Пьеса сыграна!

Сын кандидата на пост премьер-министра замечен в очередном скандале: дорогое удовольствие с последствиями

Токио, Япония — В роскошных стенах одного из самых престижных отелей Токио снова разразился скандал, который может оказать серьезное влияние на предвыборную кампанию одного из ведущих кандидатов на пост премьер-министра Японии. На этот раз в центре внимания оказался его сын, давно известный своим бурным образом жизни. Находясь в номере люкс, он был обнаружен в компании девушки, предоставляющей эскорт-услуги, что уже вызывает немалый резонанс в обществе. Как утверждают анонимные источники, присутствовавшие при расследовании, улики ясно указывали на употребление запрещенных веществ. Пара была найдена в состоянии, вызывающем множество вопросов у полиции, хотя официальные заявления до сих пор так и не были сделаны. Тем не менее, очевидно, что вмешательство на высоком уровне помогло замять дело еще до его обнародования. В этой ситуации вызывает наибольший интерес не только сам факт происшествия, но и то, с какой скоростью произошла информационная блокада.

Источники утверждают, что кандидат на пост премьер-министра вновь, как и раньше, заплатил колоссальные суммы, чтобы скрыть следы этого инцидента от общественного глаза. Сумма, якобы выплаченная, чтобы замять дело, исчисляется десятками миллионов йен. Это уже не первый случай, когда его отпрыск оказывается в центре скандала, и очередной «выкуп» едва ли удивляет тех, кто следит за его жизнью. Не стоит забывать, что именно этот кандидат часто провозглашает себя поборником моральных устоев и традиционных ценностей в Японии. Вопросы общественности становятся всё громче: сколько еще подобных инцидентов он сможет «скрыть под ковром», прежде чем это серьезно повлияет на его политическую карьеру? Ведь терпение народа имеет пределы, а доверие — хрупкий инструмент. Однако сам кандидат продолжает отмалчиваться, заявляя, что «семейные вопросы не должны становиться политическим инструментом в гонке за власть». Эта позиция вызывает только больше вопросов, особенно в свете того, что его сын уже давно стал символом семейных скандалов.

На фоне этих событий остаётся только гадать, как долго кандидат сможет балансировать между семейными проблемами и политическими амбициями. Ведь, как известно, на всякое действие всегда найдется равное противодействие, особенно когда на кону стоят миллионы и репутация.

Сакура Ояма, газета «Нихон Таймс»

      С тихим шелестом страниц беловолосый мужчина опустил газету на обеденный стол. Солнечный свет нового дня проникал в просторную кухню сквозь зеркальную гладь окон, и в столбе оранжевого света весело крутились пылинки. Юджи умело подцепил подушечками пальцев край румяного блина и ловко переложил на тарелку, где уже лежало несколько лакомств. Часовая стрелка размеренно дробила время секундами, и утро понедельника никогда не казалось Юджи более умиротворенным, чем сейчас. Незамысловатая рутина помогала собраться ему с мыслями перед рабочим днем, и, с улыбкой наблюдая за тем, как сонный Сатору безуспешно изгонял из тела остатки сна, достал из холодильника небольшую пачку свежих сливок. Он покосился в сторону мужчины, перелистывающего новенький выпуск «Нихон Таймс», и украл чужое внимание демонстративно тяжелым вздохом.       — Знаешь, это ведь уже издержки профессии, нет? Из нас двоих журналист я, но к утренней почте тянешься первым ты, — Юджи разбавил горечь кофейных зерен в чашке сливками и добавил несколько ложек сахара. На белом фарфоре чашки был нарисован уставший опоссум, уткнувшийся мордочкой в экран ноутбука. Сверху красовалась многозначительная подпись «every day is a new horror». Нобара всегда была исключительно последовательна в выборе подарка.       Сатору задорно хмыкнул и его привычно бархатистый голос был хриплым ото сна. Юджи поставил кружку с напитком возле мужа, тот час закатив глаза, когда, даже не сделав единого глотка, Сатору тут же потянулся к сахарнице, чтобы восполнить недостающую сладость. Разговоры с терапевтом не возымели на мужчину никакого эффекта и с раздражающей окружающих драматичностью на заявление Секи об уменьшении сладкого в рационе, он негодующе ответил: «Как? Неужели ты хочешь лишить поцелуев моего милого Юджи?» В прошлом, когда Юджи еще только постигал таинства журналисткого ремесла, на третьем свидании с Годжо, парень осознал несколько вещей: у него было специфическое чувство юмора (смешно с его шуток обычно только ему), в его крови вместо привычных эритроцитов, тромбоцитов и плазмы тек любимый сироп Maison Routin 1883 со вкусом спелого банана, и что от этого поцелуи с ним становились только слаще. Проворные пальцы мужчины нежно обвили тонкое запястье, и Юджи не стал противиться утренней ласке со стороны мужа. Он прильнул к его большой, горячей после сна ладони и потерся щекой, как доверчивый котенок, нашедший пристанище в этих надежных руках.       — Я должен всегда быть в курсе последних новостей, — сделав глоток напитка, от которого, наверняка, любой здравомыслящий человек впал в гликемическую кому, Сатору наградил его ослепительной улыбкой. Мягкие губы коснулись уголка усмешки, оставили легкий след на острой скуле и растаяли на виске. Смех засеребрился на устах, как струящийся в горных камнях ручей, прежде чем Сатору вновь примерил на себя маску напускной серьезности. — Между прочим, тебе как журналисту тоже не помешает быть в курсе того, что творится в мире.       Юджи отрешенно взглянул на свежий выпуск, который приносил им каждый понедельник улыбчивый и вежливый юноша. Стремление к правде и журналистика многим людям казались несовместимыми понятиями, и даже Юджи понимал, что абсолютная честность — вещь опасная и порой губительная в контексте современных реалий. Но это был путь, который он выбрал; путь, на который ему указал дедушка в час, когда жизненная сила покидала его измученное болезнью тело. Он слегка вздрогнул, когда холодный кончик носа Сатору коснулся мягкого изгиба шеи, скользнул вверх и зарылся в персиковые пряди, всё еще хранящие легкий приторный аромат шампуня. Пальцы сами раскрыли номер на нужной странице и глаза с профессиональной ловкостью, выработанной бесконечными часами ночного вдохновения и вычитки, заскользили по чернильным строкам с внимательным интересом. Политика считалась не менее грязным делом, чем журналистика, и, еще будучи несведущим в тонких интригах взрослых ребенком, Юджи наивно полагал, что среди тех, кто брал такую ответственность за жизни людей должны быть исключительно безгрешные люди, лишенные любой слабости, среди которых особое место занимала власть. Дядя, заслышав подобные речи с уст племянника, поднял его на смех. Отец лишь одарил его ласковой улыбкой, стерев тем самым любые тревоги, тенью набежавшие на юное, горячее сердце, что уже с юных лет искало правду там, где остальные предпочли солгать.       — Надо же, а ведь я собирался голосовать за него. Как человек собирается заботиться о целой стране, если он даже не в силах воспитать одного единственного сына? — Юджи сухо поджал тонкие, припухлые губы, складывая газету пополам и отложив её в сторону. Пока он был занят чтением, Сатору уже успел закончить с кофе, и парень смущенно наткнулся на проницательный взгляд сапфировых глаз. Даже после стольких лет он никогда не переставал поражаться насыщенному оттенку этого взгляда, в котором мир отражался с той же ясностью, с которой небо видело себя в безмятежной глади горного озера, не потревоженного буйством ветров.       Услышав его искреннее возмущение, Сатору был не в силах сдержать звонкий смешок.       — Юджи, ты говоришь, как старик, а ты ведь так молод, — с напускным упреком сказал мужчина, и его ловкие, не знающие стыда и совести пальцы скользнули под тонкую ткань простой футболки. В животе вмиг вспыхнули тлеющие угли утреннего возбуждения, до этих пор довольствующимися лишь полученными украдкой поцелуями. Юджи сдержал улыбку и упрямо качнул головой, словно говоря «что тут поделаешь, так уж я воспитан». Впрочем, даже несколько лет счастливой семейной жизни не мешали их многочисленным знакомым удивляться тому, как прямолинейно-честный Юджи, которому казалось и вовсе было неведомо понятие лжи, мог столь гармонично смотреться рядом с человеком, чьему коварному красноречию позавидовали бы многие политики и актеры.       «Даже змея на тлеющих углях не столь изворотлива как твой суженный» — из уст дяди это звучало почти, как комплимент.       Юджи порывался отстоять точку зрения, убедить супруга в необходимости чаще и больше освещать подобные проблемы, но в итоге лишь безучастно поджал губы. Они находились в разных плоскостях мира: Сатору предпочитал прагматичный расчет там, где Юджи с кровью и потом пытался бы сыскать истину. Но Годжо редко облекал в слова осознание бесплодной ничтожности попыток дорогого ему человека бороться против системы, выбрав единственно верный и возможный вариант: безмолвная поддержка всех его — Юджи, — начинаний. Розоволосая макушка с удобством устроилась в изгибе чужого плеча, словно была создана идеальной деталью, подходящей ему во всем: в теле, душе и сердце. Не хотелось отрываться от запаха мужа, от его голоса и горячих рук, с вкрадчивой, подкупающей жадностью скользящих по его обнаженной пояснице. Вот ведь, уже успел задрать его футболку, пока мысли Юджи были далеко за пределами их уютной кухни. Но как же было приятно осознавать, что Годжо всё ещё терял голову от пленительной смеси нежности и смелости в его чертах.       Поцелуй получался медленным и тягучим, как сладкая патока, и Юджи распахнул уста навстречу умелому, горячему языку. Сатору был подобен бездонному колодцу, и парень был уверен, что никогда не наступит дня, когда он сможет вдоволь насытиться им. Каждый раз, когда он касался его — даже если это мимолетная ласка кончиками пальцев, — Юджи всегда хотел больше.       — Сатору, тебе нужно в офис, Нанамин убьет тебя, если опоздаешь снова, и его оправдают, — слова с сладким придыханием не казались Сатору слишком убедительными, и он вновь потянулся к губам Юджи, чтобы сорвать очередной поцелуй, от которого его сердцу становилось тесно в груди. Только прошлой ночью они занимались любовью, предавались самому сладкому и темному, словно кровь, греху. Гладкая кожа его тела еще помнила, как Сатору сжимал бронзовую мякоть бёдер, вбиваясь глубже, быстрее, а с губ самого Юджи срывались бессвязные стоны и мольбы, он извивался под ним, царапал его плечи и звал срывающимся голосом по имени. Сатору всегда с такой непринужденной легкостью отбрасывал весь самоконтроль стоило Юджи только одарить его взглядом слезящихся от возбуждения янтарных глаз, с такой легкостью отдавался хищной тяге терзать свою жертву, быстро и резко вколачиваясь в нее, выбивая из нее звуки, ласкающие слух. Юджи предпочитал раскрывать подобную сторону супруга лишь под покровом ночи, справедливо опасаясь минуты разоблачения перед друзьями или того хуже незнакомцами. Его семья не была образцом японского консерватизма, побуждающего своих наследников облачаться в маску равнодушия одинаково что перед незнакомцами, что перед близкими, но природная скромность не давала Юджи прилюдно облекать свою душевную привязанность к любимому в физическую форму. Сатору же — безумно жадный и ненасытный до любого проявления нежности, — стремился запечатлеть себя на коже, в волосах, в дыхании Юджи каждый подходящих и неуместных миг времени. Он всего безошибочно знал обманчивую грань хрупкости чужого-родного тела: где следовало едва, на грани ощутимого коснуться, а где надавить без жалости, сильно и грубо — до черных пятен перед глазами.       И даже сейчас под угрозой справедливого взыскания со стороны требовательного подчиненного, чьему упорству и спокойствию Юджи мог лишь завидовать, Сатору предпочел вжаться в его тело, а не пойти собираться в офис, как того требовало уже и время. Юджи зарылся пальцами в белые, словно первый снег, еще не успевший коснуться земли, волосы, нежно массируя кожу головы. Мужчина едва не подставлялся подобно коту под столь незамысловатую ласку, и за беззастенчивым блаженством на лице Сатору едва ли можно было разгадать его истинные мысли. Но Юджи лишь вздохнул, понимая что и сам не желает опаздывать в редакцию, лишь невесомо коснулся поцелуем усталым морщинок вокруг чужих глаз. Кугисаки сейчас бы демонстративно, громко и небрежно цокнула языком, без слов высмеивая столь детские по ее мнению проявления привязанности у двух взрослых мужчин.             И почему каждое их утреннее расставание ощущалось так, словно Юджи провожал мужа на войну? Или сам Сатору отправлял его в долгую и опасную командировку, где такие человеческие блага как сотовая сеть или интернет были непозволительной роскошью? Не хотелось выпускать его из рук, но в чем-то Нобара действительно была права — они уже не были малыми детьми, пусть даже и порой безумные выходки или поступки убеждали их ближайшее окружение в обратном.       — Мой достопочтенный супруг хочет, как можно скорее избавиться от меня. Что ты прячешь от меня, Юджи? Любовника, или любовницу? — горячее дыхание обожгло ключицу, обтянутую тонкой кожей, чутко реагирующей на любое прикосновение, будь то поцелуй или укус. Шипение, вырвавшееся из пухлых, блестящих от блеска губ, не потревожил и голосок совести в душе Юджи, когда еще минуту назад такие нежные и чуткие пальцы сейчас сжали шелковые пряди в плотный кулак. Но боль вмиг уступила место чему-то более темному, влекущему в его взгляде, и гибкое, как у кошки тело, вмиг вытянулось напряженной струной, жаждущей новых прикосновений. Юджи лишь вздохнул, вновь коснулся уголка губ поцелуем и облизнулся. Сладкий.       Утро и обязанности не позволяли им глубже окунуться в это пропащее чувство, опрометчиво броситься в саму темную пасть, как будто принося жертвы древнему, забытому божеству. Семейная жизнь действительно оказалась приятным дополнением, хоть Юджи и был убежден, что свадьба ничего не изменит в его мироощущении. Но знание, что такой прекрасный, талантливый и красивый мужчина был его и только его, приятно согревало сердце, словно его коснулся кто-то невидимой горячей, твердой рукой. Пожалуй, Сатору ощущал те же проблески собственничества, от которых так очаровательно смущался Юджи, и, в отличие от него, никогда не терял возможности продемонстрировать окружающим, что был занят. Любовь живет три года? Чушь. Юджи готов рассмеяться в лицо всякому, кто будет убеждать его в подобной теории. Любовь живет до тех пор, пока этого хотят люди. Просто со временем она переходила в иную, более трепетную форму заботы и уважения, которые многие ошибочно принимали за угасшее пламя страсти.       — Прости, просто невинная шутка. У тебя чувство юмора твоего дяди, — недовольно проворчал Сатору, когда пальцы Юджи оставили в покое белоснежные пряди. Юджи приподнял брови в медленной, испытывающей манере, которую он переменял от упомянутого Сукуны, но, не выдержав, вновь растянул губы в улыбке. Кугисаки всё твердила ему, что слишком уж добродушным казалось мальчишеское лицо, которое время и заботы всё так и не отметили печатью. Янтарные, блестящие на солнце золотом глаза придавали любой эмоции, во власти которой он был, юношеское очарование, покорившее не одно сердце. Сам Юджи справедливо полагал, что его конкурентам стоило бояться не его лица, а слов, которыми Юджи порой бросался в недобросовестных политиков и бизнесменов, словно камнями. Он изобрел способ, как оставлять безмятежным родительский покой, и как не тревожить опасностями близких друзей и любимого, но стремления души нельзя было вырвать из него, как сорняк из влажной почвы. Семена оброненных когда-то в глубь сознания слов давно проросли и принесли первые плоды, чьей сладости Юджи не ощутил. Лишь горький привкус на кончике языка, что не имел ничего общего с впервые выкуренной сигаретой. Сатору нехотя спустил его со своих колен, чтобы наконец начать собираться на утреннее заседание в его IT-компании, Юджи же остался, чтобы быстро прибраться со стола и убрать кружку из-под кофе в посудомоечную машину.       Забытая газета смотрела на него глазами вновь опозорившего отца юнца, на чье лицо легла короткая тень от рук, которыми парень пытался прикрыться от объективов. А ведь из-за информационной блокады, которую оперативно организовал будущий-возможный премьер-министр в стремлении уберечь свою политическую репутацию от очередного гонения общественности, подобные фото, наверняка, обошлось редакции в крупную сумму. Как минимум, одна среднестатистическая японская семья смогла бы прожить месяц на эту сумму.       Приоткрыв одной рукой шкафчик, Юджи выбросил газету в мусорное ведро.

***

      Впервые дети познавали понятия добра и зла, слушая сказки перед сном от родителей или воспитательниц, на чьи плечи первые могли переложить заботы о воспитании юных умов. Взрослые умело маскировали за образами злых ведьм или коварных демонов будущие невзгоды, с которыми детям непременно предстояло столкнуться, как только первые поры детства уступят место более зрелым летам. Юджи хорошо помнил это беззаботное время, ещё не омраченное будущими бедами в их семье, подстерегающими их, как недруг за ближайшим поворотом. Каори любила, словно она сама была маленькой девочкой, больше всего рассказывать ему сказку о приключения мальчика-персика, Момотаро, непременно перебирая тонкими, ухоженными пальцами его розовые пряди. Особенно, он помнил, что всякий раз, когда его разум еще был на грани сна и реальности, мягкие губы матери оставляли нежный поцелуй на еще по-детски пухленькой щеке. Дедушка же всегда прибывал в их загородный дом уже поздней ночью, когда детское нетерпение истощалось под тягостью усталости. Но Юджи никогда не просил его рассказывать ему сказки или легенды, вместо этого он с удовольствием слушал рассказы дедушки о поре его юности и о подвигах еще молодого полицейского, и мальчик с жадностью впитывал каждое слово, как иссушенная жаром солнца почва впитывала в себя капли дождя.       Джин не был прекрасным рассказчиком, но иногда Юджи упрашивал и его рассказать ему на ночь историю-другую. Правда, отец всегда превращал любую легенду в медицинскую лекцию с кучей непонятных и сложнопроизносимых слов, но под них Юджи, пожалуй, засыпал лучше всего. А вот дядя никогда не сидел подле его детской кровати, со своим глубоким и раскатистым голосом и темной, большой, как гора, тенью. Каори всегда успокаивала Юджи, убеждая его, что дядя не был поклонником подобных демонстраций привязанности, но мальчику отчего-то казалось, что женщина попросту не доверяет дядиному понятию о морали.       Когда Юджи едва исполнилось пятнадцать и окружающие предвкушали приближение цветения сакуры, у Васукэ Итадори диагностировали рак легких. Юджи давно не читали сказок перед сном, а обо всех событиях в жизни дедушки, дослужившего уже до столь уважаемой должности, как заместитель комиссара в Токийском столичном полицейском управлении, он узнавал из свежих газет и новостей. Со временем в их семье всё меньше слушали радио или смотрели государственные каналы.       Джин — и без того посвятивший всего себя науке, — бросил последние силы и надежды на лечение и спасение отца. Он отказывался признавать факт того, что он мог потерять родителя; и упрямо, до самого последнего вздоха Васукэ боролся за его жизнь. Юджи разрывался между школьными занятиями, секцией по тайдо, куда его и записал сам дедушка перед тем, как ему диагностировали болезнь, и больничной палатой, в которой свои последние дни доживал некогда сильный, волевой мужчина, твердо стоящий на ногах. И, если Джин отказывался до последнего опускать руки и отдавать отца во власть смерти, Сукуна нашел иной способ справляться с горем: Юджи помнил лишь то, что дядя едва ли не жил на работе, и в департаменте все предрекали ему скорый карьерный рост. Болезнь украла у дедушки твердость и уверенность во взгляде, подменив их на тихое, меланхоличное спокойствие; вплела серебряные нити в розовый шелк осекшихся волос. Он тлел, подобно свече, всё пытающейся распугнуть мрак ночи под ногами одинокого спутника. Под прямыми складками больничного халата едва билось утомленное борьбой сердце, но сухие уста гордо хранили молчание, ни разу не обронив лишней жалобы и не обременив окружающих последними просьбами. Жалости Васукэ не переносил, как и запаха лекарств. Сочувствие, что для иных исцеляющим бальзамом проливалось на затягивающиеся душевные раны, для него было ядом, раскалёнными каплями железа падающими на старые шрамы.       Когда Юджи исполнилось шестнадцать, Васукэ Итадори скончался в постели, напоследок всё же озарив вспышкой света темные уголки чужой души. Букет полевых цветов казался тогда мальчишке невыносимой ношей и хрупкие лепестки выпали из вмиг ослабших рук. А вот Васукэ, кажется, на короткое мгновение вернулась былая сила и твердость, и он с настойчивой непреклонностью сжал плечо внука, словно хватался за него, пытаясь спастись от черноты, застилающей глаза.       «Деда… ты чего? Позвать врача? Давай я позвоню папе!» — руки у него были совсем холодные, Юджи помнил до сих пор, как его, словно иглой пронзило, от малейшего касания к ним. Но он упрямо пытался растопить лед чужого прикосновения теплом собственной кожи, как выяснилось позже, безуспешно.       «Послушай меня, Юджи. Ты смелый, сильный мальчик. Помогай другим, направляй там, где некогда сам не знал дороги… будь сильным, даже, если твоих усилий будет достаточно для спасения лишь одной попавшей в беду души» — каждое слово приносило ему неоспоримую боль, но взгляд… этот взгляд Юджи запомнил на всю жизнь. Там не было тени увядания, что принесла болезнь, нет, глаза прояснились от медикаментозного затмения, и Юджи увидел вновь того мужчину, что поздними ночами сидел подле его постели, рассказывая истории о днях прошедшего времени.       Воспоминания, застилавшие внутренний взор, рассеялись от звука отрывающейся перед лицом двери. Юджи одарил вежливой улыбкой подоспевшего менеджера, с оточенной улыбкой, не касавшейся глаз, поинтересовавшегося не забронирован ли у господина столик. В конечном итоге, не Юджи было обвинять молодого человека в неискренности и лжи: разве журналисты сами не были подобно актерам, примеряющим маски одна за одной в театре сменяющих друг друга декораций? Одну из таких масок он оставил подле супружеской постели. Маска, что еще хранила влажный жар чужих поцелуев. Он раздосадовано потер тонкую переносицу.       — Сукуна Рёмен ожидает меня, — наконец совладев с языком, кажется, онемевшим от воспоминаний, Юджи наблюдал за тем, как менеджер с всё той же мягкой улыбкой, которая часто ничего не значила, искал озвученное имя в списке. Взгляд янтарных глаз лениво скользнул к наручным часам — последний подарок Сатору на Рождество, — и с удивлением отметил, что опоздал на встречу на пять минут. Выслушивать упреки дяди у него совершенно не было сил, но, судя по богатой обстановке ресторана, Юджи мог надеяться на золотые руки шеф-повара, которые могли бы задобрить проснувшийся в последние годы службы в дяде гедонизм. Спустя еще немного времени его провели в отдельный уголок, удобно скрытый от остальной части зала живой изгородью. Дядя всё не оставлял своей привычки прятаться от окружающих в тени, как хищник, удобно поджидающий момента для решительного броска.       Годы не украли у дяди прямой осанки или волевого разворота широких плеч. И в каждую их редкую, но неизбежную встречу Юджи мог лишь удивляться тому, как время делало дядю все более схожим с покойным отцом. В отличие от старшего брата, избравшего медицину и скальпель, Сукуна обратил свой взор к тем, кто стерег покой граждан. Хотя, отличительная внешность и крепкие мышцы, скрытые под дорогими тканями рубашек и пиджаков, заставляли многих ошибочно причислять дядю к тем, кто тот самый пресловутый покой нарушал. Закатанные по локоть рукава черной рубашки обнажали сильные запястья, на одном их которых красовались дорогие часы. Глаза дяди в неясном освещении помещения имели зловещий, неестественный алый оттенок, и несколько небрежных прядей волос падали на хмурый лоб. И всё же он ничуть не изменился с их последней встречи.       — Старший инспектор Рёмен, — Юджи присел напротив него, с легкой усмешкой наблюдая за тем, как дядя подцепил тканевую салфетку с вышитой серебряными нитями эмблемой ресторана, и осторожно промокнул рот. На фоне Сукуны Юджи теперь казался совсем уж затерявшимся на перепутье дороги жизни мальчишкой, и лишь общая схожесть изобличала в них родственников. Сукуна сделал ленивый жест рукой, подзывая готового броситься и без малейшего слова к ним официанта, но Юджи остановил его вежливой улыбкой. Может он и пришел сюда ради удовлетворения аппетита, но он не имел ничего общего с гастрономическими изысками здешней кухни. Дядя понимающе усмехнулся и бледные губы окрасились алым, когда мужчина сделал щедрый глоток вина из бокала.       — Сразу к делу? Узнаю характер твоего отца. Племянник, неужели нам нечего обсудить? Как поживает твоя мать? — отставив пустой бокал в сторону, Сукуна растянув губы в хищную усмешку, не стал останавливать появившегося официанта, чтобы вновь до краев наполнить рубиновой жидкостью фужер. Лишь, когда они вновь стали единственными слушателями друг друга, Юджи возобновил разговор.       — Ничего нового, дядя, — уклончиво ответил Юджи, что не могло остаться незамеченным внимательным Сукуной. Рёмен обладал поразительным умением различать малейшую перемену во взгляде или в других чертах, и шел по намеченному следу, словно ищейка. Наверное, поэтому он и отличался на работе исключительной продуктивностью во всех допросах, особо не прибегая к нечеловеческой физической силе.       — Поразительная женщина, твоя мать. Что я не спрошу, в ее жизни ничего не меняется, — позабавлено хмыкнул Сукуна, возвращая своё внимание стейку, прожаренному до степени Medium Rare. За насмешливой манерой общения дядя скрывал цепкий взгляд, и Юджи мог только сдержать себя от желания закатить глаза. Каори и в молодости не особо жаловала младшего брата мужа, и, если болезнь свекра на непродолжительное время и смягчила её нрав, то сейчас женщина и слышать ничего не хотела о Сукуне, считавшим своим священным долгом сыграть на струнах спокойствия женщины каждый раз, когда особый случай собирал семью под одной крышей. Правда, в последнее время они собирались всё реже, и внимание дяди переключилось на Сатору, который отбивал все острые шуточки мужчины с предельно вежливым выражением лица, словно беседы с ним приносили ему истинное удовольствие.       — Она попросила меня отвечать так всякий раз, когда тебе вздумается из чистого упрямства поинтересоваться её делами, — не без улыбки признался Юджи, заметив как на короткий миг самодовольно сверкнули алыми рубинами чужие глаза. Пальцы журналиста выстукивали незамысловатую мелодию по гладкой поверхности стола, прежде чем Юджи вновь нарушил возникшую между ними тишину. — Дядя, мы ведь встретились не из семейного участия или уставшие от бремени разлуки…       Сукуна безошибочно узнавал этот деловой, спокойный тон, который крал у голоса его племянника любые проблески участливой доброты. Он отложил столовые приборы в сторону и достал большой, плотный конверт, при виде которого у Юджи едва не выскочило сердце из груди. От волнения он почувствовал себя вновь неопытным мальчишкой, впервые издавшим свою статью, но сейчас в его взгляде не осталось и следа от прежней неуверенности. Они с дядей избрали разный путь, и, если Сукуна ежедневно подставлял себя под пристальное внимание общественности и угрозы со стороны тех людей, что предпочитали проворачивать свои дела в тени закона, то Юджи сокрыл себя под чужим именем и никогда не обнажал перед чужаками собственного лица. То была небольшая плата за справедливость, изобличающую чужую подлость и недобросовестность. Скрытые связи между крупными корпорациями и политиками, нарушения прав работников и трудовое право, финансовые махинации и отмывание денег — не было такой темы, о которой Сакура Ояма боялся бы написать. Такова была последняя воля дедушки, и эти слова белели шрамом на его душе.       — Порт Йокогама давно у нас под наблюдением, хотя, не могу сказать, что мы собрали слишком много информации, но здесь есть адрес готового говорить грузчика, так что оставляю это дело на тебя, — и тень насмешки исчезла с лица дяди, когда они наконец заговорили о том, ради чего встретились. Юджи последние полгода жил мыслью, что сделал недостаточно. Глядя на безмятежно спящее лицо Сатору, во сне прижавшегося к нему в поиске тепла, он только и мог думать о том, как хотел бы, чтобы его муж жил в мире, где дрянь, подобная той, что сейчас занимала выгодный во всех отношениях порт, наконец-то исчезла из мира, портящая его, как грязная клякса чернил, оброненная на свиток чьей-то неловкой рукой. Правительство давно занималось законами, пытающимися ослабить влияние якудза не только на политическую среду, но и на жизни простых людей, но те, кто носил ирэдзуми и отсекал фалангу мизинца, как жертву древнему божеству, стали неотъемлемой частью японского общества, и даже, если одному клану отрубали голову, на свет тут же появлялись две новые. Юджи без спешки, что выдала бы его юношеское нетерпение, взял во всё же подрагивающие руки конверт. Осознавал ли он риски? В полной мере. Хорошо помнил, как коллеги отца собирали по частям дядю, который обладая не менее крутым и нетерпеливым нравом, не внял настоятельным рекомендациям корейцев не лезть в их дела. Дядя чудом выжил после той аварии, но всё же шрамы, остающиеся напоминанием о той ночи, говорили лучше всяких предостережений. Сукуна не стал останавливать его, убеждать в существенной опасности, которой он себя подвергал. Лишь взглянул в глаза с предельной цепкостью и сухо спросил: «Это действительно то, чего ты хочешь?»       — Спасибо, дядя, — Юджи спрятал конверт, чтобы после уже открыть в безопасной уединенности автомобиля. Сукуна несколько секунд смотрел на него пустым, ничего не значащим взглядом, и тяжело вздохнул.       — Ты уже не маленький, дружок, но всё же, может остановишься, пока не поздно? — вкрадчивые осторожные нотки в голосе мужчине выдавали то, что тот прятал от остальных людей, как звери скрывали слабые места. Кажется, Сукуна о нем действительно беспокоился, но никогда бы не показал этого напрямую. От этой скупой, но всё же заботы, губы Юджи дрогнули в слабой улыбке.       — У меня есть принципы, дядя, — смяв улыбку, как ненужный лист бумаги, Юджи всё же качнул головой. Рёмен не сдержал насмешливой ухмылки, с которой он неизменно выслушивал все его детские вопросы, а после рассказывал ему всякие страшилки о русалках и демонах-они. Покачав в руке бокал с рубиновой, душистой жидкостью, он сделал повелительный жест рукой, который можно было расшифровать как «делай, как знаешь».       — Интересно, кто будет спасать тебя, когда тебя прижмут за твои принципы, — хмыкнул мужчина, и Юджи не сдержал смеха. Действительно, но он не думал об этом. Юджи был убежден в собственной исключительной удаче.

***

      Кенджи Танака — мужчина, работающий охранником и свидетель, который был готов говорить о бесчинствах якудза за определенные условия, которые он уже успел обсудить с Сукуной. Всю дорогу до дома мужчины, Юджи только и думал о том, как после удачного разговора, он вернется домой и тут же попадет в горячие объятия Сатору, выслушивая его жалобы о том, что он вновь задержался в редакции допоздна. Он не любил врать ему, и каждый раз, когда ему приходилось уводить мужа извилистой тропой ухищрений от истинной причины его задержки, чувствовал себя худшим из людей, недостойным любви и волнений такого человека. И всё же иначе он не мог, и даже не собирался пробовать, ведь знал, что любая дорога, которую он выберет через день, год, десять лет вновь приведет его в то место, с которого он начал. Годжо ясно дал ему понять: если только он ощутит малейшую опасность, грозившую от всех «маленьких журналистских расследований», тот час заручится поддержку семейства Фушигуро в лице Нобары и Мегуми, и Юджи окажется под домашним арестом. Кажется, пределом мечтаний Сатору был Юджи, тратящий без конца и края все сбережения с его счетов, и преданно дожидающегося его дома. Подобная жизнь не прельщала Юджи, пусть так он был бы рядом с любимым человеком, едва ли не круглосуточно. Но смог бы он простить себе подобный эгоизм?       Дедушка всегда говорил, что можно простить чужую трусость или страх, но равнодушие — это то, что разрушало человека изнутри, и от таких людей всегда следовало держаться подальше. Лист бумаги с небольшими сведениями о Кенджи и его деятельности в порту лежали на переднем сидении, и каждый раз, словно магнитом притягивали взгляд, журналиста. Тревога лишь на секунду успела коснуться тлеющим угольком его сердца, но Юджи решительно отсек любое волнение, успокаивая себя тем, что дядя никогда бы не отправил его к непроверенному лицу.       Каннай — был сердцем большого города, и, припарковавшись в двух кварталах от нужного дома, Юджи имел удовольствие прогуляться по городу, который столь резко отличался от Токио. Здесь старые здания с классическими фасадами соседствовали с современными строениями из стекла и бетона, создавая причудливый контраст и словно бы споря о том, кому принадлежало это место: памяти о былом или стремительному ритму нынешнего дня. Мысль о том, чтобы приехать сюда отдохнуть в более мирные дни с Сатору окончательно усыпила всякие тревоги в душе Юджи. Он без труда отыскал нужный дом, исполненный в старом, традиционном японском стиле и стал дожидаться хозяина. Кенджи Танака не особо отличался от двойника на фотографии: высокий мужчина атлетического телосложения с заметной сединой в густых черных волосах, которые он коротко стриг. Его лицо, отмеченное печатью времени, обветренное морским ветром и солнцем, придавало ему вид человека, который большую часть своей жизни провел под открытым небом. Лицо у него суровое, но в глазах читалось нечто теплое, что контрастировало с его жестким внешним видом. Глаза темные, внимательные, с небольшими морщинами в уголках, говорящими о жизненной мудрости и пережитом опыте. Юджи невольно ощутил к нему щемящее сердце расположение, когда память возродила перед глазами образ давно покинувшего его Васукэ.       Юджи вежливо представился и мужчина пригласил его в скромно, но уютно обставленную гостиную. Кажется, он жил совсем один, и лишь редкие семейные фото на полках говорили о большой и дружной семье. Журналист не стал слишком пристально рассматривать моменты чужого счастья, не желая прослыть в чужих глазах невежественным грубияном. В конце концов, он прибыл сюда не любоваться сливами в чужом саду или расспрашивать об успехах только пошедших в первый класс внуках, и Юджи, клятвенно заверив мужчину, что полученные сведения, не попадут в чужие руки, достал из сумки диктофон и удостоверение журналиста «Асахи Симбун». Пока Кенджи кропотливо переносил его имя с удостоверения на небольшой сверток бумаги, Юджи незаметно еще раз окинул дом внимательным взглядом. Во дворе царила полнейшая тишина, даже не нарушаемая пением весенних птиц.       — Значит, говорите, что на прошлой неделе Вы стали свидетелем, как в порт доставляли сомнительного содержания ящики? — у Юджи не было сил больше терпеть, и всё же он не хотел спугнуть чрезмерной настойчивостью и без того зажатого мужчину, которого искреннее волнение делало похожим на ребенка, укравшим конфету, которую ему запретили брать родители. Журналист мог понять его состояние и проявлял максимальное терпение и понимание, которому их учили на курсах по психологии.       — Да, это было около полуночи… — мужчина спрятал иссохшие от морской соли, узловатые пальцы под столом и голос его звучал не громче шепота весенних трав. Безучастное лицо Юджи и дернувшимся уголком губ не выдало минутную заминку. В отчетах, которые оставил ему Сукуна, четко говорилось, что клан Зенин привез ящики с незаконным оружием на склад ровно в 1:20 ночи. Юджи мельком взглянул на мужчину, который казалось и не подозревал о сомнениях, которые сковали журналиста всего на долю секунды.       Небольшое уточнение не будет лишним, решил Юджи, чувствуя надвигающуюся опасность так же, как птицы ощущали беду надвигающийся на них тенью. Всего лишь одна ошибка не значила ничего для разговора, но могла стоить ему жизни, если подозрения его окажутся верными. В это Юджи хотелось верить меньше всего. Как некстати вспомнилась фирменная ухмылка Сукуны… нет, он ничего не знал, Юджи слишком хорошо знал родное лицо, чтобы безошибочно узнать легшую на него тенью след обмана. Тогда…       — Значит, всего ящиков было двадцать? — невинно уточнил Юджи, на что Кенджи согласно кивнул головой и метнул едва заметный взгляд в сторону входной двери, которая находилось прямиком за спиной журналиста.       Количество ящиков: 24       Взгляд, которым Юджи скользнул по листу бумаги, был равнодушным и спокойным, ведь написанная там информация для него секретом не была. Кенджи держался умело и спокойно, его поведение выдавало человека, что умел собраться в нужный решительный момент, но человеческая сущность непредсказуема, как бедствия природы, и способна выдать малейшие признаки волнения в мимолетном движении ресниц. Это было наказание за чрезмерную самоуверенность, не меньше. И впервые Юджи пожалел о том, что уступил отказу дяди, когда пытался убедить помощника прокурора в необходимости разрешения на ношение оружия для него. Он отмерил движение секундной стрелки, и старался не слишком выдавать себя: то, что Кенджи смотрел с испугом и одновременно благоговением на дверь позади спины Юджи, становилось всё сложнее игнорировать. Впрочем, ему самом было не легче придавать голосу беззаботных ноток и вести себя как ничего не подозревающий человек, наконец-то дорвавшийся до главного приза его карьеры.       Через десять минут Юджи с той же невинной, располагающей к нему всякого человека улыбкой поинтересовался мог ли он воспользоваться гостеприимством Кенджи и отлучиться ненадолго в уборную? Охранник выдал себя промелькнувшим во взгляде испугом, но голос мужчины сохранил твердость, когда он объяснил, как пройти в нужную комнату. Журналист обозначил благодарность еще одной легкой улыбкой и скрылся во мраке коридора.       Адреналин совершал немыслимые чудеса. Но здравый рассудок вновь обрел власть над остальным телом, и Юджи, прижав к груди рюкзак, с проворной легкостью поддел раму старого окна в небольшой ванной комнате. Что ж, убегать босым с чужого дома ему еще не приходилось, но и подобные вещи случались впервые. Сейчас им двигало лишь одно желание: быстрее вернуться домой к Сатору и успокоить испуганной птицей колотившееся сердце в его руках. Он с легкостью подтянулся и пробрался в окно. Позади дома стояло несколько старых, уже никому ненужных велосипедов и старый, обтрепанный диван, на котором примостилась задремавшая кошка. В голове была лишь одна здравая мысль: нужно было бежать. Бежать настолько быстро к машине, как он только мог. За спиной послышалась какая-то возня, кто-то грубо выкрутил дверную ручку, тем самым отсекая лишнее время на раздумья.       Юджи соскочил на диван, разбудив кота, но благо собственной жизни было выше чужого комфорта. Журналист опрометью бросился бежать в сторону припаркованной машины, когда из-за угла ему преградил путь высокий, крепкий мужчина. Гнилая улыбка во весь рот не позволила Юджи обмануться истинностью его намерений, и он сделал решительный шаг вперед, не заметив в руках незнакомца даже намека на нож, или другое ружье. Слишком самонадеянно, слишком опасно… он здесь явно был не один, раз вступил в бой с опрометчивой безоружностью. Но тем лучше для журналиста. Перед глазами мелькнуло лицо Сатору… нет, он не может разбить ему сердце: Юджи должен был выбраться отсюда, даже если ради этого ему потребуются пролить чужую кровь.       Затылок обжег тяжелый удар, Юджи пошатнулся, приложив руку к затылку, чувствуя на пальцах горячую, слизкую влагу. Незнакомец вновь одарил его усмешкой, и лишь сейчас журналист отметил, что вместо привычной белизны зубы мужчины были черного, пепельного цвета. Отчаяние придало ему сил, которые тут же отнял новый удар. Перед глазами расплылось блаженная темнота, избавляющая от боли и тревог, и последнее, что Юджи услышал грубый, хриплый голос:       — Да, мы нашли крысу, что разнюхивала о нас. Передай Шестиглазому, что скоро будем.