Спичка

— Ты останешься здесь, — Рэймонд мягко касается ладонью ее солнечного сплетения, останавливая. Удерживая. Не то, чтобы он мог удержать Рэйчел на самом деле. Может, раньше и смог, но точно не сейчас, когда она стала зараженной. Она и при жизни была сильной, но сейчас ее мышцы тверже камня, и кости под ними кажутся стальными, будто сваренными намертво широкими швами. Такую грудную клетку не пробьешь из дробовика — честно говоря, Рэймонд вообще не знает, можно ли ее убить теперь. Кто-то уже пытался — в коже застряла мелкая дробь.  — Мне… больно… — хрипло и надсадно говорит Рэйчел. — Так больно! Помоги… мне. Рэймонд! — Тебе уже не поможешь. Мне жаль. Говорит честно — по-хорошему, здесь бы соврать, поклясться спасти, найти вакцину, людей, лучшее оборудование, что угодно пообещать, лишь бы она осталась здесь, в широком холле, и не мешала. С любым другим — Рэймонд бы смог. С ней — нет. Рэйчел не глупая, несмотря на свою игру в стереотипную блондинку, ее ум слишком живой и цепкий, любую ложь она всегда распознавала до того, как ее произносили до конца. Находила нестыковки в тоне, взгляде, мелких мимических морщинах: с ее талантами стоило бы идти в журналисты или политики. И врать ей совсем гиблое дело, раскусит на раз-два. — Я не хочу! Нет! — Рэйчел взвизгивает надрывно, замахивается острыми когтями. Замирает, так и не ударив, дыша тяжело и сильно — грудь у нее раздувается, совсем как кузнечные меха. Она дрожит — не той спастической дрожью, которой дрожат другие зараженные, нет. Плечи вздрагивают так, будто она сейчас разрыдается. Он уже плакала, когда ее назначили на миссию — цеплялась за плечи и повторяла, что умрет, точно умрет, она чувствует это. Впервые на памяти Рэймонда — Рэйчел всегда была шумной, веселой и смешливой, и никакие беды не стирали улыбку с ее губ. Мягких и теплых, их приятно было целовать украдкой между отчетами, и в открытую в спальне. Рэймонда не смущало ее изувеченное лицо в частой поросли шрамов, напротив — по утрам он помогал ей с начесами, то и дело говоря, что не стоит, только мешает, она итак самая красивая. Рэйчел только фыркала и укладывала челку поплотнее, занавешивая то, что она считала уродством. Лаком пахло так душно, что совсем не слышно было парфюма. Какая же горькая ирония была в том, что теперь ее живые, яркие глаза заросли плотью, а шрамы на границы виска и уха исчезли. Будто вирус прислушался к ее самому сильному желанию. — Я… останусь такой… навсегда? — спрашивает тихо, опуская раздробленную руку. Когти проходятся по плечу Рэймонда, с легкостью разрезая ткань рубашки, как масло. Кажется, и кожу тоже. Не имеет значения. — Да. Мне очень жаль.  — А ты? Ты пойдешь… Дальше? Пойдешь?! Рэймонд! Ты говорил… Вместе. Говорил! — Пойду, — Рэймонд отвечает устало и открыто, аккуратно касается того склизкого нечто, что раньше было ее волосами. Отвести в сторону не получается — оно текучее и живое, опухолью вросшее в красивое лицо, и заглянуть ей в глаза больше не получится никогда. — У нас было задание. И я должен его закончить. Но я вернусь за тобой. Обещаю. — Я… чудовище. Ты… уйдешь. — Нет. — Да! — визжит Рэйчел. — Нужна, когда… красивая. Сейчас… чудовище. Ты… уйдешь. Бросишь! Мне… больно… хочу… Хочу? — Рэйчел, — Рэймонд ловит ее лицо в ладони, не беспокоясь ни о крови, ни о слизи, ни уж тем более о заражении. — Послушай меня. Я не собираюсь бросать тебя здесь. Я не буду тебе врать, что смогу тебя спасти и излечить, уже слишком поздно. Но я не дам умереть тебе в одиночестве. Я буду рядом столько, сколько нужно. — Мне… страшно… я… — Мне тоже страшно, Рэйчел. Но если я не закончу наше задание, погибнет очень много гражданских. Нам обоим нужно быть сильными. Если ты подождешь меня здесь, я вернусь. Обещаю. — Ты… вернешься… убить? Я… одна из… них. Нужно убить, — последнее она говорит с каким-то жалобными, истерическими нотками. — Нужно! Но… мне… хочу жить… Рэймонд! Мне… страшно и… больно. Когда боль… уйдет? — Я не знаю. Иди ко мне? Рэймонд предлагает это так просто и естественно, что и сам удивляется — в самом деле это сказал? Одно дело, скажи он это пару дней назад — Рэйчел и сама бы со звонким смехом повисла бы на его шее. Совсем другое — сейчас. Но это все еще Рэйчел. Зараза затронула ее разум, повредила, как ржавчина съедает металл, но не затронула сути: она ведь помнит его. Не нападает, ведомая голодом, хоть с пасти на шее и течет слюна и голодно стонет желудок. Она не стала одной из них. Не стала монстром. Обнимает ее первым, аккуратно, стараясь не напороться на шипы, окольцовывает ее талию — больше не хрупкую, такое чувство, будто он обнимает что-то крепкое и жесткое, как дерево. Рэйчел замирает, тянется сама и осекается, едва Рэймонд охает и шипит от царапнувшего шипа. Неуверенно кладет руку ему на плечо — из под опухоли на лице течет белая и мутная, как клей, слезинка.  Разломанной, искаженной рукой обнять она даже не пытается — когти пусто перебирают воздух, щелкают, как ножницы. — Я… даже… не могу… обнять. — Ничего, — Рэймонд мягко улыбается — если она теперь не может, он будет за нее, — Главное, что ты все еще ты. — Нет. Не… я. Чудовище. — Я тоже чудовище. Нельзя было отпускать тебя одну. Прости меня. — Я так… испугалась. Они… много. Загнали… меня… в угол. Я думала… ты… придешь. А тебя… не было. Одна. Я была одна! — Больше нет. Я рядом. — Уйдешь. Ты… уйдешь. — Я уже пообещал вернуться. Когда я тебя обманывал? Рэймонд вздрагивает, ощущая, как по спине проходятся колючие мурашки, как встают дыбом волоски на загривке. По пояснице ползет что-то липкое, идет выше, продавливая даже через бронежилет, окольцовывает с нежностью анаконды. Скашивает взгляд, успевает в последнюю секунду задавить непрошенный вскрик — это широкое, бледное щупальце, раньше обвитое вокруг ее бедра. Становится дурно — она ведь и правда монстр, что он творит? Где был инстинкт самосохранения, когда он решил поговорить с ней, а не просто пристрелить издалека? Не смог. Просто не смог. Херовый из Рэймонда агент по борьбе с биологическими угрозами. Их надо устранять сразу, а не цепляться за чувства. От них всегда только хуже. — Все ты можешь, — говорит хрипло и взволнованно, стараясь не поддаваться паническому страху. Это все еще Рэйчел. — Вот, обнимаешь. — Да. Я… Вернись… ко мне… после. Пожалуйста. Я не хочу… снова одна. Прошу… Рэймонд. — Тише-тише. Я больше не оставлю тебя одну. — Есть, — как-то совсем жалобно и обреченно говорит Рэйчел, — Я… так хочу… есть. Не… я… чудовище. Мне так… больно. Голодная… От этих слов сердце застывает в тисках ужаса — ради всего святого, Рэймонд сейчас совсем как библейская овечка в лапах льва. Вот только сейчас лев совсем не мирный: Рэйчел дышит тяжело, со свистом и хрипом, и в разрезе на ее шее движется что-то белое, неестественное. Не нужно видеть, чтобы знать, как выглядит эта присоска. И какой чудовищный голод сжирает ее до самых костей. — Я… ты не… еда. Боишься? — Еще как, — Рэймонд криво усмехается, но разрывать объятие не спешит — одно неверное движение может привести к вспышке ярости. — Но это же ты. Ты же мне не навредишь, да? Последнее звучит как-то позорно неуверенно — сам себя одергивает. Нужно собраться.  Она всегда загоралась легко, как спичка, и так же быстро гасла, но одно дело, когда в твою сторону летит подушка, а совсем другое — когда в горло может впиться присоска. Потом, Рэйчел, конечно пожалеет, но ему будет уже все равно. Мертвым вообще нет дела до прошлых сожалений — станут они вместе зараженными, и что дальше? Отдать весь мир на откуп Лэнсдейлу? Черта с два. — Нет… — Рэйчел мотает головой — край раны на шее раскрывается, обнажая раздутую, как отожравшаяся пиявка, присоску, и запахивается обратно. — Люди… не еда. Ты… не еда. Нельзя. Кольца щупальца расходятся, отпуская его, а сама Рэйчел отступает назад — неуклюже, ломано. Рэймонд вытирает влажные ладони от брюк — не поймешь даже, от чего они такие мокрые, от пота или слизи? Сердце колотится так сильно, точно сейчас проломит ребра — будто он выскользнул из пасти смерти в последнюю секунду. Хотя — почему будто? И все же он не может воспринимать Рэйчел иначе, как своего партнера. Не может — и все тут. Даже заражение ничего не изменило.  Она могла убить его, так пронзительно легко, но не убила. Тоже не смогла, как и он сам. — Насколько ты голодна? — Будто… не ела… неделю. Больно. Все мысли о… Меня… тошнит от них. Мыслей. Не… хочу. Ты… пахнешь… как еда. Нет! — Рэйчел бьет себя в висок. — Нельзя!  — А придется, — Рэймонд с тяжелым вздохом достает нож. Медлит, глядя на собственное запястье. — Я могу дать тебе крови, но немного. Мне нужны еще силы, чтобы справиться с заданием.  Рэйчел замирает. Кусает нижнюю губу — она всегда так делала, когда задумывалась о чем-то. Это настолько ее жест, что становится почти физически больно. — Достань… пушку. Стреляй… если я… — Хорошо. Кожа расходится под лезвием, как бумага — ножи Рэймонд всегда затачивал так, чтобы хватало одного удара. Боль доходит с опозданием, тягучая и ноющая. Бесполезная. Рэйчел вскидывается хищником, почуявшим добычу, резко оказывется рядом — Рэймонд вздрагивает, только сейчас понимая, насколько она стала быстрее. Сильнее. Опаснее. Тут никакой выстрел в упор не поможет, если она потеряет над собой контроль, уступит новоприобретенным инстинктам. И все же, скорее, для их общего спокойствия, он прижимает пистолет к ее виску. С предохранителя не снимает — все еще не может. До физического уровня — не может. Рэйчел, кажется, и не замечает этого — сперва края ее разреза пульсируют тошнотворно часто, начинаются расходиться, но она жмет ладонью себе на шею. Придавливает притаившуюся внутри присоску — лицо искажается болью. Медленно, переступая через свой голод, прижимается к ране губами. Рэймонд малодушно отводит взгляд в сторону, на качающийся маятник часов, стараясь не думать о том, что сейчас происходит. Страшно до онемения — с ним такое впервые, адреналин напротив, всегда подстегивал его, давал сил на движение, бить и бежать, но сейчас все иначе.  Отрешенно подмечает то, что Рэйчел старается быть аккуратной. Действительно старается, только сухо прижимается губами к поднятой выше руке. Иногда чувствуется прикосновение холодного и склизкого языка к коже, быстрое и короткое. Она одергивает себя, боясь передать заражение. — Хватит, — говорит Рэймонд наконец, когда слабость начинает мягко, но настойчиво давить на плечи. — остановись. Рэйчел издает какой-то непонятный, булькающий звук, отстраняется тяжело и неохотно. Тут же отступает на добрые пять шагов, будто боится того, что может не удержаться и броситься. Все еще давит на свое горло с силой, все еще пытается придушить этого белого червя внутри себя. — Спасибо… я… все еще… голодная, но… уходи быстрее. Пока могу… держаться. Только… не забудь. Ты… обещал. С сухим треском рвется рукав рубашки. Рэймонд наспех перевязывает запястье, стараясь не смотреть на ее алый от крови рот. На скользящий по губам распухший, черный язык.  — Я вернусь, — обещает коротко, прикрывая за собой дверь.   Обещание Рэймонд сдерживает. Дается это дорогой ценой: приходится доверить часть дел этим бездарям из BSAA. Паркер, конечно, человек хороший, но стержня в нет. Слишком мягкий. Слишком легко упустит что-то важное, доверившись сердцу. И Джилл такая же. Должно быть, он подцепил от них эту мягкотелость, как заразу. А может, она была с ним всегда.  Просто до этого сложные выборы не касались Рэйчел. Она действительно ждет его. Сидит под лестницей, подобрав под себя ноги, напевает что-то безумно знакомое и прилипчивое, как жвачка. Кажется, это одна из тех песен, которые она любила включать в машине и подпевать с безбожной фальшью. — Привет, — Рэймонд нервно прячет большие пальцы рук в карманы, — Я сяду рядом? Рэйчел вскидывается, по-звериному нюхает воздух. Напрягается всем телом, как перед броском — мышцы каменеют даже на вид, натягиваются туго, как струны. И резко, будто кто-то обрезал нити марионетки, оседает. Все же смогла узнать. Вспомнить. — Ты… пришел.  — Я же обещал, — Рэймонд заваливается к ней, устало откидывает затылок на стену. Кафельный пол холодный, но Рэйчел, кажется, совсем этого не замечает, а ему все равно. — Я связался с “Tricell”. Они дали добро на то, чтобы забрать тебя. Может, у них получится как-то помочь тебе. Говорит и сам не верит своим словам — чтобы “Tricell” взяли и не использовали такое биологическое оружие? Сгноят в застенках, бесконечно забирая у нее все новые образцы вируса. Экселла не из тех, кто легко расстанется с источником заразы, но, может, когда она наберет достаточно материала, ее заинтересует обратный процесс? Это все же, чудо, что Рэйчел удалось сохранить разум. Не стать таким же безмозглым чудовищем. Всегда надо разработать панацею для самих себя, когда очередная биологическая угроза вырвется из-под контроля. А она вырвется. Всегда вырывается. Сколько уже вирусов обращались против своих создателей? С десяток? T-Abyss туда же. Не исчез в яркой солнечной вспышке, возродился чумной опухолью на теле королевы Зенобии. И совсем скоро ее придется провести в золотых цепях через Рим. Закончить этот глупый, бездарный фарс. — Они… помогут? — Должны. — Врешь,— уверенно и неожиданно четко говорит Рэйчел, тихо как-то, без уже ставших привычных искажений голоса. — Сгноят… в… экспериментах… как… крысу. Я… не хочу… сделают еще много. Таких. Чудовищ.  — Есть и другой вариант, — Рэймонд устало прикрывает глаза, трусливо радуясь, что она не может видеть его сейчас. — Я нашел морфий в медотсеке. Тебе больше не будет страшно, больно и голодно. Ты просто… уснешь. Как же он жалок. Даже не может произнести это вслух. Умрешь. Ты просто умрешь. Рэйчел долго молчит, издает что-то, подозрительно напоминающее всхлип. — Навсегда? — Навсегда. — Мне… страшно. Ты… будешь со… мной? Рэймонд? — Буду. Я больше не оставлю тебя одну. Рэйчел возится, неуклюже, совсем жуткими и неправильными движениями. Будто у нее нет костей и суставов, ломано и текуче одновременно. Живые существа так не двигаются. Забирается Рэймонду на колени, горбится, утыкаясь в плечо. Рубашка тут же сыреет от ее слез. Глаз не осталось, а она все равно умудряется плакать. Тихо, без надрыва и всхлипов, и это хуже всего. Лучше бы она впала в ярость и начала все крушить — от слез так горько и погано, что самому впору вставиться морфием. Уснуть вместе, как в драматических фильмах, которые они иногда смотрели по вечерам. Но у Рэймонда еще слишком много дел — за них обоих. Но пока он кладет ладони на ее спину. Лопатки ходят, острыми краями задевают пальцы — кажется, на них больше нет кожи. — Дай… мне немного… времени. Я… хочу… побыть рядом… еще… немного. — Сколько угодно. — Я так… хочу… жить. Я столько… всего… не сделала. Не… успела. — У тебя все еще есть вариант с “Tricell”. Я знаю, что шансов мало, но надежда умирает последней, верно?  — Ты… сам знаешь… это… не жизнь. Я не… хочу… как животное… в зоопарке. Не хочу… чтобы… смотрели. Там… будет… еще больнее… страшнее и… хуже. Я… забыла… слово. Когда… режут… и смотрят. Наживую. — Вивисекция? — Да. Они… сделают это… со мной. И не… раз. Не хочу. Страшно. Рэймонд тяжело и устало прикрывает глаза, пусто поглаживая ее по спине — позвонки под пальцами ощущаются не метафорически. Острые, открытые и обманчиво уязвимые. Рэйчел вся такая. Колючая, хрупкая и надломанная. От нее пахнет морской солью, гнилью, порохом, железом и чем-то неуместно цветочным и легкомысленным, совсем слабо. Скоро не останется и следа. — Я заставлю заплатить каждого, кто в этом виноват. С процентами. Обещаю. — Мне… уже… не поможет… но… спасибо. Пусть такое… не повторится… с… другими. Даже… сейчас… я не… могу перестать… думать. Не… могу поцеловать… чтобы не… Я не… хочу… чтобы ты… тоже.  Рэйчел возится, сухо мажет губами по щеке. Бодает Рэймонда в лоб, замирает близко-близко. Плачет. Она все еще плачет. Мелькает пустая и тоскливая мысль, что Рэйчел не дышит. Совсем. Потому и не всхлипывает. И что ее действительно хочется поцеловать. Даже такой. Особенно такой — разломанной, отчаянно нуждающейся в чужом тепле. Разум отказывается воспринимать ее, как монстра. Рэйчел все еще здесь. Он всегда была сильной и смелой, и даже заражение не смогло сломать ее разум, только исказить. Впрочем, недолго осталось. Даже самая сильная воля разломится под давлением инстинктов. Как дамба, не рассчитанная на все прибывающую воду. У людей нет инстинктов, а вот у зараженных — вполне себе. Чудо, что Рэйчел все еще хранит свои воспоминания. Наверное, смерть даже будет милосердием. Позволит ей остаться собой до конца. А может, так легче думать. Легче оправдать для себя то, что Рэймонд собирается сделать. — Не повторится. Я не допущу, чтобы этот вирус ушел дальше “Зенобии”. — Вломи… за меня… Лэнсдейлу. Я… говорила… что мне… лучше дается… штабная… работа. Говорила! Момент совсем не подходящий, но Рэймонд все равно не может удержаться от смешка. О, он вломит ему так, что тот сгниет в тюремных застенках. Смерть слишком простое решение для такого, как Морган. Не после того, что он сделал с Серыми землями. Не после того, что он сделал с Рэйчел — не своими руками, конечно, но она действительно до этого не работала в поле. И даже если людей мало, нельзя было, просто нельзя посылать ее на такое задание. Без опыта, без снаряжения — черт возьми, у нее даже подогнанного бронежилета не было. А тот, что нашелся, болтался на ней, как на пугале, только мешая. Может, если бы у Рэйчел все же был бронежилет… А, пустое. Уже слишком поздно. Все уже произошло. — Обязательно. И за тебя, и каждого зараженного на этом борту. Рэйчел слабо улыбается, снова бодает его — легко и мягко, как кошка. — И… только попробуй… угробить… мои цветы. Поливай. Не… забывай. — Ты действительно сейчас беспокоишься о цветах? — Тяну… время, — признается Рэйчел. — Я просто… Замирает, бессмысленно шевеля губами — не может подобрать нужных слов. Или уже не помнит их. — Я знаю. И я тоже. — Спасибо. Слова заканчиваются совсем, не остается ничего, кроме сухих, мучительных объятий. Рэйчел не дышит, у нее не бьется сердце — только редкие мышечные сокращения дают понять, что она все еще не совсем труп. Она утыкается лицом в плечо Рэймонда, горбится так, что лопатки все же рвут истончившуся кожу, торчат вразлет, как несформированные крылья.   — В… пятнадцать… я думала… что двадцать… пять… уже… старость. Что… у меня будет… серьезная… офисная… работа… муж… дети… две собаки… дом… с белой… изгородью. Что я стану… скучной взрослой. Но я… так и не… стала. Не… выросла. И уже… не вырасту. Наверное… это хорошо. Не стала… кем боялась стать. Стала… хуже. Надо было… бояться этого. — Ты не стала хуже, Рэйчел.  — Я… чудовище. — Чудовище бы меня съело, не задумываясь.  — Да. Потому я… много думаю. Тяжело… мысли как… вата. Очень… сложно. Но… я стараюсь. Ты же… мне… веришь. Как… я могу?.. — Я не об этом, — Рэймонд спускает руки ниже, от острых костей к пояснице — там еще можно обмануться гладкой кожей. — Я о том, что ты не чудовище. Да, ты заражена, и да, я верю тебе больше, чем самому себе, но не в этом дело. Ты не поменялась внутри, понимаешь? — Снова… скажешь… что внутри я… такая же красивая… как и снаружи? Брось. Не… сейчас. — Даже сейчас. — Ты… не умеешь… врать. — Не умею. Потому и не вру. — Идиот, — Рэйчел смеется, тихо и очаровательно, так пугающе похоже на то, как она смеялась раньше. — Ты… даже сейчас… слишком… хороший. Утешаешь. Мне не… до красоты. Но… приятно. Что я… нравлюсь тебе… даже… такой. — Любой. — И за… что… ты мне… такой… достался? — За твой талант, ум и сильный характер. — Точно… идиот. Я так люблю тебя. Говорит без ставших уже привычных пауз, легко и просто, будто ничего не произошло. Будто они дома, и походя признаются друг другу за завтраком, не вкладывая в это лишних эмоций. Просто напоминают о чем-то важном и постоянном, проверяя, не забыл ли второй из них? Нет, не забыл. Все хорошо, и можно дальше заниматься делами. — И я люблю тебя, — и, подумав, добавляет. — Больше. — Я не…могу… сложить… ладони. — Я представил. Хотя сейчас это вполне себе семьсот двадцать. Это тоже один из привычных ритуалов, таких, как чистка зубов или утренние расчесывания у зеркала. Рэйчел всегда возмущалась и говорила, что больше нее невозможно — сперва она просто широко разводила руки, показывая, как сильно, а однажды просто схлопнула ладоши и пояснила, наткнувшись на удивленный взгляд, что это триста шестьдесят градусов. Больше просто нельзя, так что Рэймонд проиграл. Рэйчел снова смеется. — С… ума… сойти. Я… заражена… а ты все еще… можешь… меня рассмешить.  Но… да. Я даже после… этого… да. Дважды. Ты прав.  Замирает резко. Выпрямляется, снова слепо заглядывая Рэймонду в лицо. — А… может… нет. Обратно. Ноль. Я… мне не стоит… давать тебе… убить меня. Ты же… будешь… нести… на плечах. Всегда. Но… я слишком… я слишком боюсь… умирать… одна. Мне… темно и страшно. Я хочу… чтобы… ты… держал меня… за руку… когда… — Я буду, — твердо говорит Рэймонд. — Не потому, что обещал. Я сам хочу быть с тобой до конца. — Только… не умирай… со мной… в один день. — Вот еще. Кто твои цветы поливать будет? — Идиот. Какой же… ты… идиот. Боже… какая я… идиотка… ты же… будешь вспоминать… как я перед смертью… трижды назвала… тебя идиотом. — Хоть десять. Тебе все можно. Но я буду вспоминать не это. Я буду думать о том, что ты была настолько сильной, что смогла остаться собой.  — Я… стараюсь. Очень. Хотя ты… все еще… пахнешь едой. Я… хочу… нет, нет, нет, не я! Я не хочу… есть… тебя. Все… сложнее. Наверное… пора. Последнее звучит, как свист гильотины. Безнадежно, отчаянно, неотвратимо. Сердце падает в груди и, кажется, разбивается в стеклянное крошево, режущее все органы внутри. Так, что уже не оправишься. — Я могу… открыть… тот нарост… в горле… чтобы… тебе… было проще. — Не надо, — Рэймонд мотает головой. — Может, так бы было проще, но… я не хочу, как проще. Я хочу видеть тебя. Аккуратно касается ее челюсти, ведет пальцами длинную линию — от уха до уха, приглаживая. И, не позволяя себе задуматься, целует — чисто и открыто, не вкладывая привычного уже голода и желания до нее. Рэйчел вздрагивает, тихо и жалобно скулит, отвечая так же деликатно, одними губами, сухо и тоскливо. Она отстраняется первой — рывком, чуть не опрокинувшись. — Заразишься. — Не с такого количества. Я не мог не. — Спасибо, — едва слышно шепчет она. — Я… не решилась бы… сама. Хотя… очень хотела. И все еще… хочу. Но… живи за… нас двоих, Рэймонд.  — Мне завести собаку, детей, мужа и домик с белой изгородью? — Неисправимый, — Рэйчел снова улыбается. — Хорошо… что… ты рядом. Можешь… только домик. И пусть… на изгороди… будут… цветы. — Обещаю. — Значит… я могу быть… спокойна за тебя. Раз… обещал… значит… сделаешь. А значит… выберешься отсюда. Мне… слезть с тебя? Чтобы тебе… было… удобнее? — Не нужно. Мне удобнее тебя обнимать. Но пока с объятиями приходится повременить — руки трясутся, как у алкоголика, и ампулу получается сломать раза с третьего. А попасть иглой в надломленное горлышко и вовсе раза с пятого. — Знаешь… мне однажды… снилось… что я умираю. Не так… как сейчас. Просто… умираю. И там… ты тоже… был. И тоже… в руках. В них… не страшно. — Значит, в руках. Потерпи, сейчас будет больно. — Как… комарик… ужалит… да? — И кто тут неисправим еще? — Ты. Рэйчел гортанно шипит и дергается от инъекции — вену Рэймонд даже не пытается искать, сердце у нее давно встало, так что он метит в жирную, склизную присоску между краями раны на шее.  — Все? — Все, — Рэймонд откладывает в сторону использованный шприц, кладет руку на ее затылок, прижимая к себе ближе. — Как себя чувствуешь? — Пока… так же. Там… было… достаточно? — Хватило бы на весь корабль, — Рэймонд невесело усмехается. Ласково гладит ее по затылку, стараясь не думать ни о чем, кроме нее. Почему все кругом такое мутное, будто он сам вставился? В фокусе зрения только светлая макушка Рэйчел, а все остальное расплывается. — А вдруг… не… сработает? — Тогда об этом и подумаем. — Расскажи мне… что-нибудь. Я… хочу… слышать твой… голос. Что-то… что… я о тебе… не знала. — Сложный вопрос. Я все тебе рассказывал. — Но… наверняка есть… что-то… о чем я… не спрашивала. Это здорово отвлекает от ненужных, непрошенных слез — как же все таки хорошо, что она этого не видит. Разрыдался, как ребенок. У Рэйчел-то есть причина плакать, а ему стоит быть твердым. Хотя бы ближайшее время. — На самом деле, я терпеть не могу десерты. — Что? Ты же… всегда… — Ты никогда не брала себе. А ты любишь. — То есть… все это время… пока я пыталась… похудеть… ты… — Мне все равно на твой вес. Мне просто было приятно видеть, как ты ешь то, что действительно любишь, а не жуешь диетическую ерунду, которую ты не хочешь. Так что даже если ты утащишь у меня всего одну ложку на попробовать, я возьму десерт. — Но ты же… ел сам. — Не только же тебе давиться невкусным. Рэйчел снова тихо посмеивается. Неуклюже и ломано накрывает ладонь Рэймонда своей — холодной и широкой, шире, чем у него самого. От прежних изящных форм не осталось и следа.  — Не… знала. Чувствую… что зла… и благодарна… одновременно. Я… ведь… завидовала, а тебе… и не нужно… было. Вот почему… ты вечно… недоедал их. — Я правда брал их только для тебя. — Хитрец. Что… еще… я не знала? И Рэймонд рассказывает о каких-то совершенно незначительных мелочах, которые даже и упоминания-то и не стоят: о том, что ее любимые мелодрамы и правда порой были неплохими, несмотря на все его слова, что кошек он самом деле любит больше, чем собак, что на самом деле ее фен сломался не сам по себе, а он уронил, и что действительно не обижался на ее слова, сказанные во вспышке ярости. И еще какие-то такие же, бесполезные вещи — Рэйчел слушает внимательно, переспрашивает порой, но все реже. Ее все сильнее клонит в сон, но за словами Рэймонда она забывает о собственном страхе, убаюкивается осколочными воспоминаниями, улыбается. Рэймонд даже рассказывает ей что-то о своем детстве, о яблочных пирогах и спрятанных между страниц учебников комиксах — просто потому, что у него и правда не было от нее секретов. Даже рассказывает о том, как в детстве просто так сжигал спички коробками, одну за одной, завороженный тем, как красиво пламя, и как каждая спичка, угасая, изгибается по-своему. Иногда даже удавалось дожечь их до самого основания, так, что древесины совсем не оставалось — платить за это приходилось ожогами. — Я… почти… сплю, — говорит она сонно и невнятно ему в плечо. — Спасибо. — За что? — Я не одна.