КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: СВИДАНИЕ С ВЕТРОМ

***

Приподняв воротник полупальто и слегка поёжившись от влажного ветра, Кривицкий вошёл в пространство сада культуры имени Баумана, держа на слегка натянутом поводке любимца жены. Накрапывающий дождь сошёл на нет, и бегущие по небу сизые тучи прошивали лучи послеполуденного солнца. Сентябрьский ветер подметал листву на свой лад. Он то закручивал резные листья в пёстрый ковёр, то выпускал их из-под своей власти, выметая невидимой метлой парковые аллеи до сырого асфальта. Мужчина подошёл к отдельно стоящей скамейке, которая ещё издали привлекла его внимание и, отстегнув поводок с ошейника Джорджа, улыбнулся. Он догадывался, что сейчас произойдёт. Так и случилось. Питомец несказанно обрадовался и понёсся не разбирая дороги на лужайку, влажная трава которой скрывала резвящихся солнечных зайчиков. Команды, которые хозяин мог сделать, не были произнесены. Геннадий знал, все они бесполезны.

«Глупый пёс», — подумал мужчина и присел на скамейку, — «пусть носится».

Откинувшись на спинку скамейки и закинув ногу на ногу, челюстно-лицевой хирург поправил часы на своём запястье и, взглянув на их циферблат, достал из кармана полупальто телефон. Большими пальцами рук Кривицкий быстро начал набирать текст. Оторвавшись от текста, он отследил взглядом кульбиты Жорика, мотнул аккуратно подстриженной головой и отправил сообщение. На какое-то мгновение задержавшись взглядом на экране мобильника, явно ожидая ответа, Геннадий силился скрыть свои эмоции, но его губы предательски расплывались в улыбке. Наконец, увидев, что его сообщение прочитано, он удовлетворённо хмыкнул и отключил телефон. Мобильник вернулся на прежнее место, погрузившись на дно накладного кармана. На скамейку рядом с Кривицким «присел» упавший лист клёна, привлекая соседа своим колдовским цветом. Геннадий взял его в руки и покрутил, мысленно поблагодарив разноцветную пластинку на черенке за родившуюся идею.

***

Телефон в кармане её медицинского халата издал сигнал оповещения и завибрировал. Нервно дёрнувшись от неожиданности и резко прервав разговор с сидящим напротив провинившимся Куликовым, Ирина Алексеевна выдернула мобильник из кармана и взглянула на экран.

«Я на нашей скамейке. В Саду».

Быстро свернув разговор с травматологом, сказав, что тому сказочно повезло и пусть молится кому угодно, чтобы пациент не написал жалобу в соответствующую инстанцию на него и на всё отделение, заведующая первой хирургии отпустила горе-хирурга восвояси, быстро сняла халат, переобулась и, одевая на ходу пальто, вылетела из кабинета. Ей было всё равно, что рабочий день в самом разгаре, и она бросила, не закончив отчёт, который обещала принести Полонскому после обеда, что убегает из отделения, практически никого не предупредив. Около стойки регистратора, вешая ключ от кабинета на привычное место, Павлова всё же набрала номер своего заместителя и выпалила: — Константин Германович, у меня важная встреча. Оставляю отделение на вас. Если главный врач будет искать, скажите, что я завтра ему всё объясню, — и попрощавшись с ничего не понимающими сотрудниками, заведующая отделения нарушая рабочую дисциплину и тем самым подавая дурной пример подчинённым, поспешила заказать такси. Три минуты ожидания тянулись бесконечно. В нетерпении Ирина теребила ручки любимой сумки и пыталась дозвониться до мужа. Но Кривицкий отключил мобильник, понимая, что если он не пойдёт на хитрость, супруга не бросит своё отделение, не нарушит рабочее расписание и не примчится по первому зову его глупого сообщения из шести слов.

***

Подходила к концу последняя неделя сентября. За бешеным ритмом работы Ира не заметила, как промчались тёплые дни бабьего лета и осень вошла в город полноправной хозяйкой. Она перекрасила зелень в свои любимые цвета, расписав листву яркими мазками. Недавно прошедший дождь сменился бледной семицветной дугой. Павлова, сидя на заднем сидении и смотря в окно мчащегося такси, думала, что за чередой рабочих будней пропустила ускользнувший конец августа и промчавшееся ласковое бабье лето, которое вернуло в Москву погожие деньки. Для Ирины же все они казались тягучими и унылыми, не приносящими ни тепла, ни радости, потому что рядом не было её Гены. Но сегодня он вернулся, и осенняя непогода в мгновение ока сменила своё ненастье на ведреный день. Ни грустное осеннее небо, ни выбеленное утомлённое солнце, ни неугомонный ветер, который развивал полы её пальто, заставляя прятать лицо в уютный небесно-голубой палантин из кашемира, пока она спешила к хорошо знакомому месту в Саду, не могли заглушить волну накатывающих эмоций от предстоящей встречи с любимым человеком. Ещё издали она заметила одиноко сидящий на скамейке знакомый силуэт. В такое время людей в Саду было немного. Редкие гости парковой зоны прогуливались по дорожкам со своими питомцами. Мамочек, которые толкали впереди себя коляски со своими крохами, было ещё меньше. Подойдя к скамейке, на которой сидел Кривицкий, она замерла. Он же, почувствовав её присутствие, обернулся и, увидев перед собой жену, встал, протягивая Ирине авторский букет собственного дизайна из ярко-жёлтых кленовых листьев и ветки рябины. Ирина приняла букет и прижалась к груди мужа.  — Наконец-то, — выдохнула она, — приехал. Он обнял её и, поцеловав растрепавшиеся на ветру локоны, подтвердил: — Приехал. Ирина медленно оторвалась от мужа и провела ладонью по его щеке: — Похудел. Геннадий остановил движение её пальцев около своего виска и поднёс кисть жены к губам. Нежным поцелуем коснувшись руки, Кривицкий улыбнулся: — Егорова, не выдумывай. Я набрал больше пять килограмм. Низкокалорийная диета называется. Шестиразовое питание будь оно не ладно. Он жестом пригласил её присесть. Присев на скамейку, Ирина продолжала неотрывно смотреть на мужа, как будто боясь, что он лишь видение в этом осеннем саду, которое может исчезнуть с порывом изменчивого ветра. Взяв из её рук осенний букет, Геннадий отложил его за свою спину. Его прохладные руки обхватили её ладони, и он смущённо попросил: — Не смотри на меня так. Не слыша произнесённых слов и не замечая его смущения, она тихо произнесла: — Сорок пять дней… я так соскучилась. — Я говорил, поехали… — На полтора месяца бросить Склиф. — Не то спрашивая, не то удивляясь, не то, напоминая ему о том, что не могла поехать, даже если бы очень хотела, перебила она. Он не ответил, лишь придвинувшись ближе, наклонился и поцеловал её губы. Она вернула ему поцелуй, ответив на его нежность. И вновь их пальцы сплелись в единый замок, который мог открыть лишь известный только им код. — Как ты? — Два слова вырвались одномоментно с их уст и растворились в игривом порыве ветра. Казалось, что он третий невидимый собеседник, который знает, когда нужно вмешаться в их странную беседу, состоящую больше из взглядов и прикосновений, чем из слов. Этой паре не были нужны слова, в этот момент они понимали друг друга и без них. Полтора месяца вынужденной разлуки обострили их чувства, упрочили невидимую глазу связь. И сейчас, сидя на скамейке в Саду, они не замечали никого вокруг себя. Учуяв хозяйку, к ним подбежал Джордж, но, поняв, что до него им нет никакого дела, звонко лая, унёсся дальше гоняться за падающей и кружащей листвой. Какой-то странно одетый парень, попытался стрельнуть у них сигарету, но, видя, что пара никак не реагирует на его просьбу, сплюнул сквозь зубы и, что-то, процедив, удалился. Насладившись обоюдными прикосновениями и молчанием, они вновь одномоментно задали друг другу вопрос и не сговариваясь, рассмеялись. — Ты почему почти не звонил? — Наконец, она опередила его и превратилась в слух. — Честно, не до звонков было. — Молодая-озорная дорогу перешла? — Она самая. Реабилитацией зовут, — пошутил Кривицкий, но, посерьёзнев, добавил, — по семь-девять процедур каждый день. Квест какой-то, а не реабилитационный центр. К вечеру еле ноги до кровати притаскивал. — Тебя на ноги ставили, если помнишь. Видел бы ты этот центр, если бы не Полонский. Он кивнул, давая понять, что на память он не жалуется и прекрасно помнит, как его угораздило оказаться в одном из лучших реабилитационных центров Краснодарского края. — Кстати, я когда тебе несколько раз звонил, мне никто не ответил. Абонент был не абонент. Тоже закрутила лёгкий романчик? Кого ещё взяла под своё крылышко? — Ген, ну кого я могла взять. Что ты как маленький. — Да, знаю я, что даже дома толком не жила. — Неправда, у меня Джордж. — Ой, Егорова, не прикрывайся собакой. В холодильнике даже поживиться нечем. — Ты голоден? — озабоченно спросила она. Он обнял её за плечи и, заведя за ухо прядь, в которой запутался шаловливый ветерок, поцеловал жену в щёку: — Я тебя ждал. Ты же не обедала. — Не обедала, — не став спорить, согласилась она и положила голову на его плечо. — Здесь недалеко пончики продают и кофе неплохой. Пойдём, побалуемся. Он произнёс это так просто, но вкусно, что её рецепторы внезапно почувствовали запах свежей выпечки и аромат кофе. Захотелось обнять ладонями стаканчик с горячим напитком и почувствовать во рту пышный кусочек, щедро присыпанный сахарной пудрой. — Искуситель, — и забрав со скамейки уникальный букет, согласилась, — пойдём. Кривицкий позвал собаку, и Жорик помня, что с этим человеком шутки плохи, прибежал по первому его зову, а затем потрусил рядом, понимая своим собачьим умом, если он не будет слушать Гену, то быстро окажется на поводке, который пёс недолюбливал. Они расположились под молодой берёзой. Тёмно-коричневый столик был усеян жёлтыми листьями. Как будто подсмотрев, что должен помочь, ветер своим несильным порывом смахнул опавшую листву, приглашая Кривицких за стол. Ирина села за стол и, аккуратно положив рядом свой осенний букет, подняла воротник пальто. Ветер лениво попытался пробраться под полы одежды, но почувствовав приближение второй половины, решил не озорничать и скрылся в верхушках деревьев, поджидая удобный момент, чтобы мягко напомнить о своём присутствии. То ли пончики действительно были божественными, то ли голод усиливал их вкус, то ли потому что муж не дал ей пачкать руки, и сам держал горячую выпечку, поднося к её рту, а она, как маленькая девочка, откусывала нежный пончик, с наслаждением смакуя жареное тесто, и запивала это великолепие обжигающим кофе, но Ирине давно не было так хорошо и спокойно. Геннадий быстро проглотил свою порцию пончиков и был полностью увлечён забавой «накорми жену», допивая между делом свой кофе. — Какой ты у меня красивый, — доедая последний пончик и глядя на мужа влюблёнными глазами, неожиданно произнесла Ира. Кривицкий невольно закашлялся, подавившись остатками кофе: — Мать, ты чего? Какой красивый? Я у тебя старый, больной еврей. Это ты у меня красавица. — Нет, Ген, ты у меня самый красивый еврей. — Неожиданно, конечно, но спасибо за комплимент, — и он потянулся через стол, поцеловать жену. Ветер понял, что его проказы сейчас будут неуместны и, сорвавшись с макушек деревьев, переменил своё желание и направление, уносясь вглубь Сада, оставляя пару наедине. — Прогуляемся? — предложил Геннадий, протягивая супруге руку. Она не стала долго думать и приняла предложение, понимая, что отказаться она не имеет права, слишком давно они не гуляли вместе по дорожкам городских парков, не сидели на скамейках в скверах, не вели милые, ничего не значащие на первый взгляд разговоры. Сначала был сердечный приступ мужа, затем сложная операция и последовавшая за ними кома, выход из территории смерти и долгие месяцы восстановления. Они были вместе, но в то же время их разделяла его болезнь. Она разделяла их не только как пару, она делила их жизни. Вновь было до и после. И вот сейчас он предложил прогулку по Саду и она не посмела возразить. Не обращая внимания на вновь начавший накрапывать дождь, на зябкий ветер, который так и норовил испортить им импровизированное свидание, они пошли вглубь садовых аллей.

***

— Что сказали врачи? — поинтересовалась Ирина, обхватив предплечье мужа двумя руками и пытаясь подстроиться под его шаг. Заметив это, Кривицкий замедлил поступь и отчитался: — У меня всё относительно хорошо. Завтра наведаюсь к Петрову, и можно выходить на работу. — Даже не думай! — категорично отрезала супруга, — никакого Склифа! Сначала отпуск. Ты понял? — Ир, я с ума сойду от безделья! Что я в этом отпуске без тебя делать буду? Ну хотя бы в приёмное можно выйти? — Нет. — Ответ заведующей был однозначен и не терпел возражений. — Ир, я тогда Игорю позвоню, — оповестил муж, и Ирина тут же вспыхнула, — Даже не думай дёргать Полонского. И перестань упрямиться. — Ир, я не могу сидеть на твоей шеи бесконечно. Меня это мучает, пойми это, наконец. Как в подтверждение этих слов хлёсткий порыв ветра тронул лицо его Егоровой, обдавая зябким ароматом непогоды. Посмотрев на Кривицкого, Ира почувствовала, как тяготит его установленная инвалидность, насколько ему тяжело принять её и смириться с неизбежным. Она смягчилась: — Ген, давай о работе позже поговорим. Мы обязательно что-нибудь придумаем. И к Игорю вместе сходим. Думаю, он поможет. А сейчас нам, кажется, пора домой, погода портится. — Спасибо, Егорова за понимание. Надеюсь, я тебе ещё в хозяйстве на что-нибудь сгожусь, — он грустно улыбнулся и, побоявшись, что жена заметит тень неуверенности, пробежавшую по его лицу, быстро добавил: — Действительно похолодало, надо поторапливаться. Кривицкий подхватил на руки, крутившегося около его ног пса, и ветер-попутчик незримо проводил их из Сада.