провернул блондин, не знающий, как остановить незнакомца. Он схватил того за руку, останавливая и разворачивая к себе. Но даже когда осознание забилось пеленой в глаза и в понимание что сделал, Джи не отпустил, заставляя этим Хо чуть ли не инфаркт словить.       Они общаются практически полгода и единственное прикосновение которое у них скользнуло, так это когда в первую встречу сентября Минхо схватил Джисона за руку. И это был исключительный раз, когда они соприкасались телесно. С того момента прошло очень много, прошагав разные тропы и места, приобретая историю, что никак не сопровождалась физическими страстями. Русый знал, что тот боится. Знал причину и всю закравшуюся боль. Они это обсудили. И Минхо молча ждал того самого пика доверия, когда он сможет его обнять, когда Джисон разрешит и попросит. А тут неожиданно звёздам, инициатива пошла от самого Хана. Если Лии не спит, то как это вообще возможно? Или это запоздалый подарок вселенной на новый год?       — Нихуя себе… – смотря на сцепленные пальцы, окунулся в удивление Хо. Такого он явно не ожидал, а тем более что тот, не отпуская, пристально смотрел в его шоколадные глаза. — А что за праздник?       — Сейчас отпущу. – закатывая глаза и начиная вырывать руку, ответил подросток. Но не успев вынырнуть из ладошки незнакомца, его накрыла и вторая рука. А русая макушка и вовсе повернулась, посмотрев в испуганные, но одновременно довольные, сверкающие звёздами глаза. Джи явно было страшно, но он не хотел отпускать.       — Нет-нет-нет! Не отпускай. Вообще больше никогда не отпускай… Пожалуйста…       В ответ же Джисон промолчал, не желая ничего говорить. Правда, причина больше скрывалась в том, что ещё одно слово и он просто убежит, не оставив и следа. Эмоций было настолько много, что тут или кричать, или бежать. Третьего не дано.       — А я могу тебя и обнять? – продолжал Лии. — Или наглею уже? Ну просто раз такой повод без повода…       — Обнимай, пока я не сломал тебе что-нибудь.              И он обнял. Стоя где-то по среди улицы полностью в снегу, он обнимал, ощущая, как и Джисон медленно, не решаясь, но обнял в ответ, прижимаясь сильнее. А ведь в конце концов оно то случилось. Они чувствуют друг друга. По-настоящему чувствуют.       Кажется, больше ничего не существовало. Всё потерялось среди нежности аккуратных прикосновений, боящиеся сделать что-то не так под стучащий шум сердца, пульсирующий у висков ушей, не давая этим и на секунду расслабится, чтобы избежать чувства того, что, ослабив немного хватку всё исчезнет. Казалось, что если они отпустят один одного сейчас, то заживо утонут в снежных воспоминаниях, теряясь во взгляде что так бы и искал дальше своего незнакомца, совсем не моргая. Отпустив, они потеряются, выкалывая глаза намертво. Потеряют путь, что вдруг подсветился светом, указывая на верную дорогу, кричащая так громко о правильном. А ведь незнакомцы лишь обнялись, забирая каждый миг этого момента. Забирая запах один одного, зацепившийся сейчас за нос как никогда прежде. Джисон пах вишнёвыми сигаретами с красным вином и, думается, чем-то ещё… Столь нежным и трепетным, сверкающе особенным и родным. Если бы звёзды имели запах, то звучал бы он именно так. Джи пах сигаретами и звёздами. Пах голубыми или, нет-нет… Белыми. Он пах белыми звёздами вперемешку с всё привычными вишнёвыми сигаретами. Тем временем как Минхо пах котами и апельсинами, что блондин учуял у первого числа сентября. Он пах так сладко что захотелось его здесь и сейчас съесть, забирая под крыло в самую глубь души, где отчаянью и места нет. Или запечатлеть этот момент вечностью, в которую хотелось бы возвращаться днём за днём, ночью за ночью. Возвращаться бесконечностью за бесконечностью. Как же это хорошо наконец почувствовать себя правда рядом. Правда с человеком. А не думать, что вы всё время на расстоянии. Здесь и сейчас они наконец-то рядом. Хоть и всегда были, хоть и всегда могли обняться… Их расстояние явно было не в километрах, а в другом. В чём-то не имеющее единиц измерений, не имеющие слов и сети, в чём-то что преодолеть сложнее чем что виднеется обычно в голове на слово «расстояние». Но это закончилось. Сейчас они рядышком, и они обнимают друг друга впервые за всю их вечность.       — Я тебя так люблю, Сонни. – прошептал тихонько Минхо на ушко обнимающего его в ответ. — Безгранично люблю.       — И я тебя безумно люблю, мой ты любимый незнакомец.       — А ты мой звёздный незнакомец.       — Твой.       — Мой. И только мой… Исключительно навсегда мой. – запуская руку в волосы, русый тихонечко выпрямлял их, пряча в своих пальцах. — Спасибо что мы встретились… Я так счастлив. Наверное, впервые за эту жизнь я правда счастлив. Спасибо тебе за это.       — Минхо… И я… И я счастлив. По-настоящему. Не думал, что это возможно, но с тобой я чувствую, что… Что я могу жить. — Джисон грустно посмеялся, утыкаясь лицом в плечо своего незнакомца, что создал свет в давно полном темноты туннеле, в котором блондин застрял, расхаживая со смертью с одного конца в другой. И как же теперь не хотелось потерять этот внезапный свет, заигравший так неопределённо. Если он заберёт его в свои ладони, то он останется с ним? Навсегда? — Минхо… Пообещай, что обнимешь меня ещё раз вот так. Пожалуйста. Пообещай, что останешься и обнимешь меня ещё не один раз так. Что останешься навсегда. Что будешь со мной.       — Что? Зачем? – пытался отдалиться русый, чтобы утонуть в глазах Джи, но тот уткнулся не отпуская, растирая появившиеся слёзы об курточку того.       — Пообещай. – настаивал блондин, так крепко прижимаясь. Он не хотел, чтобы это когда-то закончилось. Совершенно не хотел.       — Ладно, обещаю. Но в чём дело?       — Минхо…       — Ты весь дрожишь… Что такое?       — Мне кажется, что это станет последним.       И он не ошибся. Ощущение внутри не ошибаются. Это был первый и последний раз как они друг к другу прикасались, чувствуя такое неповторимое тепло. Когда они чувствовали один одного по-настоящему, а не где-то в краешке своих мечтаний перед сном. Кажется, для них любовь — это далеко не прикосновения, не слова, не действия. Это чувства, что видно через взгляд, направленные в души друг друга. Глаза всегда бежали в озера шоколада, ощущая это тепло. Тепло что не способно передать ни одно слово или прикосновение. Это момент, когда смотришь в глубину, чувствуя эту любовь, не роняя и слово, не теряя прикосновение или действие. Момент, когда не просто видишь глаза, а видишь целый мир. Но это последний раз как они видели там яркий свет, залитый любимыми звёздами, что после этого дня погаснут навсегда.       У всего этого момента запечатлелась фотография. Буквально. Именно в тот день, в странное совпадение моментов, но столь кому выгодных, за Джисоном решил проследить Джуён. Его так достало что все удары достаются единственному ему, что всё терпит лишь он один, не успевая залечить прошлое. А Хан Джисон спокойно себе живёт, наслаждаясь каждым днём, забывая будто о самой злейшей боли, поселившаяся осадком в теле. Джуён устал. Устал быть главной грушей для битья, когда раньше это хоть распределялось поровну, рассматривая Джисона как лучший вариант, ведь он младше и более послушнее, что безумно симпатизировало Кёну. Поэтому он проследил. Вышел из дома вместе с ним, притворившись что ему в другую сторону, но пошёл в тихую за ним, увидев ту картину что случилось на удивление звёзд. И самое в этом жестокое то, что парни были настолько близко, что, словив нужный кадр на телефоне и они будто целуются. Идеальная ведь причина чтобы сбросить всю боль на брата. Показать родителям, а именно Кёну, что далеко не девицу тот завёл, а парня. Удача явно была на стороне Джуёна, а смерть на стороне Джисона, думающий, что умрёт в те секунды.       И когда часы пробили полночь, когда пробили время идти, когда на улице совсем потемнело, а температура упала ниже среднего, он вернулся домой. Ступил ногой в ожидающий, сущий кошмар, запомнившийся спустившимся адом в его объятия.       Конечно, Джуён рассказал всё до мелочей… Как случайно увидел Джи, что зажимался с каким-то парнем по среди улицы, целуясь. Как после сфотографировал, чтобы показать это им, ведь это ненормально. Ненормально встречаться с парнем и никогда не будет нормальным. Общество это призирает. Оно ненавидит каждого кто будет не похож на остальных, а тем более препятствовать правилам. Главное ведь размножение, плодирование, продолжение рода. А если и признаёшь, соглашаешься с требованиями общества, верить тебе, когда предоставили доказательства — никто не будет. Даже если Джисон по итогу не целовался, даже если между ними кроме объятий ничего не было — слушать никто не будет, рассчитав это как сладкая байка или лапша, вешающаяся на уши. Это был конец.       Войдя в дом и не успев даже скинуть с себя курточку или обувь, хватая за шею его швырнули в пол, ударяя ногой в живот один раз, затем второй, третий, четвёртый, пятый, пока Джисон не лежал скрученный на полу коридора, полного грязи с улицы. Кён не жалел силы. Злость в нём кишела, устраивая пожар во всём вокруг него. Сегодня он не оставит и живого места от подростка, почувствовавший какого это любить, зная, что эта любовь теперь отплачивает ужасом самой настоящей боли.       — Что? Так ты у нас педик, да? Позорище. – кричал мужчина, снова ударяя в живот лежащего, отлетевший чуть назад словно бездомная кошка, которую пришли бить отбросы общества уже и в раннем детстве. Но не успев и отдышаться, мужчина присел не одно колено, снимая с подростка шапку чтобы взять за волосы и поднять, заставив этим посмотреть в глаза. — Что мы тебе не дали? У тебя есть столько всего! Покупали при первой возможности тебе любую хотелку. Я впахиваю как не в себя за то, чтобы тебе было что хоть кушать. А ты мне этим благодаришь? Сволочь. Ну и почему ты не сдох, когда вот это пытался? Ходит теперь такое позорище. Хоть бы вас никто кроме Джуёна не видел, а чего такие слухи пойдут… Мама дорогая. – и снова удар, направленный в лицо, после которого седой уткнул блондина в пол, сильно кидая, чтобы тот ударился головой, громко вскрикивая. Но за этим и сразу же последовал с размаху удар ногой в лицо, разбивший губу вместе с носом, принявшиеся кровоточить.       Кровь растекалась по всему телу, капая на пол, полной грязи из-за зимней обуви, приносящей всегда за собой снег, что тает у порога домой. Кён смешал его с грязью, заставляя её чуть ли не лизать, каждый раз ударяя его лицом в пол, придерживая голову и надавливая, где бордовые тона смешивались с принесённым, приобретая отвратную констенценцию, убивая и морально. Это больно. Очень больно. За что ему только всё это? Почему? Почему у любого хорошего, столь любимого, итог всегда один… Словно он в замкнутой круге матрицы, где будет всё так пока он что-то не поймёт, разрывая самостоятельно круг, в котором оказался. Но с ещё одним ударом, с болью в пояснице покрывшаяся ссадинами, разбитым лицом и дрожащим телом, в зубах сверкал проигрыш. Он привык быть жертвой. Он и есть жертва.       — Что ножки пораздвигать кому-то хочется? Да? Какая мать такой и сын. Воспитала он как. Мало видимо тебя клепали.       Удар, удар, удар. В глазах всё темнело, расплываясь после каждого прикосновения, въедающиеся ножом внутрь, где кровь скапливалась, ставая давящим камнем в каждом месте. Ну почему? Почему опять? Почему? Если бы они не обнялись всё бы было нормально? Если бы Минхо его не обнял бы? Если бы он не разрешил? Если бы? Почему? Да как же это всё достало. Приелось болью на дёснах, покрывшиеся ранами от ударов. И как же думать не хотелось. Не хотелось слышать «почему» и «если бы». Не хотелось слышать ничего, заткнув уши кровью, где застряло бы вечное молчание. Неважно что было, что есть и что будет потом. Теперь уже ничего неважно. Сейчас бы умереть, исчезнуть с этого мира, услышав свой долгожданный покой в гробу, желанный так всеми. Да, там его место. Все ведь так хотят, ждут, когда он умрёт, убираясь с этого мира. Но…       — Позорище семьи. Да чтоб ты сдох. – продолжал Кён, выбивая дурь.       Но Джисон не сделает. Не умрёт. Не сейчас, не в этой истории. Не здесь. Пускай отчим изобьёт его до полу смерти, отнимая все силы жить, отнимая у него всё что и так забрано. Он будет жить. У него есть причина жизни, одна единственная причина, что ждёт его и любит. У него есть то ради чего любые страдания завяжутся в грубый узел терпения, показывающий после финал. Хан Джисон будет жить. Это всё закончится, приобретая окрас победы, ведь они убегут от сюда вместе с Лии Минхо. Джи заберёт его, свою Кисточку, от этого ада, начиная новый лист где прописи будут в их руках. В руках двух умирающих, но ещё не убитых подростков полностью. Хватит всего этого. Они тоже заслуживают жить. И они будут.       — И что, всё ещё нравиться тот голубой? Любви захотелось? – смеясь, останавливался Кён.       — Да, нравиться! Я люблю его. – выплёвывая кровь со рта и хватая момент, отвечал Джисон, закашлявшись, когда в ответ получил удар в колено. — Хоть убей меня, я буду его любить!       — О как заговорил? Меари, ты посмотри. Вон как ты своего сынулю воспитала. Мальчиков любит.       — И что? Зато я хоть не такое животное как ты. Я надеюсь ты сдохнешь самой мучительной смертью, уёбище. Я ненавижу тебя. – кашляя продолжал блондин. Как же он поплатится за эти слова, очень сильно, но сейчас, когда злость достигала предела, было всё равно. — И тебя мама. Джуён. Ненавижу. Я вас всех ненавижу! Сгорите в аду, ублюдки.       — Ты ему всё подавай, а он вот что говорит в итоге. Сейчас тебе эти слова запомнятся на всю жизнь. – улыбаясь говоря это, Кён покинул коридор, пропадая где-то в комнате.       Джи не знал, что тот задумал, но в голове громко кричало «БЕЖАТЬ». И еле как поднимаясь с полностью разбитыми, дрожащими коленями, подросток выбежал из дома, буквально летя со ступенек. Неважно куда он побежит, главное сбежать, скрыться среди серых этажей, разлитых повсюду. Или его буквально убьют, мучительно заставляя смотреть смерти в глаза. Кён не остановиться на сломанных руках или прочее, он зайдёт куда дальше, сделав из приёмного сына инвалида, лишив возможности ходить или вообще, чего похуже. Джисон не мог там оставаться, но и уходя, пути возвращения не существовало. Всё что ему оставалось так это бежать, бежать из города, уезжать куда подальше, спасаясь. Но он не мог один. Хан не мог оставить своего незнакомца здесь одного, будто бросая. А вдруг Кён и до него доберётся, начав угрожать его жизнью? Они должны спасаться, уезжая прочь. Выбора нет.       Машинально, в пустоте мыслей и ора тревоги, ноги привели к дому Минхо. Всё тело трясло, скручиваясь от слабости, ломающихся костей по пути, хотя, между строк, боль не так сильно чувствовалась по пути включившегося процесса в организме «выживать». Хан не обращал внимание на текущую кровь из носа или разбитую губу. Единственное о чём он мог думать так это Лии Минхо. Им нужно уезжать, прям сейчас или Кён убьёт их всех. Они не могут и на минуту задерживаться в тонах этого города, ведь с ещё одним шагом времени и настанет взрыв, где, всё окунёт во тьму боль. И Джисон знал это, ведь Кён Иль, «папа», он не оставит в покое то, что так яростно бьётся об его принципы.       — Джисон? Что происходит? – выходя из подъезда и видя Хана, спросил Лии, не понимая, что вообще случилось. По пути пока блондин бежал он успел написать сообщение, чтобы тот срочно вышел на улицу. И русый одевшись как можно быстрее оказался здесь. — Лампочка? Ты весь побитый!       — Минхо, нам надо уходить. – еле как говорил Джисон, снова выплёвывая сгусти крови у губ во рту.       — Что происходит? Куда уходить?              — Он убьёт нас всех, Минхо. Он навредит тебе.       — Кто? Джисон, давай я вызову полицию? И скорую. Объясни, что случилось.       — Нет! – крикнул Хан, стискивая челюсть. — Нет, никакой полиции. Она не поможет. Только хуже сделает. Просто, блять… Нам нужно уходить.       — Я не понимаю… Что случилось? Тебя отчим так?       — Минхо, пожалуйста, идём. Я потом всё объясню.       — Джисон, я звоню в полицию. – грубо отвечал русый, не понимая, что вообще делать. И достав телефон только включая его, он отлетел в сторону, проходись стеклом по асфальту от руки блондина. — Какого хуя… Блять, Хан.       — Никакой полиции. Просто… Минхо, давай убежим… Прошу. – делая шаг вперёд, начинал кричать тот. Он выглядел словно сумасшедший, что сбежал с психбольницы лишь бы увидится с любовью всей его жизни. — Я так тебя люблю. Пожалуйста. Я очень сильно люблю тебя. Я не смогу без тебя. Не смогу если с тобой что-то случиться. Давай убежим.       — Объясни, что происходит. Я не куда не пойду пока ты не объяснишь.       — Да, блять… Джуён, мой брат, он видел, как мы обнимались, и он это показал родителям. И они… Кён убьёт меня. И тебя убьёт как найдёт. Нам нужно уходить, скорее.       — Так это всё-таки он так с тобой… Боже, давай обратимся в полицию. И… И ты весь в крови. Прошу, поехали в больницу. Снимем побои и, блять, ты выглядишь ужасно. Тебе нужна медицинская помощь. Или давай что-то придумаем. Здесь нельзя уже молчать.       — Нельзя, Минхо. Нет. Нельзя. Она не поможет. Сколько раз уже обращался я, соседи, да даже Джуён. Всё заканчивается одним. Никто ничего не может сделать. Ничего не выйдет. – дождь закрался в растерянные глаза, что опускались взглядом на дрожащие руки, где пятнами отражалась алая краска, без проигрышно текущая, сколько не вытирай её. Кажется, ему сломали нос, когда влетел удар ногой.       — Сонни…       — Минхо, давай убежим. – Джисон не отводя веки со своих дрожащих рук, боялся. Страх застыл в жилах как ножи, мнущие его кожу со злобной силой, готовая растерзать всё внутри. А что если он услышит нет? Что если Минхо откажется убегать вместе с ним? Отказ станет для него пулей, попавшей в лоб. Он умрёт, услышав нет. Но это невозможно. Лии же любит его. Он точно согласиться. Обещал же, что всегда будет рядом. Они убегут и будут жить счастливо, исключив все эти страдания, что в скором времени станут забытым кошмаром. Всё будет хорошо. Обязательно.       — Нет, Джисон.       — Что?       — Я сказал нет.       — Но…       — Нет.       — Почему? – сердце кажется так громко трескалось, что ещё секунду и оно остановиться. — Ты же врёшь… Ты любишь меня! Минхо…       — Люблю, но… Моя Лампочка, нет. Я не могу оставить свою маму.       Сердце разбилось. Так громко, что даже падающее стекло с высотного здания не сможет сравниться с разлетающимися осколками где-то внутри Джисона. Слёзы с возникающим внутри страхом вдруг потерялись с глаз, давая волю злости, что оказалась в сжатых ногтях в кожу на руках. Почему всё так? Почему всё это происходит? Почему? Ему больно. Так больно что, кажется, он задохнётся, как только откроет рот. Ноги подкашивались, а боль в груди стала невыносимой, желая вырвать всё оттуда, оставив одну пустоту. Самые страшные тени остались где-то за спиной, землей зарывая любовь. Зарывая всю вдруг ощутимую жизнь, забравшие силуэты смерти позади, что тихо шептали о походе за ними. Может и вправду было бы лучше если бы он умер. Джисон такой идиот. Поверил в то, что всё может быть хорошо, что жизнь заиграет красками счастья где, будут только они двое, что всё будет по-другому, а не как эти семнадцать чёртовых лет. Он ошибся. Глупо понадеялся на невозможное в итоге утонув в создавшемся болоте на этих полях их дома, оказавшийся выдуманным.       — Уходи. – опрокинул Хан.       — Нет, Джисон, прошу. Я не могу её оставить. Давай что-нибудь придумаем. Ты побудешь у меня пока всё не решиться. Всё будет хорошо.       — Не будет. Уходи, Лии.       — Послушай, Лампочка, это правда мне важно. Ты ведь знаешь…       — Знаю.               Он знает. Знает, знает, знает. Но вот видимо это Лии Минхо совершенно не знает Джи. Не видит эту боль и глубину ушибов, застрявшие обидой в глотке. Он так хотел убежать, забрав с собой своё дыхание, хотел спасти обоих от ожидающей ужаса участи, где пострадает каждый. Но Лии Минхо отказался. Беспощадно направил ствол в его легкие, так громко стреляя. Теперь, это был конец.       — Прости… Давай что-то придумаем?       — Уходи. Я сам идиот раз надеялся услышать положительный ответ.        — Я не могу тебя оставить в таком состоянии. Может вызвать хоть скорую, Джисон? Давай хотя бы поговорим… Выход есть всегда.       — Не нужно. Я погорячился. Прости.       Погорячился в решениях что у него есть свет с тёмных кассет, где не оказалось и звезды. Погорячился верить иллюзии что затмила зрачки, не давая увидеть правду. Выхода нету и не было. Никогда. С самого начала истории было прозвано что он одинок на судне океана, а рядом с ним лишь пустота и пыль. Само его имя то значит, и оно стоит в сути его существования. Хан Джисон ошибка этого мира. А он так слепо верил, смотря Минхо в карие глаза, что кричали о любви, что он нужен и любим. Но разве это правда? Джисон никогда не заслуживал любви. Не заслуживал понимание или простой, обычной жизни как у всех. Он никто. Вернувшись домой его изобьют до смерти, оставив лишь кусок мяса, с которым можно сделать что угодно. Но идти, по правде говоря, ему больше некуда. Он умрёт если вернётся, умрёт если убежит сам. Какой вообще толк побега, когда там не будет Минхо? Когда там не будет жизни? Хан Джисон не сможет без Лии Минхо. Не за что не сможет.       И тут его жизнь заканчивается. Обрывается словно это ненужная история автора, что не хотел, чтобы это всё существовало. Это конец.       — Минхо, уходи. – разворачиваясь, кричал Джисон, смотря в чёрное небо, где затаились звёзды, но из-за туч их не было видно. И даже они сейчас не укажут ему путь, бросая в самый отвратительный момент порога жизни и смерти. Забавно получается. На его стороне никогда не окажется кто-то. Он навсегда один. — Уходи.       И Минхо ушёл. Ушёл, оставляя за собой разочарование, злость, печаль, оставляя боль ночи зимнего дня и Джисона. Он оставил Лампочку. Незнакомца, стоявший в тёмном переулке страхов, с разбитым лицом и вовсе телом. Так странно… Но что Хан в общем ожидал? Что Лии правда согласиться убежать? Откажется от всего ему важного, поставив на первое место его? Что он ожидал? Это так глупо. Глупо надеяться на забытую надежду внутри, что лишь в один день разгорелась. Глупо слепо верить, что, что-то можно в один день измениться, приняв обороты сказки. Всё это так глупо, что в конце концов он напоролся на ошибки, получив самую настоящую правду в лицо. Всегда будет что-то важнее чем Хан Джисон. Но ведь не удивительно. Он лишь корзина грязного белья, которое уже давно было заполнено благодаря всем окружающим, в том числе и близким, хоть и одним единственным, но он кинул последнюю грязь сверху, что не лезла уже внутрь. Как же, по правде говоря, Хан устал. От всего этого. Очень устал.       Наверное, стоит это всё, просто, закончить. Ведь пути обратно нет. Дома его убьют, а бежать самому будет так необдуманно, что на пол пути силы оставят ступни и он упадёт, оставаясь посреди жизни умирать. Джи не сможет побежать по дороге пока рядышком не будет его Кисточки что нарисовала бы путь, а сам Хан осветил бы. Но Минхо нет. Он не пойдёт. Не убежит с ним. И всё что остаётся так это и дальше освещать пустоту, как и всю прочую жизнь. Джисон всегда светит туда где нет ничего, чтобы что-нибудь ошибочно увидеть. Но разве появится что-то там, где никогда ничего не было? Джисон пустота, холст на котором что нарисуешь так-то и будет. А Минхо был первым кто нарисовал там звёзды и котов, кто нарисовал тёплыми цветами радость, дополняя любовью. Он единственный кто добавил цветы в замазанный холст грязи. Синие цветы. Хо так обожал их рисовать, что теперь они красовались где-то в сердце блондина в виде надежд, но правда они сломились как пуля залетела в убитые лёгкие. Теперь там больше ничего нет. Кроме дыма шагающий вместе с Ханом вдоль домов.       Ступая по хрустящему снегу, что превратился в режущий лёд по ногам, пронзающий холодом к лодыжке, парень выкуривал всё те же сигареты с сохранившейся пачки сентября всей истории, думая о нарастающих мыслях его существования. Так странно понимать, что у него не было и нормальной обуви, из-за чего ноги сейчас покрылись льдом снега, вынуждающий после заболеть, но это ведь потом. Всю в общем весну, лето, осень, а затем и зиму он ходил в одних и тех же избитых кроссовках. Денег на новую обувь всегда не хватало, как и на одежду, так и в общем вещи, не оставляя выбора как ходить в том, что есть. Странно понимать, что за всю жизнь он даже не познал какого это выглядеть хорошо, ходя в нормальных вещах, не говоря уже о брендах. Просто быть одетым по погоде. Он даже этого не смог познать, чувствуя, как снег вбивался холодом в ноги, оставаясь водой внутри. И так это, существенно, и есть вся философия его никчёмной жизни. Холод бился в него, оставаясь вечной водой последствий внутри, от которой не так просто избавиться. Вообще от чего-то сложно избавиться. То, что на самом деле поселиться в сердце, останется там навсегда. Будет то вещь, питомец, место, событие, слова или человек. То, что добралось до сердца уже так просто не уйдёт. Например, как у Джисона любовь к звёздам, шарфам, свитерам, сладкому, котам, к заброшенной столовой в детском саду или к Лии Минхо. Почему-то оно навсегда запечатлиться фотографией в рёбрах. Но и это, также, и об обратной стороне монеты. У хорошей решки всегда по другой Байкал спрячется орёл страданий. И, кажется, Джисону всегда выпадает орёл. Хотя может это он сам кладёт такой стороной вверх, забывая, что другая всё ещё снизу и её можно положить лицевой.       И это всё мысли. О чём сейчас можно было вообще думать? Интересно ищет ли его Кён или мама? А может Минхо? Хоть кто-то беспокоится за него? Он нужен хоть кому-нибудь? Вообще нужно ли всё это? Может к чёрту всю эту историю незнакомцев, знающие столько и одновременно ничего. К чёрту историю где незнакомцы всего раз обнявшись, забирая счастье в свои ладошки, результатом так громко разбились. Больше не хотелось жить, не хотелось чувствовать счастье, не хотелось дышать. Пускай этот путь закончится здесь, как только сигареты выгорят, становясь таким же ненужным мусором как Хан Джисон. Хотя в пачке ещё оставалась одна последняя сигарета, которую он так и не выкурит, оставив как память о любви к вишнёвым сигаретам со вкусом красного вина. Хотя если честно, так-то, Джи и не пробовал другие. Дотронувшись до губ лишь раз, он решил, что это его самые любимые, отказываясь ввязываться в иные. Неважно что другие могли бы быть лучше. Он любил эти. Любил этот вкус, приевшийся вечно на пальцах и к его имени. Пускай эти сигареты запомнятся им, пропитав каждую строчку этой истории. Лишь этого Джисон хотел после своей смерти. Сегодня он убьёт себя. Убьёт ещё там, где хотел несколько месяцев назад, в первое сентября. Хотя до февраля ещё неделя. Правда, какая разница, когда в душе разрывается каждая клетка. Какая вообще существовала бы разница.       Придя на всё тот же столик, где он умер ещё первого сентября, доставая всё такое же лезвие, что правда сточилось из-за вечных попыток использовать, Хан умирал. Больше не существовало страха или сожаления, обычно поселяющаяся у объятий смерти. Хотя ему не было всё равно как обычно также бывает. Ему было грустно. Словно чья-то история, выдуманная сценаристом, так сильно заставила грустить, обдумывая каждую строчку сюжета, приевшаяся в душу. Наверное, Джисон бы хотел, чтобы у этой истории был счастливый финал, где каждый бы искренне улыбался, оставляя метку осадка «мы всё пережили». Но это не случиться. Реальность от фильмов или игры будет всегда отличаться лишь одним: персонажи следуют идеи сценариста, а люди следуют своей; они умеют принимать решения, не давая ступить мыслью где бы хотел автор, в отличие от персонажей движущиеся в придуманной вселенной одним человеком. А эта история, сейчас, далеко не ступающая идеям сценариста, переживала грусть, ставшая последствием решений людей. У незнакомцев не может быть хорошего финала. Никогда. Душам что не предначертана судьба нету времени быть вместе, а эти двое даже и друзьями не были. Пора признать, что друг другу они никто. Они незнакомцы, встретившиеся лишь когда-то и ушедшие в скором времени также. Это всё детский лепет, выдуманный двумя подростками, незнающие какого это общаться, дружить или любить. И вот куда у конца история их завела. Конечно, хотелось бы сказать, что так сильно любя, можно ступить и против судьбы, но… Они не сильные. Джисон, Минхо, они не сильные. Они не станут против судьбы, выбирая лучше путь обиды. Уйти в обиде на один одного ведь всегда легче, виня каждый угол, но не себя. И почему только люди, мы, такие? Хотя неважно, когда суть истории подошла к концу. Суть истории главного героя, знающий, что до конца февраля ещё месяц, а сейчас только середина января, сближающейся к концу. Но если честно, думается, грустно всё это. Очень грустно.       И так он дал себе свободу. Каждый человек всю жизнь заперт у себя в голове. А смерть, её лицо, это ключ к свободе. Хотя, с точки зрения науки, кажется из тела нет выхода. Глупо надеется на придуманную душу, что буквально соответствует работе мозга и отвечающим частям. Но хочется думать из-за поселившейся трусости о том, что за страшным идёт лишь что-то хорошее. Люди настолько боятся неизведанного, что выдумывают счастье там, где существует лишь пустота. Странно ведь думать, что после смерти наступит решение или покой, что, умерев ты наконец освободишься. Только умирающий с улыбкой, приняв смерть, найдёт покой, а не тот, кто вечно каялся, думая, что могло быть всё и по-другому, лучше. Такой найдёт в пустоте лишь вечные размышления наедине с собой. А вот жаждущий смерти, он так тем более не сможет даже спустя вечность найти спокойствие покоя, ведь пути жизни были прерваны и поезд сошёл. Если мир людей устроен так чтобы найти своё счастье и уйти, то Джисон не выполнил этого. Он жаждет смерти, хоть, не жаждет размышлений, не переставшие жить даже тогда. «Почему; если; если бы; а может?» — вот путь суицидника даже после смерти. Счастливый не будет жалеть ни о чём, тем временем как несчастный обо всём.       И первое о чём Джисон жалел, чувствуя огромную тяжесть, так это то, что среди грусти смерти, он написал Минхо. Джи не хотел уйти не попрощавшись. Не хотел думать, что после смерти они никогда не увидятся. А ему так и хотелось в последний раз сказать о чувствах, закрывая веки на сильную обиду. Его бросили умирать, но не попрощавшись он не может. Правда, написав стало ошибкой.       Но да ладно. Ведь печатая сообщения, печатая последнюю боль, капающих хрусталей глаз, всё заканчивалось, подходя к нужному финалу. Скоро польётся и кровь, а за ним и страдания времени февраля.

«Я люблю тебя, моя Кисточка. Спасибо тебе за всё.

Спасибо, что нарисовал звёзды в моих глазах.

Прости меня.»

      И он себя убил.

      Убил, не дождавшись конца, как просила вся история. Он умер. Здесь и сейчас вскрыв вены. Как и хотел. Как и того хотела судьба. Правда ведь, умирают не только физически. Разве нет?       И, кажется, ещё чуть-чуть и Лии Минхо умер бы вместе с ним.       Лии не спал. Не спал даже когда время пробило позднюю ночь. Беспокойство так сильно забралось в его грудь, что веки так и не опускались, всё думая о Хан Джисоне. Куда он пошёл? Как он? Что случилось? Но Хо был слишком обижен чтобы писать, звонить, искать его... Он был обижен что Хан забыл о том, что важно ему. Забыл, что важнее мамы для него ничего нет. Минхо готов отдать свою жизнь, ставая на колени перед адом лишь бы его мама была в порядке. А Джисон просто наплевал на это, видя перед глазами только то, что важно ему. Но всё это испарилось как к трём ночи пришло сообщение. Жизнь и сама смерть проскользнула перед зрачками, уставившиеся в экран букв. Его сердце больше не выдержит, ведь ещё одна секунда и история повторится. Почему он снова и снова теряет своих близких? Почему? Почему история повторяется?       Лии знал где искать Хана. Это была снова играющая в сотый раз мелодия тревоги, которую он мог прочесть и выяснить какая комбинация нот звучала в голове у его незнакомца. И выбегая, накинув на себя лишь курточку и сапоги, не вылезая с пижамы, русый не останавливался. Один вздох, одна остановка, одно слово… Кажется он потеряет луч света, записанный как дыхание, как причина жить, как надежда, стучащая в венах. Он потеряет всё. И так холод совсем не чувствовался, а снег будто и вовсе исчез. Адреналин бил в голову, что кажется Минхо и трёх минут хватит чтобы успеть добежать, останавливая время. Неважно на сколько громко звучала обида, больше неважно, он пообещал самому себе что будет рядом, когда Джисон будет в этом нуждаться. Когда снег будет пробивать полночь, а яростная боль заполнять лёгкие. Когда мир почувствует страх, смерть почувствует надежду, а веки устанут видеть. Минхо всегда будет рядом пока тот ему позволит. А когда время пробьёт февраль он уйдёт. Но сейчас подросток бежит, спотыкаясь местами и теряя свет в глазах, сменяющийся мраком. Он боялся не успеть. Если с Хан Джисоном что-то случиться, Лии Минхо не сможет пережить этого, не сможет больше жить, как и умереть не сможет тоже. Наступит время рутинного существования, где ты вынужден находится в этом мире ради чего-то важного, но больше не желая.       И он добежал, окрикивая всё заброшенное здание у входа, надеясь, что Джисон отзовётся. Это та самая трусость, что ожидает в неизвестности что-то хорошее. Лучше верить, что за страхом окажется всё-таки счастье, а не боль. Но всегда оказывается ужас. Как и сейчас.       Джисон сидел за всё их любимым столиком, положив голову на руку, что, выпрямив заливала стол алыми красками, принадлежащие сдавшемуся художнику. Рядом лежала коробочка лезвий, вместе с ещё пачкой сигарет, где осталась одна единственная, добавляя это зелёной зажигалкой, что Хан всегда носил с собой. Стало так больно. Больно от осознания кто это, от этих столь неизвестных, но родных вещей. Больно от знания того что Хан Джисон умирает, всё больше и больше теряя кровь. Всё это — сплошная боль, не желанная даже врагу.       Кажется, Минхо больше не принадлежал этому миру. Оказывая первую помощь, звоня в скорую, он ничего не видел, словно делал это не он. Подростку было так страшно, что сознание оставило тело, давая принимать решение инстинктивно. Вся одежда Лии окунулась в краски, пока он, отрывая ткань со своей футболки, чтобы завязать руку, перекрывал поступление крови к образовавшейся ране на запястье. Ему нужно было сделать всё, чтобы кровь остановилась до приезда скорой, что забрала бы его, оказав всю нужную помощь. Ему нужно продержаться, застыв где-то там за стеклом, что дало сообразительность и малый рассудок в стрессе. В травмирующем стрессе, в котором Лии явно уже не первый раз. Не первый раз как он получает сообщение и так сильно бежит куда-то, не первый раз оказывая так помощь. Это было не в первые. Далеко не в первые. И один раз Минхо потерял того, кто ему дорог. Один раз он не успел.       Время зашагало, теряя счёт, и скорая наконец приехала, забирая парня и доставляя его в больницу. Минхо же с собой не взяли по причине что он не близкий родственник, вынуждая этим добираться самостоятельно. Но тот, не сдавшись и вызвав такси, доехал туда же, проведя там, в конечном итоге, всю ночь, что играла органом смерти предложений, слов.       Когда Лии Минхо доехал до больницы, вопросов к нему имелось много, так как на теле пострадавшего было найдено неимоверно большое количество ушибов и ссадин, по мимо угрожающей раны на руке. Поэтому там Лии задержался надолго, рассказывая полиции всё что знает со слов Хан Джисона, представляясь его другом. Через время в общей сумме приехали и родители Хана: Хан Меари и Кён Иль. По ним не скажешь, что волнение затронуло их сердцебиение, напротив стояли в полном спокойствии, скорее даже отвращение, что касается Кёна. Меари может всё-таки и переживала, боясь потерять сына как, то не странно. Но злость всё равно пробирала до ужаса, пока коридор делился на две части. Минхо сидел в ожидании, вглядываясь как полиция после берёт показание и у родителей, выдумывающие очередную ложь про друзей и прочий бред. Это ведь не они. Они святые. И им поверят. Поверят ведь они взрослые, что говорят всё правильное, сбрасывая на то, что это подросток со своим максимализмом воспримет сказанное не так как желалось. Поэтому поверят, хоть это и злило.       Так и просидели эти трое до утра в коридоре, не разговаривая, пока Хан Джисон наконец не проснулся. А настало это около пяти с половиной утра. До того момента же тяжесть заселилась в тишине, резрезая плоть каждую новую минуту, как секундная стрелка на часах достигала двенадцати.       Заметив, что Джисон проснулся была именно Меари, что очередной раз заходя в палату искала себе место. Кажется, она и вправду беспокоилась в отличие от сидящего на одном месте Кёна, не теряющий ухмылку. Мужчина был рад. Будто он так всё и планировал, задумывая в плоть до больницы. И как же это было мерзко. Кён так и расплывался в сдержанной улыбке каждый раз как Меари покидала его компанию, уходя к сыну. И когда она в очередной раз ушла, хотелось закричать с вопросами «почему?», но новость о том, что Джисон проснулся забрала всю злость.       — Джисон проснулся! – радостно крикнула брюнетка, выбегая из палаты, чувствуя, как мелкие хрустали заполняют её карие глаза. Хоть где-то ложь остыла, взяв настоящую искренность.       — Пф, ну наконец-то. – ответил Кён, поднимаясь со своего места, в момент, как и Минхо подскочил, подбегая к двери в палату за Меари, что уже забежала внутрь, будто летая. Но не успев зайти, седой мужчина остановил подростка, не давай войти. — Первые родители, а потом, возможно, остальные. Позови медсестру. – продолжал тот, вытягивая улыбку. На что Лии понимая, что ничего другого не лишилось в выборе, как бы мерзость не звучала со всех щель, исчез в поиске медсестры.       И проблема застыла в том, что даже после того как позвав специалиста, его не пустили внутрь, оставляя за кулисами, оставляя за океан лжи и одновременно правды, где он тонул теперь с этих времён. Кён стоял у двери, останавливая парня, что не в силе был даже перечить, как в ушах послышалось «проваливай, ты ему никто». И слова уронить не выходило. Эти двое же, правда, всего лишь незнакомцы, что и встретится не должны были. Они никто. Такая она правда, застрявшая в горле комом, не понимающий, что так было с самого начала.       — Джисон не хочет тебя видеть. Проваливай. – сквозь зубы говорил мужчина, облокачиваясь на дверь, скрещивая руки в полости груди. — Он сам это сказал.       — Но… Можно я хотя бы спрошу, как он? – настаивал Минхо.       — Я же сказал: проваливай! С ним всё в порядке. Спасибо что его спас и бла-бла-бла, но на этом твой утренник закончен. Свали уже с глаз, пока я не довёл тебя до состояния, в котором и Джисон.       — Пожалуйста. Мы… Мы с ним одноклассники. – пытался что-то говорить русый, ощущая, как и сердце падало в след за руками.       — Которые зажимаются с друг другом. Иди от сюда нахуй уже. Раз педик то и не слазь оттуда. – Кён посмеялся. — Я тебе серьёзно, не хочет он тебя видеть, сказал же. Не хочет. Уходи.       И Лии пришлось уйти, снова, теряясь в страданиях. Уйти чувствую точку финальных страниц истории. И почему… Почему всё только так? Почему вся его жизнь такая?       Эту ночь он не спал, пребывая в тревоге, злости, обиде, в слезах мыслей, не знающие куда деться. Внутри столько всего, а сил справляться с каждым, успокаивая дрожь созвездий, он не мог. Минхо устал. Все устали уже. Зима опустилась в темноту ночи, чтобы забить новые воспоминания отчаяньем. Но Хо устал боятся, решать случившиеся, приводя в нужное русло. Вымотался держатся на ногах и справляться с хаосом внутри, пытаясь помочь близким. Тем более, когда банально забывают на то что важно ему. Он так уже устал от этого. Но оно не может закончиться, ему нужно жить или хотя бы существовать, потому что он не может бросить маму. Никак не может. Хотя почему? Разве тот, кто физически непригоден вообще кому-то нужен?       Покидая стены больницы, подросток шёл, укутываясь в ещё чёрное небо, съедающее за собой многоэтажки, что раскидывали всё шагающий снег, олицетворяющий так чётко боль. Самую настоящую боль. Ведь спотыкаясь об очередной камень, скрытый в сугробах, Минхо падал руками в холодный снег, переставая чувствовать с каждым разом их из-за ломания костей об лёд, режущий пальцы. Кажется, медленно стёртые воспоминания и чувства, что так хранились в сердце мальчика — всё разрушилось, заканчиваясь в ссорах печали, непониманий и попытках смерти, в этом тёмном небе, накрывающее белый растоптанный снег и жизни.       Проходя улицу за улицей неизвестного направление в сторону дома, Минхо упал. Лицо было красным от мороза, пробирающийся в лёгкие, чтобы забрать их кислород раз и навсегда. Но, вообще, не было холодно. Никакая тонкая ниточка холода не доходила к концам пальцев, сцепляющие тающие снежинки. Ему было так не до этого. Какой холод бьющий в сердце, когда внутри просверлена дыра, где загнило всё. Абсолютно всё, что зацветало с осенних листьев, с первого снега, а дальше и смеха. Всё загнило, продолжая набирать скорость в разложении, пока Лии лежал в сугробе раннего утра, смотря в небо, как крохотная крупа разбегалась в разные стороны, оставляя его одного. Теперь одного. А может и всегда, а всё это глупая иллюзия, в которую Хо поверил с выпавшим сентябрём, что стал столь ненавистным… Точнее нет-нет. Просто усталым. Минхо очень сильно устал. Устал боятся, устал бежать, когда на встречу не стучал и шаг.       В кармане зимней курточки, что так и не было уделено секунды внимания в честь того, чтобы застегнуть, лежала пачка вишнёвых сигарет со всё тем же вкусом красного вина, каковую русый забрал у Хана закидывая в карман момента самого отчаянного страха, кровь которого застыла жилами на одежде до сих пор. Руки потянулись к ним, доставая над лицом, не перестающее скользить по названию, с вопросом «и что он только в этих сигаретах нашёл?». Что вообще люди находят в этих сигаретах? Джисон, отец Минхо… Что только? Они такие пустые, забытые и глупые, но почему-то люди так и находят своё успокоение в чём-то вредном. Или это они так решили обозначить, что спокойствие — вред. Сердце стягивалось в петлю от знакомой пачки, дающая запах незнакомца, плывущий кашей в голове. Слёзы застыли, сердце застыло, да и рука застыла, легко удерживая коробочку смерти, держащая всего одну единственную сигарету, последнюю. Вообще всё застыло, кроме бежавшего снега по темным улицам вокруг многоэтажек. Его, по всей видимости, путь ещё не кончался. И долго ещё не будет кончатся, как не крути, ещё не февраль.       В кармане Хо нашёл ещё и зажигалку, что тоже он забрал у Джи тогда. Неосознанно глупо, а может всё-таки и с причиной, но забытой, кинул к себе тогда, как-то, просто не раздумывая или… В прочем неважно.       Доставая сигарету подписанная последними строками от владельца, русый медленно зажёг её, поднося к искусанным губам сегодняшней ночи. По правде говоря, он ни разу не курил… В детстве круг общества его возраста не погряз в этом, а дальше сигареты стали запретом колких воспоминаний, что хлынули в этих секундах в голове Лии. Не получаясь, но стараясь останавливать каждую последующую мысль, затяг глумился новым действием, уходящий кашлем. Ещё чуть-чуть и Минхо задохнётся. То ли от дыма сигарет, то ли от переломанных костей слов. Весь его позвоночник был разбит на миллион осколков, затерянных в заснеженных улицах, в забытых шутках и бредовых историях, а сейчас и за дымом сигареты. Первой и последней сигареты. Но далеко не первым воспоминанием о них. Так делая затяг за следующем, заставляя этим организм смирится с никотином, закрыв смысл на скопившуюся тягу в груди, Хо продолжал это делать. Продолжал разъедать кислотой все столпившиеся в голове воспоминания, представляющие итоги, конец. Много же с ним случилось.       Вся жизнь Минхо сплошной ящик осколков ада. И только из-за одной, грёбанной причины, что заставила страдать до конца сложившейся жизни. Не только его. Всю семью, зарытая бесконечной ненавистью. Очередной общества ненавистью, возникшая, изначально, к единственному члену семьи – отцу. Мир настолько беспощадный и тупой, если не бояться этого слова, что, сделав кто-то гадость так пострадает всё ему дорогое. Даже если виной был лишь ты один, вся твоя семья, друзья, все возможные близкие умрут вместе с тобой. Почему? Потому что как только клеймо мусора озарит тебя, все к кому ты только прикоснёшься начнут вонять. Общество придерживается всех стереотипов вплоть до самых мерзких. Виноват ты – виновата вся твоя семья. Виновата семья – виноват и ты. Звучит разумно? Но представь, когда, сделав кто-то один, страдаешь ты. Умираешь в ежедневных мучениях. В ударах сердца, шепчущие что ты ничтожество. Ведь куда не поедешь дело настолько громкое что на тебя ткнут пальцем, заставив думать о смерти. Но ты ничего не сделал. И так вышло с Лии Минхо. Что переезжая из города в город пытался найти тишину, ведь на нём давно весит девятилетнее клеймо покойного отца.       Отец, что звали Лии Дживон, никогда не был плохим человеком. Напротив. Это был отличный, заботливый муж и папа, оказавшийся ещё и хорошим предпринимателем. До своей смерти он владел магазином обуви, что сейчас забрала в свои объятия Виён, его тёща и бабушка Минхо. Он был чудесным человеком с гордо поставленной головой и жизнью. Правда до момента как общество не взяло свою роль, вещая жуть опустившихся дней.       Его обвинили в изнасиловании девочки-подростка, лет шестнадцати, что являлась дочкой крупной шишки. Лии Дживон был опозорен на всю Южную Корею, выходя в свет Азии, а то и мира. Но он не был задержан под стражу больше чем на три дня из-за отсутствия доказательств, кроме как самих показаний девочки. И правда закралась в том, что он ничего не делал. Правда ничего. Они даже не виделись от слова ни разу. Это клевета общества, отметившие для себя виновника, не забыв найти в этом всём забаву. Отбросы мира так и не стали смотреть правде в глаза, решивши поселиться во лжи принципов, где всегда желают найти мусор, в который можно докидывать дерьмо, раздувая на всемирное обозрение. А так как Дживона не держали под стражей, взгляды ненависти, каждый взгляд был направлен в его душу, желая смерти. Родные, друзья, соседи, все отказывались верить в его непричастность. Хотя были и исключения. Его единственный сын – Лии Минхо, что тогда было всего семь, и его жена, по совместительству мама Минхо – Лии Совон. Они до конца верили, что он не виновен, оставаясь на его стороне и вставая против всего мира, тыкающий пальцем в уже просящего прощение за то, что не делал — Дживона. Но так мир устроен. В то что люди когда-то поверили, они поставят в ящик стереотипов, что будет использован аж пока несколько поколений не измениться.       И они убили его. Общество убили Дживона, заставляя страдать и всю его семью. Минхо начал подвергаться сильному буллингу в школе, а Совон и вовсе уволили на работе крича о том, что им не нужны жёны насильников. Люди заложники мнения друг друга. И если одна группа считает так, то со временем вторую коснётся не меньше. А индивидуумы станут дерьмом не заслужившее жить, раз они на стороне неодобренных. Не похожих убьют. Заставят скончаться в алкоголе, наркотиках, в собственной ненависти к себе. И Дживон был из таких. Не справился. Он не смог жить в бесконечной лжи, обрушившаяся на него в один дождливый день, ведь солнце давно надоело в строках таких историй.       В тот день, что запомнился ровно прошедшим годом с ситуации об обвинении в изнасиловании, оставшись одному дома и выпив последнюю бутылку дешёвого пива, потерявшее давно вкус, мужчина сидел на полу, чувствуя, как желание жить давно растерялось в попытках справиться с болью. Он не может и выйти нормально на улицу, снова и снова становясь на учесть драки где его изобьют до полу смерти. А залечивать раны придётся самому. В больнице не примут, а полиция отмахнёться рукой. Вся его жизнь разрушилась, став путаницей, поселившаяся в рёбрах. Наверняка же девочка просто ошиблась, увидев в этом человеке похожего что её и изнасиловал. Бывает же, верно? Хотя теперь он никогда не сможет жить счастливо, как и его семья, что придётся как-то ужиться с этой ненавистью. В одиночку. Дживон не продолжит с ними путь, написав им лишь короткие сообщения с благодарностью, что, когда мир отвернулся, они остались на его стороне, но он не может остаться с ними. Он принимает смерть.       И Лии Дживон повесился. Умер. Тело нашёл Минхо, что, получив сообщение от отца изначально не придал значение в силу своего возраста, но придя домой точно всё понял. Маленький Хо увидел висящего родного отца на кухне, что повесился с помощью удлинителя на люстре. Его тело бездыханно весело, опрокинув рядом зеленые бутылки с пивом и табуретку. Было уже поздно. Он погиб. И сколько русый не кричал чтобы отец спустился, сколько бы не просил очнутся, всё это опустилось страхом и колким пониманием.       Это стало сильным потрясением везде. Критика ещё сильнее уместилась на плечах Совон и Минхо, как люди услышали о смерти Лии Дживона. Хотелось сказать «предатель», обвинить что оставил их, взвесив всю ответственность. Но мёртвым нету дела. Никогда не было. А живым теперь отгребай каждое скопившееся дерьмо на судне, бесконечно появляющееся из усмешек людей. Совон пришлось быть за маму и за папу, пытаясь найти и себя силы поддержать. Вся семья, друзья, родственники — отвернулись, не веря, что покойник не виновен, решаясь оставить молодую женщину одну с ребёнком. Даже не хотели закрывать глаза на то, что Минхо маленький. Не хотели помогать, забирая иногда того переночевать, когда Совон это было так нужно. Хо же совсем ребёнок, думается, чем он виноват. Но люди видят лишь чей же он ребёнок, вставая самыми ублюдскими мразями.       Но к счастью, выпавшему везению, в сторону так и не ушла Виён, мама Совон и бабушка Хо. Она оказала руку помощи, забрав на себя обязанности бизнеса, что в её владении до сих пор. А что в конце то остаётся? Тем более, условие стояло в том, чтобы обеспечивать их, ведь единственное куда Совон возьмут с такой историей, так это в проституцию. Поэтому Виён как мать тянула руку своему ребёнку и внуку. Правда, это всё так и не угораздило от дальнейшей судьбы.       Хо будучи ещё маленьким поменял много школ, где в каждой ситуация настигала такая же. Уже с детства он знаком с грязью этого мира, приученного к оскорблениям, крикам, порче имущества, дракам. Всё это Минхо знал на себе, получая, как и с его класса, так и с других. Он был изгоем общества, среди которого никто не хотел его принимать, видя лишь тень отца, находящаяся за спиной до конца путей. Поэтому и пришлось переезжать неоднократно, в поисках места где будет спокойствие, а их лица стёртые там неизвестностью. Однако все большие города были пропитаны этой историей. Поменьше пункты жительства, конечно, менее, но тоже в том числе. А село не подходило для места жительства после громадного Сеула. И так они объехали всю Корею, взяв на привычку каждый год переезжать уже с целью безопасности. И так они забрели туда где сейчас находятся.       Хотя стоило бы дополнить что у всей истории есть ещё одно событие, отразившееся вечным страхом смерти близких. Был момент, когда Минхо чуть не потерял и маму. Тогда ему было лет десять. Спустя два года со смерти отца и три с начала бури в их жизни. История повторилась, приобретая такие же оттенки боли.       Из-за обрушившейся ответственности в один момент на Совон, она не справилась. У всех есть внутри огонёк сил, что в любой момент может потухнуть. А она горела так долго не сдаваясь, пытаясь дать хоть какое-то будущее Минхо в одиночку, делая это без поддержки, без опоры рядом, что во время падений могла бы сказать «ты справишься», она всё-таки, с грядущим днём, сдалась. Не выдержала смерть мужа, свалившийся ото всюду буллинг и тишину, появляющаяся во время криков о помощи. Она не смогла и дальше быть сильной, когда руки с тяжестью тянулись вниз, не видя и отблеска света в темноте. Совон потеряла надежду, тоже выбирая смерть. Медленно погибающие всегда выбирают умереть, не желая больше бороться. Но что им остаётся ещё? Кажется, ничего.       И в конечном итоге её истории, она перерезала себе горло, закрывшись в ванне, перед этим среди урока позвонив Минхо и сказав просто одну фразу «я люблю тебя», а когда начала слышать что-то в ответ, сбросила. Тогда Хо, будучи десятилетнем мальчиком, бежал домой не оглядываясь. Он так боялся, что история повторится, боялся, что и мама приняла такое же решение, бросая его. И как же мальчик не ошибся. Тогда вызвав самостоятельно скорую и оказав первую помощь, вычитавшую до в интернете из-за обиды на самого себя что он не успел спасти отца, Минхо знал, как помочь, будучи десятилетним ребёнком. Знал. Лишь просто потому что бесконечно винил себя, находясь в трусости о повторении. И это спасло. Он спас маму, что, правда вот, получила последствие этих действий. Она осталась инвалидом. Перерезав горло, где, не жалев силы, она заделы мышцы, отвечающие за голосовые связки и в общем за поддержание головы. Теперь она не могла говорить. Много же начудила Совон проблем, оставившие её не с чем, оставившие её ребёнка в тишине в длинной во всю его следующую жизнь.       Так с десяти лет все обязанности пали на маленькие плечи мальчика, делающий всё по дому и следивший за матерью, что, по мимо говорить, многое не может делать. Совон не может много стоять или сидеть, ведь попросту не справляется шея. Есть ей тоже можно только определённую мягкую пищу, чтобы не задевать стенки горла. И так Минхо делал всё. Абсолютно всё. Готовил, убирал, стирал и многое другое. Повезло что в плане финансов ему помогает бабушка Виён, полностью обеспечивая их.       А недавно, вот случай, когда Совон попала в больницу, то это были осложнения. Открылось кровотечение из-за того, что неправильно пошевелила шеей, сделав какое-то резкое движение. И поэтому пришлось пролежать на койке с ноября по январь, пережив операцию. Но к счастью всё обошлось, получая выздоровление, но правда, не решение инвалидности. Одна попытка смерти и теперь она вынуждена страдать до конца своих дней, отбирая счастье и у её близких. Возможно, всё же иногда суицид и вправду эгоистичный поступок. Почему-то мы никогда не думаем какого будет нашим близким, что не найдут и места в этой вселенной. А так и случилось после смерти Дживона, что позвал за собой не находящую себе места Совон, заставляя совершить попытку прийти к нему. И результат всего этого, всех этих решений и выборов, остался в записях о страданиях у Лии Минхо. Такова, наверное, его судьба. И видимо… Видимо оно так суждено терять своих близких, виня после себя в том, что он не успел сделать ничего до, когда это было возможно.       И так, сейчас, ситуация повторилась вновь. Вновь Минхо бежал туда, где пропахло смертью, где боль вины его съест. Да, в этот раз он успел. Он не потерял того, кто так ему дорог. Но он остался не с чем. Хан Джисон не хочет его видеть. И разве не это конец? Конец всего, где вина лишь Лии Минхо, что так сильно облажался. Он идиот. Хо не сделал ничего, когда мог. Не позвонил в полицию или скорую. Не сделал в моменте, когда стояли на улице и говорили о побеге. Ему стоило быть более настойчивее, не обращая внимание на противостояние слов. Нужно было сделать хоть что-нибудь, лишь бы опасение не случилось. Но Лии сделал ничего. Хотя может и не совсем?       Минхо так долго бежал за Джисоном. Бежал, не жалея колен во время падений, когда тот в очередной раз отталкивал. Он столько всего делал, ставя на главное понимание, которое давало ту защиту, где её отберут. Хо понимал Джи лучше всех. Понимал в абсолютно всём, проходя каждое отражение в собственной музыке. Парень знал это всё собственной темнотой, с которой он вышел, пытаясь так отчаянно подать руку тому, кто ещё там, дав зацепиться на волю выхода, что засиял бы в моменте упорства. Но у этих двоих, двух разрезанных сердец было два лежащих пути, расходящиеся в разные стороны: Минхо ломал зеркала, как только боль отражалась там; а Джисон молчал, не переставая смотреть годами в первое и возможно последнее зеркало; Минхо выбрал жить; А Джисон выбрал страдать, выбрал быть жертвой.       Но вот, с устоями миров, дорога мрачных историй никого не обходит, затаиваясь у каждого в биографии. Каждый знает какого это стоять порой среди туманного обрыва, где нет уже следующего шага. Но при этом ты в яме и ниже не упадёшь. И каждый это понимает, забирая себе вечные раны, что, затянувшись всё равно не перестанут существовать. А мы это всё время забываем. Забываем, мысля в панике что нас никто не поймёт, что наша скопившаяся боль застрянет там навсегда. Именно навсегда. А когда и говорим об этом то все смеются, думая разные вещи. И тут важно понять, что это далеко не осуждение, а понимание. Понимание безысходности, кажущаяся вечностью. Но всё как не крути заканчивается. И это был случай этих двоих. Минхо видел свет, видел решение, пытаясь помочь чётко зная, что ничего не навсегда, но, честность в том, что Джисон никогда не примет помощь, не поверит, что есть выход как, то застряло с начала истории глупых строк, что были так непонятны. Он застрял в вечности болота, где кажется, что те, кто «отмылись» никогда там не были, а значит не понимают, что якобы выхода с этого нет. Правда, сам же он заблуждался. Всё проходит. Время никогда не стоит на месте у людей. И всё меняется. Зачастую, люди совершенно не понимают фразу о том, что время лечит. Их уверенность мыслей заканчивается именно на самом понятие времени, достигая буквальности. Но правда в том, что смысл в шагающих событиях, затаившиеся в новом времени. И это нужно принимать. Будут то люди, хобби, перемены или что-то ещё. Время новых событий забирает в новые эмоции, давая растерять всю прошлую печаль. Время не лечит, лечат события в этом времени. Могут пройти и годы, когда боль так и не отпустит, но тогда не причина ли в тебе, сидящим всё за одним зеркалом?       И Лии, в отличие от Хана, он ломал зеркала, раз за разом ломал, двигаясь к следующему, где боль била в ответ, задерживая в точках отвратительных ошибок, но лишь на время, ведь дальше разбивая, он пойдёт к следующему. Но задерживаясь на одном, то из таких был возраст тринадцати лет, звучащий струнами лезвия по рукам.              У этого нет долгой истории, завязывающая всеми возможными чувствами. Просто бывают случаи, когда уровень страданий начинающийся с груди, достигает пяток, вонзая в них острящие шипы, не дающие дальше идти. Случаи, когда падаешь, хватаясь за ноги и вместо забытых слёз, ты начинаешь винить себя, желая навредить. Это всё словно неосознанная обида на тело, просящее в голове уничтожиться. Это случаи где нет осознанности, нет ничего, кроме как выбора страданий, начинающий ты сам. И в такие моменты главное хвататься за любой отблеск звука, раздающийся в ушах в виде слов надежд. Из любой тёмной ямы, плоских стен в километр высоту, можно выбраться, если ты того хочешь. Ведь забирая желание в огонёк внутри, забирая ветку надежд созданного дерева тобой — выход найдётся. Как никак ты его ищешь. А тот, кто ищет — тот найдёт.       Сейчас же, где-то в снегу, боль въедалась в голову, прокручивая пластинку. Воспоминания крутились кругом, создавая застрявшую кашу в горле, что почему-то не уходила в след за дымом от сигареты. Сейчас Минхо, кажется, начинал понимать. Они разные. Джисон и Минхо они разные. Ведь именно с ним, с Хан Джисоном, Лии Минхо терял себя.

      «Наверное, нам так и придётся остаться всего лишь незнакомцами»

            — последнее что подумал русый, делая заканчивающий вдох сгорающего окурка, оставшийся в целой бесконечности их вечности. Это была последняя сигарета пачки, что началась первого сентября и закончилась у последних страниц.       Пролежав так ещё какое-то потерявшее счёт время, поднимаясь и шагая всё в той же разорванной, в крови пижаме, ранним утром подросток шёл домой, уже не чувствуя ничего. В нём проделанная дыра, что до этого заполнялась паникой, погрузившаяся в каждой клетке, но сейчас это просто дыра где застряла темнота и холод, только начинающего светлеть утра. Разве вообще есть смысл жить, когда все вокруг выбирают смерть? Есть смысл и дальше пытаться спасти каждого, пытаться не довести до выбора, где почему-то все выбирают одно? Хоть кто-нибудь заметит страдания самого Лии Минхо? Его никто не пытался понять и услышать. Никто не хотел заметить образовавшуюся боль на ранах, куда продолжала сыпаться соль словно снегопад. Кажется, всем было абсолютно всегда всё равно. Лишь он в бесконечной матрице брал за каждого ответственность, пытаясь помочь. И из-за страха где-то внутри не отступался даже тогда, когда его отталкивали. Он не глуп. Он просто ещё не понял, что нету смысла пытаться помочь тому, кто давно сдался. Ты не в силах показать свет человеку, выбравший тонуть куда свет уже не достаёт. Минхо просто ещё не осознал такую простую учесть, что настигала этими днями.       Со временем ноги довели до дома, где, поднявшись в темноте послышался силуэт. Это была Совон, что за беспокоилась где её ребёнок. Так и стояли они в тишине, смотря в погибающие глаза один одного.       — Не бойся, я никого не убил. – наигранно посмеялся Минхо, зная какие мысли наверняка крутятся в голове у женщины увидев кровь на футболке. — И никто не умер, к счастью. Ха-ха, да. Никто. Всё в порядке.       Боль так и хлестала с Минхо, что еле держался на слабых ногах, не имеющие сил существовать. Больно. Сама комната погрузилась в страдание, как только тот переступил порог. Всё стало таким тяжким, будто воздух затерялся в мире, сдавливая лёгкие въедающимися в кожу шипами. Сдавливая горло, желающее издать хоть слово, разбивая молчание. И как же Совон хотелось ответить, сказать, спрашивая что произошло… Но она не могла ничего ответить. Просто не могла. Не могла спросить, не могла поддержать. И никогда не сможет. Она не может говорить. Всё что ей оставалось так это в очередной раз подходить к Хо, нежно обнимая его. Раз за разом, приближаясь, она аккуратно прижимала парня к себе, как сейчас, запуская ладошки к мокрым из-за снега волосам, гладя по головке. Это всё что можно было сделать. Обнимать, так крепко как могла, передавая чувство тепла, пока Минхо утыкаясь в плечо, тихо плакал. Сейчас ему было так больно, словно все кости внутри ломались, каждая за одной. Он так долго был сильным, так долго нёс ответственность, что сейчас под дополнительным грузом вины он разбился. Ему больно. До жути больно.       — Я… – начинал русый, прижимаясь щекой к плечу матери, не сдерживая накопившиеся слёзы. — Знаешь… Я… Я так устал. Безумно устал. Если когда-нибудь я выберу смерть, кто-то вообще спасёт меня? Буду ли я понят хоть тогда? Мам… Скажи мне…              А ответа так и не слышалось, кроме скромного поцелуя в макушку. Конечно, если бы Совон могла говорить, она бы сказала многое. Очень многое. Она понимала его как никто другой. Знала какого это когда вся ответственность лежит на твоих плечах, но сделать ты ничего не можешь. Совершив кто-то или ты ошибку однажды, всё заберёт в свои последствия.       — Можно… Можно я просто умру? – продолжал русый, убирая одну руку со спины Совон, дабы забрать пальцами свои слёзы, на что та перехватив и взяв руками за обе щеки, поднимая его к себе, так тихо посмотрела в глаза, видя страдания. И убирая слёзы, плывущие на лице её сына, она отрицательно мотала головой, чувствуя, как слёзы подобрались и к её глазам. — Я не хочу жить, мам. Не хочу больше ничего. Не хочу думать, решать, понимать, ждать, боятся. Не хочу существовать… – делал остановку Хо, не отводя глаз от сдерживающих слёз напротив. — Знаешь, я никогда не говорил, как и в общем никому. Никто не знает. Почти. Но… Знаешь, когда мне так больно и сложно, я причинял себе вред. Но я уже не занимаюсь этим давно. Нет! Всё в порядке! Не переживай. Но это просто… Это помогало быть мне сильным. Или не чувствовать вечную вину что я не успел спасти папу… Не пришёл раньше, когда мог бы тебя спасти и ты тогда могла бы говорить. А теперь я ещё и виноват в том, что… Что один мой близкий человек чуть не умер. Да я знаю, что я, наверное, не виноват. Ну там… Но я не могу поверить в это, перестав винить себя. Если бы я только был рядом и что-то сделал раньше, поступив по-другому, всё бы обошлось и сложилось совершенно иначе. И поэтому мне снова хочется себе навредить, хоть я давно это не делаю. Я виноват. Люди вокруг страдают из-за меня. Если бы я делал чуть больше, то может всё сложилось бы иначе? Я не заслуживаю даже жизни. Ничего не заслуживаю. – всё также тихонько говорил Хо, чувствуя как слёзы в истерике разлетались в сторону. — Знаешь, я часто вспоминаю как папа говорил рисовать фломастерами на теле, когда грустно. И он всегда мне рисовал какие-то синие цветочки, когда я расстраивался что ты задерживалась на работе допоздна. Всегда рисовал, когда мне было грустно… И знаешь, это сейчас так помогает. Я уже около года не причиняю себе вред. Но сейчас мне так хочется взять что-то острое и не оставить и живого места на себе. Я заслужил. Я поступил не так как должен. Я… Я просто идиот, что поддался обиде и… И облажался.       Снова крепко обнимая и прислоняя к себе стоящего Хо, что даже не снял курточку или не разулся, Совон не выпускала его. Сейчас нельзя было отпустить. Только не сейчас. Или кажется, она потеряет его. Со простоит здесь с ним сколько угодно, пока печаль и вина не отступят на другой план. Даже если шея разболиться, даже если больно будет ей... Сейчас она будет здесь, будет рядом. Иногда слова всё же и не нужны. Вообще не нужны. Лишь крепко обнять бы, оставшись рядом, показывая, что человек не один. Что в его море слёз есть кто-то ещё.       — Я всегда думаю, что если бы папа был рядом, то мы со всем бы справились. Это бы решилось, верно же? А если и нет, то ну и ладно. Мы ведь были бы у друг друга. Смотрели бы, как и тогда фильмы по вечерам, перед этим спорили какой жанр. Ты как всегда бы была за ужасы, а папа за комедию. А я бы вообще всё время аниме предлагал. И в итоге мы бы всё равно смотрели ужасы. А потом я бы спал снова бы с вами, ведь мне страшно было бы уснуть. Даже бы сейчас. – парень грустно посмеялся, вспоминая свой возраст. — А ещё бы вместе готовили бы блинчики. Помню, как вы учили меня таким способом математики. Сначала сколько всего нужно чтобы получить столько-то только-то. А потом делали блины разными фигурами и заставляли линейкой мерять, чтобы посчитать сколько периметр. Я бы так хотел сейчас пойти и приготовить с вами блинов. С вами двумя. Но тебе их даже нельзя, они слишком твёрдые… Я бы столько всего хотел. Разговаривать с вами каждый вечер о чём-то за столом, пока пьём чай. Но… Ты не можешь говорить. Я не хочу снова переписываться через листочек бумаги, где через десять минут ты устанешь и тебе придётся лечь. Я хочу слышать твой голос. Не хочу снова получать тишину. Хочу, чтобы ты могла говорить, а папа был рядом. Я не хочу, чтобы всё было так. Я… Я не могу так больше. – тихо говорил Минхо, опускаясь на пол в прихожей. Ноги его совсем перестали держать. На что Совон в ответ тоже опустилась, всё обнимая подростка, пока тот плакал. Хотя и она не смогла сдержать слёз, взявшие силу вверх. Ей бы тоже очень хотелось, чтобы Дживон был сейчас рядом с ними. Просто рядом. Она очень сильно скучает. Безумно. Но он никогда больше не сможет быть с ними.       Сколько просидели так было неизвестно. На улице солнце совсем уже взошло, заливая помещение в свет. А шея женщины, стоило бы сказать, до безумия болела, но она не сдвинется с места пока Хо не будет готов. Со медленно гладила того по волосам, пока подросток, положив голову на плечо, не мог никак успокоиться. Но его можно было понять. Каждый бы понял, не осудив. Почему-то именно это тяжело осудить. Лии Минхо умирал заживо. Здесь и сейчас. Но…       — Минхо… – вдруг прозвенел совсем тихий голос матери, словно Минхо показалось. Но отстранившись от женщины и нырнув в её глаза, она с улыбкой смотрела, видимо, и вправду пытаясь что-то сказать. — В-всё… – делая достаточно большие паузы из-за острой боли в горле, Совон не сдавалась. — Будет… – снова пауза. — Х-хорош-шо.

«Минхо, всё будет хорошо.»

      Кажется, теперь это были слёзы счастья, радостно обнимающие друг друга. Это единственное что парень хотел услышать, что мечтал за последние семь лет. Даже сказав лишь имя, повторив его всего пару раз, он бы засиял, зажёгши огонёк внутри заново, воскрешая его на пустоте. Но услышав целое предложение, он правда верил, что теперь всё будет хорошо. Пускай, сложно говорить такую фразу ведь никто не знает, что будет дальше, что будет в долине февраля и углекислых мыслей. Но Совон сказала, что будет хорошо. Всё будет хорошо. Чтобы больше не случилось будет хорошо. По крайней мере именно сейчас Лии Минхо верил, ощущая самую настоящую правоту. Хотя может дальше событие развивались не в лучшем случае, Минхо не сдавался, благодаря лишь этому. И уже никогда не ступит соблазну смерти, думая о безысходности. Ведь шанс есть, а выход есть везде, даже там, где мы его не видим. И Хо выберет победу над жизнью, выберет выход и дальше, растворяя любые стрелы летящие в его спину. Он не устанет бежать. Ведь рядом с ним есть те, кто ему по-настоящему важен, те кто заставляют выбирать жить.       И так с случившимся временем, в ближайшие недели две, а то и три, Лии совершенно не виделся с Джисоном, да и в общем не общался. По всей видимости родители заперли того, перекрывая привычный доступ ко всему, после той ситуации за которую был избит, да и плюс наверняка попытки перешагнуть порог жизни и смерти тоже влияли. Связи совершенно не было. Но если честно Хо и не навязывался, не звонил, не писал, ничего. Какая-то внутренняя обида, разъедающая лёгкие, всё же присутствовала, обретая причину пробыть в молчании до первого от незнакомца шага из десяти. Обижен Минхо был даже скорее не на произошедший диалог между ними, а что в итоге всего этого Джи выбрал смерть. Он сильно был зол на это. Сколько диалогов, любви и чувств, он в итоге выбрал такой путь, покинув его. Это заставляло так сильно злиться и обижаться. Заставляло зарыться головой в подушку где будет тишина и дождь. Хотя, не смотря на всё это, Лии ждал свою Лампочку, очень ждал, переживая как он и что там. Но пока Лии Минхо сам ходил в школу, отсиживая скучные уроки, запылившиеся пустотой парты. Он дождётся своего незнакомца, пока не зная, как в итоге это всё закончится. Он дождётся, ведь пообещал, что будет ждать сколько потребуется. Минхо дождётся, получив грёзы кошмаров февраля, а может лишь приевшееся молчание. Но в конце концов, обязательно дождётся точки в давно закрытой книге.       В случившейся результатом ситуации, Хана не было аж до середины февраля. Много же он всё-таки пропустил, зарабатывая долги что будет отрабатывать в ближайший месяц, ведь забить никак нельзя, по причине звания выпускного класса. Хотя ну и ладно. Главное, чтобы всё с ним было в порядке и звёзды всё также оставались на его стороне, освещая каждую мысль. Правда, так не вышло. Всё пропустившее время, пробывшее дома — стало ужасом. Самым сильным кошмаром, где нету выхода, даже секунды, чтобы сбежать к своим мыслям. Ежедневные издевательства от Джуёна, Кёна, порой и от Меари, когда он делал что-то не так, всё это свалилось, когда он так слаб. Но он же голубой. Он же педик не заслуживающий жить из-за любви к своему полу. И дополняя эту кашу его побег вовремя наказания от «папы». Ему устроили самый настоящий ад, в котором уже думалось что лучше и вправду он умер. Зачем он только попрощался с Минхо. Зачем? Как же ненависть росла. С каждый новым ударом или синяком, он всё больше ненавидел Лии, будто это всё из-за него.       Но в конце концов, когда Джисон наконец всё же пришёл в школу, взгляд и не пал на Минхо, словно его и не существовало. Обида съела всё желание поднятия глаз, стоящим вопросом в голове «зачем ты меня спас? Для чего?». И так усевшись за другую парту, он избегал Хо целый день, а за тем и недели, не желая встревать ни в один диалог. Любое предложение о разговоре сменялось резким уходом, оставляя без ответа. Ощущение будто они и не были знакомы. Никогда. Не знали о друг друге столько, чувствуя любовь сквозь только одни глаза, направленные в стекло души, в отражение которого хранилось понимание. Хотя, наверное, это всего лишь ложь глупостей. Они незнакомцы. Незнакомцы чьи взгляды больше не пересекались, а веки навсегда опустились в тишину, не чувствуя ни один резкий трепет, появляющийся где-то в сердце и дрожи рук. Кажется, всё подходило к концу и медленному разбития вазы, порезавшая осколками всю душу. Они больше не могли поговорить. Сколько не кричали в след — расходились.       И во всём виновата глупая обида. Порой так сложно простить, впитываясь в ситуацию другого, что показал бы блеклость среди чёрного. Но мы все почему-то выбираем перманентный маркер, закрашивающий глаза и веки, танцуя так в темноте, где пятки глухо будили пыль. Так у любой истории где запечатлелось решение, зарылись теперь глаза полной тоски. Даже на рассвете может наступить вдруг дождь, откладывая самое настоящее счастье на потом. Вопрос лишь в том, что, а сможешь ли пережить бурю в длинною вечности, но далеко не бесконечности? Может стоит уйти?       И так февраль запомнился пустотой. Не было ни одного диалога, не было ничего, а если и было всё заканчивалось болезненном «отвали» со спины, где правда глаз снова закрыта. А хуже всего был шаг назад. Сидя в разных концах класса Лии перестал в конечном итоге пытаться развернуть дорогу мыслей, заставив поговорить, бросив эту идею. Теперь, кажется, он ждал пока сам блондин, завершив бойкот, сделает шаг на перемирие, захотев услышать обе стороны. А до того момента их заполнит молчание обиды, обостряющееся с каждой спиной в сторону чувств. Джисон явно не хотел говорить из-за отказа, воспринятый как предательство. Ведь переживший месяц в нескончаемых ссорах дома, Джи чувствовал, что всё могло сложиться иначе, согласился бы тот. Такая глупая и детская позиция, в которой Хан не хотел и слушать что важно Лии. Но мы все такие же. Станем на позицию обвинения других, нежели заметим свою неправоту. И так из-за чувства гордости они пройдут февраль и весь его снег в глубинной тишине, пока зима не подойдёт к концу, как и оказалась их история. История двух незнакомцев.       По совпадению этот год выпал високосным, сделав и так без того болезненную зиму дольше, чей последний день запомнился смертью чего-то ценного, разбившиеся за один разговор. Снег тогда шёл целый день, напоминая о чём-то трепетном. Их тепло свечи началось, когда пошёл первый снег, расхаживая счастье. А сейчас это была лишь боль, разрастающихся шипов внутри грудной клетки. Почему-то всё всегда имеет две стороны, придерживаясь облику монеты. И сейчас монета лежала в сторону печали. В сторону орла.       Вот он конец февраля, до которого так быстро дошагало время. Прошло полгода этой истории, выслушавшая разные конфликты и разговоры. Теперь пришло время прервать её. По крайней мере так решил Минхо, уставший жить надеждой что обида исчезнет и огонь снова вспыхнет. Он же чётко знал, медленно переставая себя обманывать – Джисон не придёт решать случившиеся. Решит остаться в стороне, пока Лии что-нибудь не сделает. Но так-то они оба начинали понимать куда в конце концов всё приводило. Куда привёл их снег, шутки о большой, некой пчеле или же забавными кличками имеющие интересную историю. В конец их завело молчание, ложь и, наверное, гордыня. Хотя останавливаясь, может была ещё возможность что-то решить, изменив исход концовки, кричащая о невозможном? Может они могли всё изменить? Может если Хан извиниться, упав в колени, говоря, что сделает что угодно, Минхо остановиться? А может просто стоит всё рассказать: почему Джисон сделал это; почему захотел себя убить; почему всё так? А если… Если. Перебирая на пальцах тысячу «если» и «почему», мы часто забываем правда важную вещь, являющееся шестерёнкой ситуаций.       Смысл всей этой истории далеко не в признании вины, а в осознание происходящего. Жертва всегда будет винить себя, не ища помощи. А если и она, помощь, наступит, рука лишь будет ударена, отвечая отрицательным кивком на это. И это надо осознать, приняв что ты жертва и только ты можешь себе помочь. Никакой не Лии Минхо или чудо свалившееся с неба. Лишь ты. Лишь ты можешь всегда всё изменить, не ожидая пока кто-то это сделает за тебя. А Хан Джисон ждал, продолжал ждать, навязывая какие-то миллион причин почему нет. И в итоге он ошибся, думая, что, извинившись и забив на свою обиду всё решится, не осознавая суть всего этого. И пока он не поймёт причину всех проблем и мораль этого общения, они никогда не смогут быть рядом, забрав каждую звезду исключительно в свои руки. Такая суть. От тысячу извинений никогда не будет толку. Обиду нельзя скрыть и улучшить твоими извинениями. Становится лишь лучше, когда дорога обоих чиста, движение легкое, а старая накопленная боль была оставлена где-то в прошлых поворотах, а не унесена в настоящее.       И так, в истории, на часах февраля пробило 29 число. Пробил день, который даже не существует, появляясь раз в четыре года. Пробил конец конца.              С убитых времён, убитых вен, перерезанные кровью, никто так и не был в месте полных воспоминаний. Не был в столовой заброшенного здания, что окунулось сначала в осенние листочки цветом кофе, а затем и снегом, странных времён. Теперь там только кровь, остающаяся в голове болью. Но даже с ходячим терпением и мыслью, Джисон явился туда этого дня, в честь последнего снега. Конечно, тяжело возвращаться в место где ты должен был умереть, в место где застряла твоя кровь, пятнами разочарования. Но он пришёл, чувствуя нужду оставить что-то важное. Оставить свою боль.       За февраль столько всего накопилось. Дома творился ад, а приходя в школу — молчание. Словно плёнка загрязнилась, возвращаясь на этапы прошлого с маленькими изменениями. Теперь не было в этом всём школьного страха, помимо молчания и лживого спокойствия, что приобрело окрас тишины. Это ведь то, что он так хотел, правда, не уточнял какое именно безмолвие. Даже у него есть шум чего-то забытого, чего-то нерешённого, обидного. Конечно, возможно временная глухота повлияла на решение, давая обиде застой и жалость вины, где появлялись мысли о разговоре. Но Джисон сам затеял эту игру держащей обиды и не желанием говорить. Наверное, теперь он остался не с чем. Снова. Он всю свою жизнь так бежал, желая обрести что-то важное, но остановился ещё тогда, когда так желал. Счастье не обретается пока стоишь на месте. И тут оно не обрелось. Но и неважно.       Но, а сейчас Джисон стоял в столовой забытого обществом детского сада. Холод стучал кассетами воспоминаний, пропитанного смеха и желанием услышать его вновь. Но и одновременно алыми тонами, сожалений в которых было ноль. Кажется, лучше бы он умер. Умер, не зная, что происходит сейчас. Но почему он жив? Джи ведь выбрал смерть. Сделал выбор. Но и здесь он был нарушен, заставляя видеть бесконечные издевательства дома, видеть потерю самого яркого в этой жизни. Видеть потерю Минхо. Лии Минхо… Его Кисточки.       И снова «но», как когда-то первого дня сентября. Снова звучащие «но» где казался уже конец… Но появился тот, кто ожидался в этих строках, как когда-то первого дня осени.       — Ты тоже пришёл… – вот оно то самое «но», звучащие улыбкой и приближением ближе. — Привет.       — Привет. – ответил Хан, не поворачиваясь, ведь не мог. На что тот, подошёл ближе к разбитому окну, в которое глядел блондин.       — Уже конец зимы.       — Ага.       — Может поговорим?       — А обычно ты всегда говорил «давай поговорим». – посмеялся Хан.       — Ты только поэтому весь месяц отказывался со мной говорить?       — Нет. – убрав шутки, не сразу ответил тот, смотря на прохожих людей в снегу.       — Я знаю. – делая паузу, спокойно улыбался Минхо. Внутри было лишь ничего. — Скажи, Джисон, это конец?       — Я не знаю.       — И я не знаю.       — Но… Ты обижен?       — Обижен. Очень сильно обижен. И… Не потому что был тот разговор, и он вышел какой-то не такой или ещё что-то. А потому что… Ты выбрал смерть. Выбрал снова умереть.       — Я думал, что это конец, а ты меня предал. Ты не стал на мою сторону, когда это было так нужно. Понимаешь, ты не стал на мою сторону, когда это, блять, так было нужно. Мне ничего не оставалась кроме как умереть. Я выбрал смерть потому что другого исхода в этом нет. Никогда не было. С самого начала.       — А может… – Лии затих, немного поворачиваясь взглядом к лицу собеседника. — Может ты просто отказывался видеть этот выход?       — Не думаю.       — Понятно.       Разворачиваясь, Минхо принялся уходить, но отходя на пару метров, расстояние что запомнились многим, Джисон развернулся, опрокидывая взгляд на себя и прося повернуться. Глаза соприкоснулись, словно в первый раз, где показалось многое, открывая историю. Или… Нет? Больше не было того тёплого понимания, готовое забрать в место надежд. Там пустота. Одна сплошная пустота.       — Зачем ты пришёл? – спросил Хан, сжимая зубы. Всё ломалось, рассыпалось в его руках. Ещё слово и Лии Минхо уйдёт. Уйдёт навсегда.       — Просто. А ты почему?       — Ноги повели сами. Так и говорили, что надо. Ха-ха…       — Как и меня в первое сентября. Ровно полгода, кстати, прошло с того дня.       — И вправду…       Они замолчали. Диалоги такие пустые, как и каждое слово. В них больше не было трепета, звука сирени и ромашек, падающих звёзд и фломастеров. Пустота.       — Минхо, давай поговорим.       — Давай. – полностью поворачиваясь к незнакомцу, они стояли напротив, смотря в глубину ямы где оба оказались. В этом остался последний выбор, последний этап и слово. Последняя дорога глупых мыслей и времени, где итог станет новыми решениями и жизнью. Выбор уйти или остаться. Выбор говорить или умереть. Но всё уже было предрешено. В этом выборе никто не сдвинется с места, всё оставаясь в двух метрах от друг друга.       — Извини меня.       — За что?       — За всё. – наклоняя голову, слёзы подступили. В конце концов Хан это сказал.       — Прощаю.       — Что? Так легко?       — Да. Мне всё равно, Джисон.       — Но…       — Моя мама сказала, что всё будет хорошо.       — И что?       — Сказала это.       — Но и что? От куда она вообще это знает? Это так глупо говорить, что всё будет хорошо, ведь мы даже не знаем конец этого диалога. Не знаем конец ли это. Как может быть всё хорошо? Я, блять, тоже могу сказать, что всё будет хорошо. Ничего не измениться.       — Нет, Джисон. Всё будет хорошо. – Минхо затих, грустно улыбаясь. — Кажется, ты никогда не понимал, что важно мне. Не понимал меня. И, наверное, никогда не поймёшь.       — Я хочу тебя понять.       — Уже поздно.       — Никогда не поздно. Прошу… Давай решим что-то, придумаем. Поговорим.       — Тогда где ты был этот месяц? Где ты был, когда я бегал за тобой умоляя сказать хоть слово? Джисон, где ты был?       — Прости меня.       — Прощаю.       — Нет. Прости, Кисточка… Прости меня пожалуйста.       — Я тебя прощаю.       — Прости. – тело вздрагивало, а слёзы бежали свой океан, режущих ножей. Кажется, теперь он не заслужит прощение никогда. Он сам виноват.       — Хватит, Джисон. Я устал. Очень сильно устал.       — Я могу что-то сделать?       — Нет. Когда мог, ты не сделал ничего. Ты оттолкнул меня. Теперь уже поздно.       — Это конец?       — Да, Джисон. Да.       — Понятно.       Глаза больше не видели, а уши больше не слышали, сердце не билось, а легкие не дышали. Снег наконец-то заканчивался, погибая в звёздах, а время подобралось к концу. И, наверное, это правильное решение. Но лишь, наверное. Ведь они могли бы решить, оставшись по дольше, но… Пора всё же наконец признать, вылезая с бесконечной само лжи, доказывающая себе всё время в виде надежд. Хан Джисон никогда не поймёт, что же не так. Не поймёт суть и решения, не поймёт в чём же была всё-таки проблема. И сколько бы он не говорил «я понял, хорошо» всё это в конце концов образовавшаяся ложь, сплывающаяся в моментах где нужно делать. Сладкая ложь в виде слов, что в моментах важности одному лишь Лии Минхо, всплывала, ранив так сильно грудь. И даже замечая это раз за разом, в самую темную ночь, Хан Джисон будет видеть лишь себя, и виня, и жалея во всех бедах одновременно. Конечно, его можно понять. У каждого свои причины. Как и у Минхо, что не может ждать до конца своей бесконечности как он обещал. Не может ждать пока тот что-то осознает. Может всё-таки одно обещание он не выполнит. Он не останется рядом. Не за что. Ведь Лии так громко кричал, не останавливаясь пытался докричаться. А Джисон не услышал. Он не услышал Минхо, когда он так громко кричал «говори». Хотя, наверное, они просто разные. Слишком разные. Когда стоял вопрос «говорить или умереть» каждый выбрал свою правду. Минхо всегда говорил, а Джисон умирал. Но какой вообще правильный выбор? Сказав, что умереть глупо и лучше говорить, но… Ты бы смог? Смог среди полного страха и заморозок сил сказать хоть слово? Выбрать правда говорить, а не уйти в молчание где наступила бы смерть? У этого всего своя правда, которая вместе с пониманием приходит не сразу и не с первой ошибки. Нужно правда понимать, а не просто знать, как верно. И принимать последствие выбора, что, заменив в конце уже не получиться.       Так стоит сказать и подкрался конец истории, где незнакомцы лишь на небольшое время стали друг другу светом в полной тьме стоящей зимы. Но, по правде говоря, этот свет никуда не исчез и не исчезнет пока царит осмысленность. Воспользовавшись правильно, суть приведёт к истине, где, осознав ошибки путь загорится светом дорогой судьбы. Никогда не нужно перекладывать ответственность на других, ожидая помощи в затянутом болоте твоей жизни. Ты герой своей истории и только ты себе можешь помочь, вытягивая из ужаса. Что бы не случилось у тебя всегда есть ты. И никто не сможет помочь тебе, пока ты сам этого не хочешь, пока ты не хочешь жить. Ведь чтобы жить нужно всего лишь хотеть, но, чтобы захотеть нужно пройти каждую тучу на небе и рассеять их, дабы в конце концов увидеть звёзды, сказав, что фаза существования — это страдание, а не рутина, что хороша всё-таки в моментах только иногда. Но с другой стороны осознания нужно понимать, что не стоит пытаться помочь тому, кто давно сдался. Ты не в силах показать свет человеку, выбравший тонуть куда свет уже не достаёт. Нельзя спасти сдавшегося и направить к победе. Выиграть может лишь тот, кто не сдаётся до конца.       И это всё свет вывода истории, где, запечатлев всё не как печаль, а как опыт, можно вынести многое. И один правда воспользовался этим светом, освещая себе дальнейший путь, а второй так и остался гнить в темноте, не видя и возможности схватить звезду, которую так любит.       У истории нет плохого или хорошего. Нету чёрного или белого. Нету виноватого и правого. Здесь не существует лишь две стороны, делящиеся на «мы» и «они». Есть цвета, разрисовывающиеся разным смыслом. Всё имеет разные цвета, просящие свои решения, реакции, отношение и прочее. И со всего этого нужно выносить лишь опыт, вставая на дорогу где нету мыслям сожаления. Где есть только путь вперёд, а не назад. Ведь шаг назад это — суицид, что не является выходом. Так думается на конце. Это лишь препятствие чувств, что, пережив и решив, сделав не маленькую работу над собой, можно начать жить. Не выживать, не существовать, а жить… По-настоящему жить чувствуя искренность счастья. Ты не станешь когда-нибудь счастливым просто ожидая этого. Джисон не стал. Не стал даже когда схватилась возможность. Потому что он жертва, опустившаяся на дно печали из которого он ждал что его вытянут или он сам всплывёт. Но до самого дна рука не достанет. Ему стоило подплыть, сделать хоть один шаг из десяти, где в его случае человек сделал девять. Но он не сделал не одного. Даже когда и образовался десятый, помощь была отклонена, а путь закрыт. Жертва навсегда останется жертвой пока ждёт чудо из далека. Пока ждёт счастье из пустоты.       Возможно этим счастьем запомнилась любовь, такая мгновенная и представляющая после Байкал боли, но думается так оно надо. Стоит помнить, что любовь не является решением всех проблем, однако она является лекарством. Правда вот даже самое сильное лекарство приведёт в нечто, если проблема так и не решиться. Не достаточно принимать таблетки, не меняя ничего в образе жизни. Не достаточно полагаться на что-то, не делая при этом ничего самому. В результате лекарство лишь прибавит сверху новыми побочными эффектами, которые сделают хуже. И в любви также. Это лекарство что залечит каждый шрам, но приняв его много и не сделав ничего, оно приведет за руку к разным дорогам судьбы, где предстоит выбор: уйти или остаться. И главные герои, столь недолгой истории, приняли решение уйти. Уйти на всегда. Перестав принимать лекарство, что к слову помогло давно, но своим постоянством начало вредить. Правда, не каждый ещё увидел в этом плюс, полный яркими звёздами, что так и остались шрамами на руках.       И сейчас, они незнакомцы, проходящие мимо истории полной лжи и искренности, но в конечном итоге пустоты. Именно незнакомцы, когда-то знающие столько, но теперь ничего, обрели этот путь. И была у этого одна сторона, спрятавшаяся в голове чувством: в следующем году этого дня не будет. Их история закончилась 29 февраля високосного года. Этого дня, кажется, не должно было существовать, как и всей этой истории. Незнакомцы не могут стать друг другу кем-то. И они не стали. Не смогли.       Хотя стоя сейчас, в зимних воспоминаниях, всё напротив расстояния километров, они посмотрели в стеклянные глаза друг друга, что казались раньше целым миром, хранящий жизнь родного дома, в который хотелось возвращаться. Внутри завязывался последний узел воспоминаний, выкинутый в разбитое сердце. Их любовь останется молчанием, но криком глаз. Она останется рисующей Кисточкой по глубоким ранам и Лампочкой, освещающая комнату для художника.       — Я люблю тебя, Кисточка.       — И я тебя люблю, Лампочка. Очень сильно люблю.       — Наверное, теперь моя очередь ждать тебя… Помни, я навсегда останусь твоей Лампочкой, Минхо. Навсегда. – пытаясь сдерживать слёзы, улыбался Хан.       — Это конец.       — Я знаю. Прости меня.       — Прощаю.       И Минхо ушёл. Ушёл навсегда.

      Всё-таки мысли навсегда останутся мыслями. Чувства навсегда останутся чувствами. А незнакомцы навсегда останутся незнакомцами.

29.02.2024.