one kissable death.

⋄ ⟡ ⋄

Пока перед глазами бесконечно мелькали совершенно однотипные деревья, кусты, брëвна и ветки, сознание понемногу начинало размываться вместе с насквозь пропитанной кровью почвой. Дождь, к счастью, прекратился, но новым неудобством стала скользкая и мерзкая земля. В конце концов, когда перед взором появился оставленный еще вечером автомобиль, сквозь ветки начали пробираться лучи ранней зари. Они со всей своей живой проворностью оставляли блики на траве, показывая, что вместо тёмно-зелёного та смешалась с алым и окрасилась в отвратительно грязный коричневый. Лес выглядел по-настоящему подавленным. Некоторые сильные ветви поднимающихся макушками к небесам деревьев переломаны, вся былая зелень нездорово-тусклого цвета, и только золотистые рассветные лучи щекотали весь повисший в воздухе ужас. Джонхан не знает, обитает ли здесь какая-то живность, но той, очевидно, пришлось несладко. Вся спокойная и размеренная жизнь леса разбилась вдребезги вместе со слишком долгим и суровым гневом природы. И почему-то судьба этого леса сильно напоминала свою собственную. — Вы ведь умеете ориентироваться по карте? — спрашивает Джошуа, обходя автомобиль и стараясь не смотреть в сторону безжизненно лежащего на размытой земле тела бывшего "таксиста". Того и узнать трудно с тëмно-коричневыми засохшими разводами на сухой морщинистой коже. Джонхан кивает, принимаясь разглядывать, на кого с особой брезгливостью косился Джошуа последние несколько секунд и моментально появляется рядом. — Это... Он тоже был одним из них? — логическая цепочка выстраивается сама собой, пока Юн подходит ближе и присаживается на корточки рядом с телом, разглядеть которое немного легче за счёт относительно открытой от густой растительности дороги. Навряд ли Джошуа стал бы убивать просто так, он явно не из настолько отчаянных. Возможно, ему даже тяжело временами спустить курок — о том говорят постоянно подрагивающие в нервозе пальцы, но профессионализм играет слишком большую роль в чужом подсознании. Значит причина, по которой труп сейчас сливается с кровавой грязью и впитывается в угнетающее окружение все-таки есть. Но Джошуа на чужой вопрос лишь утвердительно мычит, отрезая любые надежды на дальнейшие расспросы. Джонхан и без того знает много, слишком много. И, если так подумать, то допрашиваемым по всем правилам должен быть убийца, а не следователь. Их отношения с самого знакомства стали складываться наоборот, состоять из ужасающего порой сумбура, но не менее пылкого интереса. Иногда казалось, что обоими движет чистое любопытство, выходящее порой за любые рамки. Джошуа утешал себя тем, что все это он делает, в какой-то степени, ради выполнения своей первостепенной задачи. А нарушенная присяга, данная с рукой на сердце несколько лет назад еще при должности офицера, навсегда останется в отдаленных уголках души и только на совести Хона. Он давно для себя отметил, что не достоин носить вычурную парадную форму с блестящими мнимой гордостью погонами. И не то чтобы он умалял количество достижений и раскрытых дел, просто совесть пожирала каждый раз, когда он осознавал, что временами поступал нечестно. Даже если с ним обходились вдвое хуже. Деструктивные мысли о неконтролируемых эмоциях оплетали подсознание и царапали, словно когтистыми лапами. Даже если подсознательно следователь понимал, что поступает справедливо. Все еще вершит то эфемерно-правильное правосудие, о котором грезил все свое детство. Но цель перестает доставлять былую радость и разжигать необъяснимый азарт, когда желаемого удается добиться. Все приложенные усилия вместе с рвением стираются в пепел и разлетаются по воздуху. Потом всплывают подводные камни в виде регулярных саморефлексивных размышлений, стоит только мрачной тишине окутать подсознание. С отвращением — странно, что Джошуа ещë способен его ощущать, учитывая, насколько грязно и неопрятно выглядит сейчас — усаживаясь в автомобиль на водительское сиденье, следователь надеется, что стихийное бедствие никак не повлияло на работу и без того старой машины. Странное напряжение на небольшом расстоянии от Юна не позволяет расслабиться. Он все ещё совершенно никак не может доверять убийце, а тот, в свою очередь, все еще может абсолютно спокойно напасть на свою потенциальную угрозу. Тишина лишь подталкивает на осознание масштабов абсурда. Джошуа руководствуется только желанием доставить Джонхана напрямую в участок, где ему и вынесут приговор. На самом деле, вольности вроде убийства на месте ему не запрещали, учитывая степень опасности Джонхана. Но кто знает, чем это может в итоге обернуться; отдел внутренних дел иногда действительно напоминал змеиный клубок, где ради погонов все готовы перегрызть друг другу глотки и пустить ложные слухи, лишь бы кого-то, кто лучше, сняли с должности. Такое случалось с Джису однажды: пытливый до сплетен офицер подслушал, как Хон докладывает о закрытом деле, а потом по всему отделу пошел слух о том, что Джошуа преступнику просто позволил сбежать. Выдвигались даже какие-то сравнения с другими убийцами, мол, тот скрывается теперь под новым именем. И, вроде как, свою правоту доказать получилось, только вот офицер со сложенными в умоляющем жесте руками уверял, что просто неправильно все для себя истолковал. После этого случая Джошуа сам себе пообещал при возможности преступников доставлять в участок. Всю дорогу Джонхан молчал, время от времени только негромко подсказывая, в каком месте повернуть, и сверяясь с помятой испачканной картой, пока угнетающую тишину вдруг не прорезал справедливый вопрос: — Знаете, с каждой нашей встречей мне все сильнее хочется... Как Вы там сказали? Сунуть нос в Ваши приказы? — непринуждённо рассуждать трудно, но получается. Не то чтобы Джонхана не устраивала возможность добраться до города снова, но чистый интерес разъедал подсознание вместе с навалившейся разом информацией. За сутки он успел побывать теоретической жертвой для обряда поехавших, чьего епископа однажды убил на заказ, оказаться спасённым волей собственного правосудия и вместе с этой ходячей угрозой смерти убежать от сектантов, а потом... Боже, он серьёзно целовался со следователем, приехавшим сюда по его душу. Но с другой стороны приходит понимание, что на крайние меры пришлось пойти только ради молчания Юна. Он впервые за действительно долгое время по-настоящему испугался. И не возможности умереть, а столкновения лицом к лицу с отвратительно жестокой неизвестностью. Она поставила перед ним барьер, не давая обрести даже эфемерного контроля над ситуацией первые несколько минут, но быстро среагировать, благо, получилось. Господи, какой же абсурд. Беря в расчёт даже непредсказуемость всей жизни Джонхана. — Все, что Вам стоит знать, — не отворачиваясь от дороги, окружённой редкими перелесками, Джошуа чешет щеку в попытке стереть засохший кровавый развод после алого дождя, а потом отодвигает прилипшую ко лбу прядь волос, — моей первостепенной задачей было и будет указание привезти Вас в участок. Я мог бы оставить Вас там на растерзание этим... — Несмотря на равнодушный тон голоса, слова он тщательно выбирает, — культистам. Не знаю, что они хотели и могу только предполагать, почему их жертвой оказались именно Вы, но, я думаю, умирать там было бы чуть больнее, чем от пулевого выстрела. Ах, точно, — Джису вдруг рукой начинает прощупывать свое длинное, насквозь пропитанное кровью пальто. Вытащенный из внутреннего кармана металл звонко бьется друг о друга, — позвольте Ваши руки и, пожалуйста, не сопротивляйтесь. Хотя бы в знак благодарности за то, что еще живы. Я знаю, что Вам нетрудно будет избавиться от них, — с этими словами следователь останавливает автомобиль на пустой дороге и сковывает тонкие бледные запястья Юна холодными наручниками. По гладкой коже пробегают мурашки от ледяных прикосновений в контраст к прохладным пальцам Джошуа. Запястья сводит короткой неприятной болью из-за бьющегося о небольшие царапины металла, но Джонхан сдержанно улыбается. Сам не понимает, почему: то ли гордость берет от осознания, что следователь его не недооценивает и понимает роль наручников в их ситуации — всего лишь формальность для того, чтобы навесить явное клеймо преступника. То ли такая реакция — эмоции, которые не получилось сдержать на фоне нервозности. В любом случае, это забавляет. И почему он смеется тогда, когда нужно плакать и молить Всевышнего о пощаде. Страшно? Скорее нет, чем да. Умирать совсем не больно и не грустно, когда осознаешь, насколько ничтожна ценность собственной жизни. Одним выстрелом ее можно оборвать, а терять Джонхану, увы, нечего. Возможно только обидно, что знакомые будут тосковать. Хотя, может и вовсе не будут. Забудут это взбалмошное сумасшедшее недоразумение с длинными волосами, как страшный сон и спокойно выдохнут. Джонхан еще очень давно осознал, что в жизни нельзя полагаться на кого-то, кроме себя самого. И это не плохо, а наоборот: нет риска разочароваться в человеке, выстроив вокруг него какие-то совсем не соответствующие ему ожидания. Человеческий фактор подводит в какой-то доле случаев, а без уверенности в завтрашнем дне Юн хоть и привык существовать, всегда держа оружие около кровати, но доверять кому бы то ни было полный или частичный контроль над своей судьбой все так же не хотелось. Возможно, того не позволял уровень привязанности ко всему своему окружению. А может просто чувство вины проедало грудную клетку каждый раз, когда Юн пытался открыться. Следователю он готов доверить собственную смерть, но не жизнь. Пейзажи с высоких деревьев за окном сменились на низкие одноэтажные дома, а из деревень до города ехать оставалось, на самом деле, не так далеко. Даже с рассветом улицы оставались полностью пустыми. На светлых бетонных стенах все еще оставались темно-красные и коричневатые разводы, навязчиво напоминающие о природном пугающем феномене. — Вы уверены, что Вам это нужно? — без лишних уточнений вдруг спрашивает Джонхан, поворачиваясь и разглядывая острый разрез чужих глаз. — Не жалеете, что взялись за это? — Что Вы имеете в виду? — следователь ощущает на себе цепкий, изучающий каждую эмоцию взгляд, но зрительный контакт ловить не торопится. — Вы ведь не хотите меня убивать. Я прав? От такого бестактного предположения Джошуа вопросительно сводит брови к переносице. Если Джонхан позволил себе перейти на резкие, совершенно необдуманные высказывания, то и он может. — С чего Вы взяли? Назовите хотя бы три весомые причины не хотеть расправиться с преступником. Мало того, что мне это просто невыгодно, так и Ваша судьба мне совершенно безразлична, — его тон становится настолько равнодушным, что Джонхан едва ли не улавливает мнимость. Любые «оправдания» звучат нарочито-обманчиво, хотя аргументы Джису приводит весомые и здравые. — Знаете, для меня справедливость всегда была приоритетом, а я обычно не изменяю собственным принципам. — Справедливости не существует. Точнее, у каждого она своя, — Джонхан не собирается отводить от себя попытки поймать и задержать, ему просто действительно интересно, каким образом мыслят люди, работающие в государственных органах. — Но если относительно кого-то поступать, допустим, справедливо, то по отношению к другому выйдет совершенно нечестно, потому что у него может быть совсем другое понимание справедливости. Ну, или несложно упустить небольшие, но важные детали. — Это же абсурд. Какая разница, что является справедливостью для того, кто лишает человека права на жизнь? — Так Вы ведь делаете то же самое, но при этом считаетесь чуть ли не благородным рыцарем, который несет в сей гнусный мир правосудие. И только потому, что люди привыкли смотреть плоско. Если право на жизнь должно быть неприкосновенным, то Вы — такой же убийца. — И, не выдерживая, он добавляет: — Будь Вы на моем месте... — Так расскажите же, просвятите, благородный, каково это, быть на Вашем месте, — вместе с саркастичностью Джошуа плюется ядом, который образно брызгает на бледную кожу и оставляет ожоги на недавно заживших ранах, смешанных с воспоминаниями о прошлом. И Джошуа понимает, на самом деле, что Юн может быть прав. У него действительно могли быть причины, от него не зависящие. Но он просто не имеет права сейчас сдаваться перед приказом и разрушать надежды, которые возложили на него в завершении этого дела. — Не стану. У Вас ведь свои «нерушимые принципы», — коверкает Джонхан, отворачиваясь на дорогу. И все оставшееся от пути время они молчали. Пейзажи за стеклом сменялись, в конце концов оказавшись знакомыми Джонхану пошарпанными, но оттого не менее привлекательными на вид постройками с интересными по форме оконными рамами. Наручники неприятно сковывали движения запястий и заставляли задуматься о самом удачном для побега моменте.

⋄ ⟡ ⋄

Достаточно было бы пары лёгких движений, чтобы высвободиться из металлических оков, но просто бежать было бы совсем не интересно. Поэтому Юн сейчас за металлической решеткой в участке в маленьком подобии темницы наблюдает за тем, как Джошуа переговаривается со своим напарником, на чьем лице, кажется, за все пару часов не промелькнуло ничего, кроме изумления в первые секунды их встречи. Названный Хансоль действительно удивился, но непонятно, чему сильнее: тому, что они с Джонханом выглядели так, будто прожили в лесу несколько долгих дней, или тому, что Джошуа самостоятельно поймал убийцу и каким-то образом заставил его не сопротивляться. А следователь, кажется, не решился раскрывать всех подробностей: Джонхан краем уха уловил, как тот рассказывает напарнику о том, что убийца попал в лес самостоятельно, чтобы скрыться, и случайным образом набрëл на храм, где проводился обряд культистов. Джису ни слова не сказал о том, что вытащил его, и что бежали они вместе. И, конечно, Хансоль понятия не имел, что, оказывается, в методы психологического воздействия в работе Джошуа входят поцелуи и желание любезничать с преступником. Ему это и не нужно. Меньше знает — крепче спит. В глазах иностранного офицера прослеживалась толика стыда за то, что он не послушал тогда Джошуа и отпустил одного. А Джису, кажется, специально сокрыл от него истинную историю. Возможно, хочет докопаться до правды сам, а может просто хочет, чтобы — как выяснилось, бесполезный — напарник не задавал лишних вопросов. Потому что он даже перед собой оправдать собственные действия не может, что уж там говорить о чужих мотивах. Холодная вода помогает взбодриться. Джошуа разглядывает свое отражение в заляпанном большом зеркале, стоя перед раковиной в уборной. От одного вида пропитанной кровью одежды и волос хочется вывернуться наизнанку, не говоря уже о сухих листьях и мелких ветках, что запутались в прядях. Как же грязно и отвратительно. Мелкие ссадины осыпают шею, щеки и части рук, которые виднеются из-под закатанных рукавов некогда белоснежной рубашки. Люминесцентная лампа мигает и своим ледяным светом выделяет все недостатки: на потрескавшейся плитке на полу, стенах и на осунувшемся лице Джошуа. Смывая засохшие алые пятна с щек и запястий, он вдруг измученно выдыхает, пальцами обеих рук обхватывает керамические бортики раковины и смотрит в глаза в отражении. Тишина вокруг разбавляется лишь шумом воды, гудением источника света и прерывистым дыханием. Внезапно для себя Джису проводит большим пальцем по своей нижней губе, в уголке которой тоже красуется небольшая царапина. В голове как по команде всплывают воспоминания, которые прокручиваются в подсознании брызгами из испытуемых тогда ощущений: тот же сумбур, больше похожий на кляксы совершенно разных и не сочетающихся между собой цветов. Совсем не стыкуются друг с другом и эмоции с мыслями. Нужно просто снова запрятать чувства куда-то подальше в грудную клетку, сковать их цепями хладнокровия, чтобы не могли эмпатией добраться до мозга. Такой подход к работе называют профессионализмом. Одинокая слеза скатывается по щеке, что в общей цветовой гамме кажется совсем бледной. Но Джошуа ее смахивает. Выпрямляется вдруг, натягивает равнодушное выражение, как делал всегда: когда учился, когда получал новые звания, когда выполнял приказы. Главное — спрятать нежелательные эмоции и искусно делать вид, что полностью уверен в себе и своих действиях. У Джошуа часто интересуются, откуда он берет всю эту самоуверенность. Его плечи на людях постоянно расправлены, а статную фигуру дополняет вышитая точно по размеру форма с вычурными погонами. Ведь высокую должность нужно оправдывать не только поступками, но и видом. И, подавляемый желанием выдать, что нет никакой решимости, Джису каждый раз рассказывает о том, что без должного желания и дерзости добиться ничего не получится. И любой, кто замечал Джошуа хоть однажды, не поверил бы своим глазам, если бы увидел его пару секунд назад — вместо вечно опрятного и идеально выглядящего заслуженного следователя перед зеркалом он стоял растрепанный, уставший и с ног до головы грязный, а выражение лица заставляло испугаться масштабов дезориентированного отчаяния. С самого детства на желание стать следователем ему отвечали, что про сентиментальность придется забыть. И он почти забыл. Мыслить получалось критически хладнокровно, а людей, видящих его слезы хотя бы раз в жизни можно было сосчитать по пальцам. — Джошуа, — по ту сторону двери проносится обычно механический голос напарника, что сейчас звучит чуть более расслабленно, — я звонил генералу, он сказал, что хочет поговорить с тобой лично и без лишних ушей. Хансоль специально не заходит, зная, насколько сильно Джошуа иногда нуждается в личном пространстве, которое с его профессией доступно крайне редко. Остается только окончательно прийти в себя и покинуть помещение, которое давало шаткую надежду на минуты в одиночестве. Свыкнувшись со своим неопрятным видом и мечтая о душе и тёплой постели, он проходит мимо ошарашенных венских служащих с беспристрастным выражением, в конце концов отворяя дверь свободного кабинета, что щедро выделили для него, учитывая важность порученного ему дела. Пальцы чуть подрагивают, пока набирают номер. И перестать тяжело дышать не получается, пока до ушей не доносится знакомый голос: — Джошуа? — Так точно, — бросает Джису на чистом английском, падая на стул и закидывая ногу на ногу. — Да ну, что за формальности. Там же никто не подслушивает, да? — Никто. Просто я подумал, что звонок рабочий. — Окончательно расслабившись, Джошуа позволяет себе закинуть обе ноги на ближайший стол. — Как ты, Кевин? Одним из тех, кто однажды совершенно случайно стал свидетелем эмпатичности Джошуа был Кевин Мун — ныне генерал полицейского отдела, где работает Хон. Это произошло действительно внезапно, но следователь тогда впервые осознал, насколько хорошо на душе становится, стоит лишь однажды открыться человеку и излить душу. — В порядке. Ситуация в отделе, конечно, такая себе, после того, как вы уехали в Австрию. Но Хансоль доложил мне, что убийцу ты уже поймал. Это правда? — Кажется, Генерал на самом деле удивился такому раскладу, учитывая всех провалившихся до этого детективов. Не то чтобы он умалял возможностей Джошуа, но настолько быстрого результата не ожидал уж точно. — Да, но... Я не думаю, что все закончится настолько просто. Джонхан был так спокоен, когда... — Джонхан? — Да, так его зовут. — Убийцу? — Ну, да? — Ты просто еще никогда не называл убийц по имени. На пару секунд Джису замолкает. И правда, раньше ему трудно было даже запомнить имена порученных ему преступноков, а потому ориентировался он по внешним признакам, отличительным чертам, стилю и способу убийства, если дело касалось серийников и заказных киллеров. Но те и не были особо запоминающимися: даже прославившиеся дурными слухами по всему миру оказались настолько примитивны, что Джошуа сейчас с трудом вспомнит нескольких, хотя тогда доставал любую информацию по крупицам и анализировал часами. Возможно, их отличал лишь индивидуальный почерк убийства, но не более: личности слишком идентичны, мотивы и история тоже похожи. А Джонхан... Джошуа предпочел бы не думать об этом. — Ладно, забудем. Так почему ты думаешь, что все не закончится на этом? Я почти приступил к оформлению бумаг, которые потом отправлю австрийскому Суду. Он просидит какое-то время в камере, а там либо пожизненное, либо казнь, как приговор вынесут за особо тяжкие, — Джису слышит, как параллельно Мун шелестит листами на рабочем столе. В груди что-то болезненно сжимается на слове «казнь». Одно лишь упоминание смерти все еще вызывает ледяные мурашки по спине. Смириться — одно, а привыкнуть — совершенно другое. — Не знаю. Если честно, я уже ничего не знаю, — Джошуа говорит вдруг тише, зарываясь свободной рукой во все еще безумно липкую челку и пропуская темные пряди сквозь длинные пальцы. — Не помню, когда в последний раз дела выдавались настолько насыщенными и... странными. — В каком плане? — Забудь. Давай просто закроем это дело как можно скорее.

⋄ ⟡ ⋄

Избегание проблемы никогда не было ее решением. Но в то же время казалось самым простым способом отвлечься на постоянную занятость. Возможно, остаться на должности, что подразумевает под собой постоянное перебирание бумаг было бы не худшим вариантом развития событий в жизни Джошуа. Он просто всегда считал, что посиделки в офисе или архивах — до ужаса и слипающихся от сонливости глаз скучно. А расследовать страшные преступления и существовать бок о бок с угрозой смерти, неся в мир все то же героическое правосудие жутко хотелось. Стабильно Джису иронизировал эту свою романтизированную мечту, будучи тем, кем грезил стать в детстве. А реальность чаще всего оказывается намного мрачнее, чем мечты о ней. Вся поднаготная любой профессии выявляется со временем и долгим опытом, поэтому следователь ее разглядел со всех ракурсов, разобрал, как она работает и почему предстает перед ним с такой жестокостью. Так эгоистично было надеяться, что именно его все ужасы пропустят и обойдут стороной. И только поэтому страшнее было впервые принимать удар судьбы в одиночку. Шаги берцев с большой лакированной подошвой отскакивали от бетонных облезлых стен. Редкие источники света то и дело мигали и жужжали, раздражая слух. Вся атмосфера коридора, ведущего в несколько камер временного заключения нагнетала, а пространство, кажется, сжималось: стены и потолок сходились в одну точку, намереваясь вместе со смелостью раздавить физически. Джонхан на чужое приближение не отреагировал: продолжал, кажется, с неподдельным интересом перебирать пальцами прядь за прядью слипшихся от крови волос и сидеть, спиной облокотившись о стену. «Странно, что он еще не сбежал» — подумал Джошуа, произнося совсем другое: — Есть ли какой-то смысл допрашивать Вас? Поднимая глаза, Джонхан, на лице которого все еще красовались хаотичные пятна и царапины, оглядывает пришедшего с ног до головы и хмыкает совершенно безэмоционально. — Вам очень хочется послушать про мою жизнь? — с той же ничего не выражающей ухмылкой ответно спрашивает Джонхан, принимаясь рассматривать прожилки в бетонных стенах, образующие подобие рисунка ветвей. — Если бы мне хотелось сделать это, думаю, я не стал бы расспрашивать Вас здесь, — чуть кривя лицо и намекая на очевидное отсутствие презентабельности помещения, следователь слушает, как подозрительно гармонично сочетается эхо с каплями воды, что бьются о пол, падая с размокшего в углу потолка. — А это приказ. Так странно наблюдать полное спокойствие на не менее привлекательном из-за царапин лице Джонхана. Он, кажется, умеет абстрагироваться, занимая себя чем-то, что под руку попадется на долгое время. — Вам очень нравится подчиняться, да? — С чего Вы решили? — кажется, если попробовать воспринять фразу Юна вне контекста, можно попасть в серьезное и неловкое заблуждение. — Просто я от Вас слово «приказ» слышу каждый наш диалог. Вот и предположил, что вдруг такая профессия проецируется и на характере с предпочтениями? — ухмылка из стеклянной превращается в по-настоящему издевательскую. Довольный собственной бестактной шуткой, Юн всего на секунду смотрит в чужие глаза, чтобы разглядеть в них реакцию, но ловит зрительный контакт. Просто отвернуться — значит проиграть во внезапном стыдливом поединке. Взгляд Джонхана впитал в себя столько умеренной язвительности и саркастичного интереса, что на это Джошуа остаётся лишь невозмутимо приподнять подбородок, смотря сверху вниз. Между ними одна лишь поржавевшая решетка, ключи от которой иногда предательски звенят над ухом сторожевого. Джошуа не знал, как правильно мыслить рядом с Юном, но понял, что ожидать от него можно абсолютно что угодно. Следователь бы не удивился, если бы в один момент выяснилось, что с теми зловещими культистами Джонхан водит знакомства и имеет какие-никакие связи, а может вообще вместе с некоторыми строит теории заговора против их верховного епископа. — Что за чушь? Не нужно судить людей по себе. — Намекая на влияние профессии (если повернется язык убийства назвать работой) непосредственно на Юна, Джошуа продолжает читать в чужих глазах эмоции одну за одной. А потом решает, что препираться дальше нет никакого смысла, разворачивается и уходит, вновь оставляя Юна наедине с мыслями.

⋄ ⟡ ⋄

Джонхан потерял счет времени, пока осознавал, что на этот раз в ловушку загнал себя сам: мог бы сбежать намного раньше без лишних усилий. А сейчас приходится думать. Хотя, в целом, вариант дождаться допроса звучит не так плохо. Отточенные шаги сторожа создавали равномерные глухие удары. Юн, заслышав, что прибижаются к нему, все так же не обращал никакого внимания, пока до ушей не донесся непонятный, но почему-то знакомый шорох. У проходящего мимо что-то, видимо, выпало из кармана. Дождавшись, пока патрульный отойдет достаточно далеко, Джонхан подполз к решетке и стал разглядывать вещицу. На секунду увиденное действительно заставило его изумленно расширить глаза. Прозрачный пакетик с белым порошком внутри. Ну просто феноменальная неосмотрительность для работника органов. Но Джонхану это на руку, если учитывать строжайший контроль всех государственных служащих в Австрии. Он молча подбирает найденное, намеренно надевая перчатку, случайно обнаруженную в кармане длинного пальто. В голове сам по себе вырисовывается план побега без создания лишнего шума. По ночам в участке нет никого, кроме патрульного, и этот момент тоже отлично играет в пользу Юна. Он показательно прокашливается, подзывая мужчину к себе. Тот презрительно хмурится, пока Джонхан без лишних слов не достает чужую вещицу, начиная крутить перед самым носом. Глаза сторожа моментально округляются, он слово вымолвить боится, ожидая вердикта Юна, в руках которого сейчас находится беспрекословное преимущество. Тот шепотом вдруг начинает: — У Вас сейчас есть выбор: либо Ваш маленький секретик остаётся секретиком, но Вам придется меня отпустить. Я пропаду отсюда совершенно незаметно, об этом можете не волноваться. Однако, стоит Вам отказаться, и я доложу Вашему начальству об этом небольшом недоразумении. Вы же не хотите такого расклада, ведь так? Насколько мне известно, за упущенного заключенного всего-навсего лишат премии или зарплаты, а за вещества выгонят с должности, и глазом не моргнув. А дальше, думаю, Вы и сами догадаетесь. — Его довольная улыбка виднеется в темноте, проглядывая через пряди потрёпанных длинных волос. Паника — лучшее преимущество и легчайший способ получить власть над человеком, овладевая его эмоциями. Наверное, охранник сейчас осознаёт, как сильно можно иногда поплатиться за случайную малейшую оплошность. Мужчина оглядывается по сторонам, и, убедившись, что небольшое здание отдела сегодня оставлено для патрулирования ему одному, достает с пояса большую связку ключей. Старается лишний раз не звенеть, но руки предательски дрожат, а потому он не сразу попадает ключом в замочную скважину. Но, справляясь с замком, жестом просит Джонхана быть тише. Тот спрашивает о наличии служебного выхода и направляется к нему.

⋄ ⟡ ⋄

— Какого чёрта?! — Джошуа с упреком столбенеет на входе в отдел, когда перед ним появляется напуганный охранник, со всей поддельной искренностью рассказывая, какую оплошность совершил, уснув на рабочем месте. — Я же просил и глазу не смыкать, а Вы... Мне придётся доложить Вашему начальству о подобной некомпетентности. Вы же понимаете, что таким образом снова поставили под угрозу множество жизней? На это мужчина лишь разводит руками, а потому Джису убирает его с пути и широким шагом добирается до нужного кабинета. В ту же секунду хватается за изогнутую трубку телефона и набирает Кевина, решая донести информацию сначала до собственного начальства. — Слушаю... — сонный голос звучит на том конце провода и свидетельствует о том, что Мун проснулся среди ночи на звук. Джошуа только сейчас вспоминает про разницу во времени между странами, но радуется, что генерал ответил сразу же. — Он сбежал. Сторожевой упустил. — Констатирует Джису, решая не тратить вновь драгоценное время на лишние фразы. Джошуа действительно подозревал, что подобная ситуация произойдет. Но насколько же сильно подбивало наплевательское отношение к важным просьбам. Такую безответственность нужно наказывать в полной мере, дабы уменьшить количество таких проступков. — Джису? — требуется пара секунд, чтобы обдумать услышанное. — О Боже, ну нет. Скажи, что пошутил. Или, может, я сплю? — Понимаешь, он просто уснул на рабочем месте. Отвратительно. — Презрение слишком хорошо прослеживается в звонком недовольном голосе. — Надеюсь, что его начальство примет должные меры, но мне теперь придется искать его по новой... И так просто уже не будет уж точно.

⋄ ⟡ ⋄

— Мингю? Надеюсь, ты не в Австрии сейчас, — впопыхах собирая в одну вместительную сумку самые необходимые вещи, Джонхан носится по собственной квартире, стараясь параллельно слушать собеседника на том конце провода. На большую кровать летит одежда, записная книжка, некоторые лекарства, документы и складной нож. Рядом бегает кошка, обнюхивая переноску и ластясь к ногам хозяина. — А здороваться ты так и не научился, да? — Недовольная интонация Кима показывает свою шуточную напускность с первого слова. — Нет, я в Версале. А что? Снова кто-то покушается на твою задницу? — Если в двух словах... Помнишь, я тебе рассказывал, как епископа у секты какой-то убил? — Джонхан дожидается утвердительного мычания и только после этого продолжает, — Так вот... Они меня чуть не принесли в жертву на обряде. А знаешь кто меня вытащил? Черт, не поверишь. — Нет-нет, я ничему не удивлюсь, если это касается твоей жизни. — Так вот... По мою душу в Вену направили с приказом следователя из Штатов. И он полез к этим наглухо отбитым, вытащил меня... Симпатичный, кстати... Так, не суть, я только ночью смог из участка сбежать. Приютишь на какое-то время? Пока я не решу, что делать вообще. — Хорошо, только если объяснишь, каким образом и в какой момент в твоей жизни все покатилось куда-то нахер настолько стремительно.

⋄ ⟡ ⋄

Покупая один из последних оставшихся билетов на ближайший поезд, Джонхан буквально через полчаса стоит на перроне, разглядывая суетливых людей, занятых своими делами, высокое белоснежное здание вокзала и заходящее за горизонт солнце. Повезло, что, решив не разводить колоссальную панику в обществе, Юна не объявили во всеобщий розыск, иначе сейчас его фотография украшала бы каждый второй столб и привлекала бы внимание настороженных прохожих. В вагоне, обставленном серыми креслами прохладно. За небольшими заляпанными окнами мелькают уже почти полностью нагие деревья и буро-желтые пятна сухих листьев на земле. Тишина разбавляется болтовней, слившейся в единую тучу звуков и постукиванием колëс о рельсы. Глаза смыкаются, но умением спать в сидячем положении жизнь Джонхана обделила, а потому он с чистым любопытством рассматривает людей. Вот мужчина средних лет с очень явно выраженной красивой горбинкой на носу и нахмуренными бровями, отчего на лбу, кажется, давно появились морщины. Газета в его холодно-жилистых руках мнётся по краям, пока маленькие глаза бегают по тексту, а губы по-серьезному поджаты. Такие люди обычно либо очень рано повзрослели, либо просто-напросто смирились с однотипностью существования среднестатистического человека и стараются найти радость в простом газетном тексте. Чуть поодаль сидит женщина, постоянно придерживающая на своих коленях ребёнка на вид лет пяти. Сейчас она очаровательно улыбается маленькой девочке, проговаривая что-то очень нежное и глазами, полными любви смотря на собственное чадо. Ее вздернутый кончиком кверху нос и аккуратные черты лица с розовыми щеками своей теплотой контрастируют с леденящим осенним воздухом. Она, наверное, действительно счастлива иметь обыкновенную семью, ребёнка, жить самую заурядную, но наполненную спокойной заботой и лаской жизнь. Юн невольно улыбается, видя, как маленькая девочка своими небольшими ручонками хватается за прядь кудрявых русых волос женщины, совсем неуклюже стараясь накрутить ту на короткий палец. А после первой неудачной попытки обиженно хмурит брови, пока ее мама нежным тоном не говорит, что никакие волосы не смогут победить малышку в этой колоссальной битве. Потом берет в руку прядь собственных волос и аккуратно оборачивает их вокруг маленького пальчика, вызывая довольную улыбку у ребенка. Воспоминания о детстве непроизвольно заполняют голову, но Юн их разгоняет, зажмуривая глаза. Тот период его жизни был действительно хорошим. До определенного момента, который Джонхан предпочел бы стереть из памяти вместо того, чтобы каждый раз фотопленкой прокручивать в мыслях. Тогда он смог осознать многие аспекты жестокости судьбы и понять, наконец, насколько мало стоит обыкновенная человеческая жизнь. Ничего в мире не поменялось с тех пор, как одного-единственного человека не стало. Но весь внутренний мир Джонхана тогда перевернулся с ног на голову, оставив отпечатки, что проявляют себя до сих пор. Цена человеческой жизни — один точный удар ножом в грудь, где бьется сердце.