Навсегда

Сэмми проснулся. Ночь была спокойна. Где-то на тумбе, слева от него, тихонько тикали часы. Мягко шумел ветер, волнами прибиваясь к оконному стеклу, редко проезжающие машины шуршали покрышками по мокрой дороге. Кажется, шёл дождь. В полусне Сэмми довольно улыбнулся — ему нравился шум дождя. Капли каждый раз отбивали разный ритм, и в нём всегда можно было услышать разную мелодию, от грандиозных пушечных выстрелов увертюры Чайковского до нежных и загадочных нот Лунной сонаты. Сейчас песнь дождя была для него колыбельной, и он начинал постепенно проваливаться обратно в сон. Музыкальную атмосферу портил только едва слышный шорох ткани. Сэмми нахмурился, задумавшись, что могло послужить источником этого шороха. Это не могли быть шторы, слишком выраженный звук, да и к тому же он бы ни за что не оставил открытым окно. Сползающее на пол одеяло он бы сразу почувствовал — насколько ему было известно, он всё ещё сжимал его в руках. Вряд-ли же оставленная на стуле одежда внезапно решила ожить посреди ночи? Промелькнувшая в сознании мысль не успела осознаться предложением, но заворочалась в груди беспокойным предчувствием. Пересилив приятную сонливую расслабленность, он вытянул руку, проверяя просто на всякий случай. Соседняя половина кровати была пуста. Вся магия ночи потерялась в одно мгновение, как если бы игравший стройную мелодию пианист внезапно задел пальцем не ту клавишу. Разочарованно вздохнув, Сэмми открыл глаза. Как и положено в такой час, в комнате было темно. Фонари давно погасли, но через приоткрытые шторы пробивался лунный свет, описывая очертания лёгкой окантовкой. Сэмми видел стоящий напротив шкаф, приставленное к его стенке банджо, стеллаж, заставленный виниловыми пластинками, и стул, на котором, аккуратно сложенная, лежала теперь только его одежда. Стоило всего лишь чуть повернуться влево — во мраке перед зеркалом возвышался силуэт, осторожно, боясь лишнего шума, натягивающий эту чёртову водолазку. — Норман, — горечь в его не успевшем проснуться голосе прозвучала больше похожей на раздражение; шорох стих,— Середина ночи. Норман замер всего на секунду, повернувшись медленно и будто неохотно. В темноте Сэмми не различил выражения его лица — а может, оно просто ничего и не выражало. — Спи. У тебя ещё целых два часа, — тихо, почти шёпотом произнёс Норман, стягивая с изножья кровати свою рубашку. Сэмми бросил на него последний взгляд, прежде чем зло и показательно перевернуться на правый бок. Никакой сон ему, конечно, не светит — за спиной щёлкнула дверь, и он, полный вселенской обиды на несправедливость жизни, зарылся лицом в подушку. Эту маленькую, безобидную игру с огнём они начали где-то месяц назад. То, что начиналось красноречивыми взглядами, очень быстро переросло в откровенные намёки, словесные перепалки, скрывающие собой ловко вплетённый в них бесстыдный флирт, быстрые, требовательные поцелуи в пыльных закоулках студии... И совместные ночи. Это не были отношения в привычном смысле слова, нет. Это была, скорее, дерзкая авантюра, на которую они оба согласились в погоне за лишним адреналином, ставшая к тому же очень удобным способом выкинуть из головы рабочую рутину. Без обязательств, без осуждения, без чрезмерных привязанностей. И вот тут-то и начинались проблемы, потому что Сэмми, как бы сильно он ни желал верить в обратное, прекрасно осознавал, что "без чрезмерных привязанностей" он попросту не умеет. Романтичная натура всегда портила ему жизнь, но в этот раз она его откровенно предала. Пять дней — ровно столько времени его мозг сумел продержаться без бредовых мыслей. Норман его раздражал. Что уж там, выводил из себя, без стыда и совести, совершенно не скрывая, какое удовольствие ему это доставляет. Он отпускал самые идиотские шутки, какие был способен придумать, давал совершенно неуместные комментарии на любое сказанное Сэмми слово, всё, чтобы лишний раз его позлить. Сэмми это ненавидел. Сэмми всё равно отмечал, насколько эти комментарии были остроумными. Сэмми приходил к нему жаловаться на весь свет, прекрасно зная, что его выслушают и поддержат. Сэмми без страха раскрывал ему свои секреты, прекрасно зная, вопреки всеобщему мнению, что Норман умел их хранить. Сэмми знал, что в особенно загруженный рабочий день Норман принесёт ему кофе с шоколадным батончиком, и как бы невзначай поделится никому ещё не известной информацией о будущих планах Джоуи. Сэмми не раз просыпался за рабочим столом с его любимой клетчатой рубашкой на плечах, оставленными лично ему ключами от всей студии и какой-нибудь игриво-саркастичной запиской в кармане. Сэмми нравилось, когда Норман, бесцеремонно прижимая его к стене, целовал его в безлюдном коридоре, самодовольно улыбаясь в ответ на все возмущения. Сэмми нравилось засыпать, слушая стук его сердца. Сэмми нравился его голос, его черты и манеры. Жалкая пара дней, и Сэмми стало нравиться всё, что касалось Нормана в принципе. Если Сэмми что-то и знал, так это то, что нужно уметь вовремя сдаваться — да, он был клинически влюблён без надежды на спасение. Нет, он конечно же не собирался в этом признаваться. Отношения, дружба с привилегиями, пускай название будет каким угодно — то, что было между ними, было всем, о чём Сэмми мог пожелать в самых дерзких мечтах. Была только одна вещь, на которую он никак не мог закрыть глаза. Он всегда просыпался один. Не было значения, в чьей квартире они проводили ночь, был ли следующий день выходным или рабочим и при каких обстоятельствах они вообще оказывались вместе. Норман, создание теней, сотканное из звёзд и мрака небосвода, всегда исчезал до рассвета, без объяснений и очевидных причин. Сэмми не мог ничего с собой поделать — ему казалось, что Норман банально не желает находиться рядом с ним дольше положенного. Что все их переглядки, разговоры о смысле жизни до четырёх утра и голодные поцелуи в полумраке проекционной будки не имели никакой ценности в отрыве от контекста их отношений. Словно стоит ему только перейти незримую черту, где, по мнению Нормана, заканчивался "секс без обязательств" и начиналась "любовь", и вся иллюзия их безоговорочного взаимопонимания рассыплется карточным домиком. Засыпать в чужих руках, затем встречая утро в холодном одиночестве, было иногда физически больно. В этом отношении Норман, пожалуй, был безжалостен. Проклиная мир, судьбу и самого себя, Сэмми рывком поднялся с кровати. У него было полчаса, чтобы добраться до работы. *** — Ты сегодня нервный. Сэмми фыркнул, десятую минуту ворочаясь у Нормана под боком в тщетных попытках найти такое положение, в котором от него отстали бы его мысли. Или такое, из которого Норман не сумел бы выпутаться, как часы пробьют пять утра. Хотя, если честно, что-то подсказывало, что даже обвей он Нормана, как лоза, тот всё равно нашёл бы способ раствориться с первыми лучами солнца. Сэмми отчаялся настолько, что потихоньку начинал серьёзно рассматривать вариант просто привязать его к кровати. — Это не я нервный, это на тебе лежать неудобно. — Вчера тебя, вроде, всё устраивало, — Сэмми угрожающе на него зыркнул, на секунду замерев в одном положении, но, тут же передумав, снова принялся за поиски. Норман вздохнул, — Вот всё тебе не так, неугомонное создание. Ложись уже хоть как-нибудь, ты не на работе, тут не нужно сочинять что-то идеальное. Сэмми тихо рыкнул, хотя очень хотелось громко взвыть. Осознание того, что Норман пропадёт из его хватки часов через шесть, как бы он ни бился, съедало его живьём по кусочку. Он будто пытался обнять иллюзию — хоть так, хоть сяк, разницы никакой, потому что прикоснуться по-настоящему всё равно не выйдет. Норман Шрёдингера, ей богу. И здесь, и не здесь одновременно. — Ты можешь... — вырвалось раньше, чем Сэмми успел себя остановить. Чёрт. Надежда на то, что ему дадут отмахнуться, угасла мгновенно: Норман вопросительно склонил голову, ожидая продолжения. Можно было бы, конечно, повернуть разговор в любом другом направлении и молиться, что Норман ничего не заподозрит, благо, слова, что он уже по глупости произнёс, более чем позволяли. Но в груди отчего-то закололо, стоило ему начать перебирать возможные отговорки, и, с большим неудовольствием признав, что раз сказал "А", так говори и "Б", Сэмми, глубоко вдохнув и выдохнув, медленно заговорил: — Ты можешь не убегать? Норман озадаченно моргнул. — Я никуда не бегу? — Сейчас — нет. Сейчас ты самым наглым образом валяешься на моей кровати, — Сэмми несильно пихнул его в бок, и, предупреждая возмущение, тут же продолжил, — Я же знаю, что ты сбежишь, сверкая пятками, с восходом солнца. Как последний трус, между прочим. Прекрати, Полк, правда. Раздражаешь. Не дожидаясь ответа, Сэмми зарылся носом в чужую грудь. Ему этого было не увидеть, но Норман несколько раз порывался что-то сказать, тут же передумывал, мысленно переписывая фразу, но, то ли не найдя в себе решимости, то ли разочаровавшись во всех своих словах, молча уставился на него со своим нечинаемым, слегка ошалелым и напоминающим чертами совиное выражением лица. Сэмми закрыл глаза, заглушая беспокойные мысли ритмом чужого сердца. Его сон этой ночью был не глубже белого шума, и ощущался чем-то похожим на рваный кусок ваты, криво обернутый вокруг сознания. Когда в окно постучали солнечные лучи, танцуя в такт птичьим серенадам, когда по дорогам начали разъезжать машины и по тротуарам забегали люди, хаотично стуча каблуками по асфальту, он распахнул глаза, надеясь наконец увидеть напротив захваченное мирным сном лицо. Его встретило только пустое место на холодной простыне. Чувствуя подступающие слёзы, Сэмми со всей силы ударил кулаком подушку. Это уже было просто жестоко — если раньше Норман и не подозревал о его крошечном желании, теперь он наглядно демонстрировал, что ему просто нет до него никакого дела. На что он рассчитывал, правда? Что Норман примет его с распростёртыми объятиями и милой улыбкой? Забывать к чертям про чётко оговоренные условия — это же так в стиле Сэмми. Сэмми, наивно ищущего в любой ерунде нечто большее, Сэмми, в упор не замечающего правды. Все проблемы всегда из-за его глупой привязанности. Вся боль всегда из-за того, что он поверил во что-то нереальное, далёкое от правды настолько же, сколько Земля от Солнца. Стоило просто смириться, правда. Стоило просто заткнуться и забыть. Тихо прорыдав, сжимая комок одеяла как последний якорь, все свои слёзы, Сэмми, опустошённый и разбитый, тенью вышел в кухню. — Чтоб я имел право до десяти утра дрыхнуть, — раздался внезапно в ответ на проскрипевшую за ним дверь игривый, хриплый голос с ярким южным акцентом, — С добрым утром, спящая красавица. Сэмми вскинул голову, слепо уставившись на возникшую перед ним картину, пытаясь осознать происходящее и раз за разом проваливая эту задачу. За окном светило утреннее солнце. Прямо перед ним, у кухонной плиты, в одних только пижамных штанах, растрёпанный и донельзя домашний, стоял Норман Полк собственной персоной. Тот самый, которого он за прошедший час успел возненавидеть, и которого уже отчаялся увидеть рядом с собой когда-либо, кроме как вечером после работы. — Без понятия, как у тебя устроены утренние привычки, но сегодня, уж извини, давай по-моему, а там посмотрим. Скромно, не спорю, но воровать у тебя что-либо кроме яиц я не осмелился. Ты, в принципе, вовремя проснулся, сиди жди, я уже- — Ты всё ещё здесь. Норман запнулся, неловко склонив голову, всё ещё не осмеливаясь повернуться. — Ты попросил. Я подумал, что... — он затих, слегка виновато, и Сэмми мысленно отвесил самому себе подзатыльник — его реплика в сочетании с пустым тоном наверняка прозвучала совсем не так, как он планировал. Норман, видимо, расценив отсутствие комментариев как тихо нарастающее раздражение, пустился в нерешительную и неловкую тираду, — Я... Я могу уйти, если ты не хочешь меня видеть. Конечно не хочешь, чёрт, извини, не знаю, чем я думал. Ты же наверняка совсем не это вчера имел в виду, я знаю, но я просто- Сэмми не дал ему закончить, наконец сумев оторвать задеревеневшие ноги от места на полу. Норман ощутимо вздрогнул, когда он, обвив руками его талию, уткнулся лбом ему в спину. — Оставайся, — едва слышно проговорил Сэмми. Норман, медленно расслабляясь в его руках, уточнил, хрипло и всё также нерешительно: — На сегодня? — Навсегда.