Нечестивейшее желание

Возвращение на «Эребус» прошло в молчании. В воздухе между сидящими плечом к плечу моряками маленького ялика висело такое напряжение, что никто не осмеливался его нарушить, даже просто откашлявшись. Сэр Джон расположился ближе к корме, пытаясь казаться незаметным, невидимым. После довольно неспокойного ужина на борту «Террора» Франклин был встречен пристальными взглядами своих офицеров. С нерешительным беспокойством поджались губы Фицджеймса, когда он протягивал капитану фуражку, забытую при побеге из кают-компании, а прощание Крозье прозвучало отрывисто, как шальной выстрел. Франклин чувствовал: ему не помешает, если за ним больше не будут подглядывать, пытаясь разгадать его переживания и найти объяснение его новоявленной отстранённости. И он пытался сделать вид, что это его не беспокоит. Он пытался. Он высоко держал подбородок, так как покров мудрого стоицизма грозил расколоться, и делал вид, что его не беспокоит холод, когда полдень начал тускло спускаться к вечеру. Однако его осанка исказилась – плечи поникли, на щеках играл нехарактерный румянец, даже поведение казалось несвойственным ему, и он был уверен, что все это заметили. Резкий, молчаливый, отрешённый, холодный. Теперь он демонстрировал все те качества, которые не хотел бы иметь в роли капитана. И тем не менее именно так он и выглядел, закутавшись в шинель, устремив неподвижный взгляд на приближающуюся громаду корабля «Эребус» - его силуэт отливал самым ледяным из золотых оттенков, когда солнце опускалось за далёкий горизонт – и притом старательно избегал взглядов тех, оказавшись в чьём обществе, он в противном случае мог бы завести приятный разговор. С каждым дуновением ветерка, проносившегося по воде и раскачивавшего лодку, в памяти всплывали воспоминания о холодном языке Медведицы, проникавшем в его брюки. Франклин закрыл глаза и содрогнулся при воспоминании об этом кошмаре. Смертоносные зубы, ласкающие его бедро... клык, жаждущий разорвать его горло, легонько скребущий по ноющему от возбуждения телу... её обещание ублажить его своим языком... его желание вновь ощутить подобное наслаждение... Вздохнув, он закрыл глаза, а пальцы его рук, покоящихся на коленях, сжались в кулаки. Нет. Он больше никогда не позволит Медведице обладать им с такой развратной непристойностью. Мерзкий зверь. Поднявшись по трапу и ступив на палубу, Франклин сделал небольшую паузу и повернулся к опередившему его Фицджеймсу; Франклин едва обратил внимание на небольшую группу, собравшуюся, чтобы поприветствовать своего капитана. Несмотря на свежий воздух, ему было душно, тесно, хотелось сбежать и спрятаться от собственного стыда. - Прошу прощения, мальчик мой, но сегодня вечером мне нужно уединиться. Прошу не беспокоить меня, если только не случится ничего совсем ужасного, - тихим шёпотом произнёс Франклин. - Понял, сэр, - кивнул Фицджеймс. Между его бровями пролегла складка, он нахмурился и склонился ближе. - Всё в порядке, сэр? Франклин лишь натянуто улыбнулся. - Мне лишь нужно немного отдохнуть. Пока не беспокойтесь за меня. Растущая грозовая туча в глазах молодого коммандера указывала на то, что он хотел ещё что-то сказать, возможно, по поводу недавно появившегося беспокойства своего капитана, но промолчал, решив, что молчание красноречивее всего. В ответ на улыбку он лишь слегка кивнул – это послужило Франклину сигналом к тому, что их разговор окончен так же быстро, как и начался. В спешке Франклин извинился, проскочив мимо встречающих прямиком в недра «Эребуса», и, войдя в каюту, едва не рухнул на пол. Он прижался к двери, вцепившись в ручку, и его рука задрожала, когда он тяжело вздохнул. На глаза снова навернулись слёзы. Призрачное ощущение других рук, холодных и испачканных кровью, сжимающих его тело; мягкое скрежетание зубов, обещающих завладеть им; прохладное дыхание зверя, губившего его. И всё это на чужом корабле. На глазах у людей, которые должны были его уважать. Он задался вопросом, насколько многое... видели те, кто присутствовал за ужином. Интересно, видели ли они, как он корчится, или это было лишь проявлением его кошмара, слышали ли они его греховные крики? Он столь многого не знал, отчего был ещё более унижен, и ему не хватало смелости доискаться до правды. Гордость не позволяла ему проявить подобную смелость. Он снял фуражку и расстегнул шинель, хоть и не снял её, пересекая помещение. Дерево скрипело под каждым угрюмым шагом, пока он не дошел до письменного стола и не рухнул в кресло, подперев рукой лоб. Потирая висок, он заметил на столе чётки. Обычно он держал их рядом с койкой, ведь это был подарок, полученный им в молодости, когда они с леди Джейн поженились, и ему нравилась романтическая идея хранить такие сувениры у своей постели; это был знак его преданности своей вере, своей жене, его обожания того и другого. Франклин не мог вспомнить, почему и как эти чётки оказались у него на столе, но всё же взял их в руки и сжимал до тех пор, пока не почувствовал, как бусины из китовой кости и жемчуга впиваются в пятку его ладони и вдавливаются в лежащие под ней мышцы, ткани и кости. Грешник. Нечистый. Испорченный. Он позволил этому зверю унизить себя. И хуже всего: его тело заявляло, что требует большего. В отчаянии он хотел заковать предательскую боль в железные кандалы, чтобы она потонула здесь, во льдах. В то же время он задавался вопросом, насколько эта вновь обретенная тяга подпитывается потребностью в общении. Два года, целое царство льдин и целый океан разделяли его и Джейни. В молодые годы он находил способы отвлечься от её отсутствия, но даже тогда его не посещали столь похотливые фантазии. Никакое желание женского общества не могло заставить мужчину вести себя подобным образом, особенно такого, как он... Дерево перед его столом скрипнуло, прогибаясь под особенными шагами, и хотя Франклин знал, что она будет стоять там, сердце у него дрогнуло, когда он наконец посмотрел на неё, вырисовывающуюся перед ним. Угасающий дневной свет окрашивал тёмную каюту в одноцветные тона, и от этого глаза Медведицы ещё ярче светились, когда она устремила на него свой взгляд. Франклин с усмешкой посмотрел на неё. - Ты... - начал он, поднимая руку, в которой по-прежнему сжимал чётки, и обвиняющим жестом ткнул в неё пальцем. - Я сыт по горло твоими соблазнами, чудовище. То, что ты преследуешь меня на каждом шагу в часы бодрствования, - это неприятность, которую может вынести любой человек, я уверен, но чтобы... распускать руки таким образом, да еще в приличном обществе, - это неуважение, которого я от тебя не потерплю. Пока он говорил, Медведица вальяжной походкой огибала стол, не сводя с него взгляда, даже не моргая. Он попытался собрать всё своё мужество, когда она подошла к нему ближе, и, поднявшись со стула, вздёрнул подбородок. Ему было безразлично, видит ли он в этот момент сон, а может, она - всего лишь иллюзия, а он бранит пустой воздух, как бранят собаку, обнаружив мочу на новом ковре. Ругать этого демона означало наказывать себя. Победить её - значит уничтожить в себе всё, что подталкивало к похоти. Хотя она не была столь огромна, как обычный белый медведь, ему всё равно приходилось смотреть снизу вверх, чтобы встретить её взгляд. - Не знаю, как мне удастся избавиться от твоего влияния, но, по милости Божьей, я найду способ... Дыхание вырвалось из него с хрипом, когда она упёрлась руками ему в грудь и толкнула обратно в кресло. Он едва успел перевести дух и опомниться, как Медведица заключила его в ловушку, упершись руками по обе стороны от его головы. Опустив собственную голову, она с тихим урчанием приникла к его горлу. Он затаил дыхание, пытаясь не обращать внимания на учащённое сердцебиение и покалывание в паху. Она лизнула его в ухо, прежде чем отстраниться под его пристальным взглядом. - Зверь, - только и смог произнести он внезапно иссохшимся горлом. Облизнув губы, он ощутил вкус пропахшего кровью воздуха и попытался снова начать: - Оставь меня, зверь. Я больше не в силах противостоять твоим ужасам, ибо я человек слабого склада и веры, я вижу это сейчас... потому что... ты так много мне показала. И... Он не знал, что ещё сказать, особенно когда Медведица опустилась на одну из его ног, прижавшись обнажённым естеством к его бедру. Он задохнулся, ощутив липкий холодок возбуждённой, пульсирующей сердцевины. Ситуация усугубилась, когда она вновь уткнулась носом в его горло и начала тереться о него. Первым звуком, что он издал, был вздох от шока, вызванного столь развратным действием, но затем он перешёл в хрип, когда Франклин ощутил, как кровь приливает к низу; он вцепился рукой в бедро чудовища, пытаясь унять вихрь эмоций. Её дыхание становилось всё более резким, она всё глубже вдавливала свой нос в его горло, пока не открыла рот и не вцепилась в него зубами - нежными и ласковыми тисками, сочащимися кровью. Неровный пульс в горле Франклина жарко бился о её рот. Она сейчас могла легко обезглавить его. Лишь одно мгновение, когда она сомкнула зубы, положило бы конец всем страданиям Франклина, и его голова покатилась бы по полу. Но смерти не последовало – скорее её властное выражение обладания. Она отпустила челюсти, но не без скрежета зубов о его кожу, издав низкий стон. С каждым ритмичным толчком в тело Франклина она всё ближе подбиралась к его пульсирующим желаниям. Когда их взгляды встретились, её глаза засияли, а он, наконец, вдохнул. - Ох, тварь... Он не мог вымолвить иного слова, сжав рукой её бедро, и она заставила его замолчать, запечатлев на нём ещё один поцелуй своего покрытого запёкшейся кровью языка. По крайней мере, теперь мы вдали от невинных глаз... Её руки разжались, и её когти могли гладить его волосы, ласкать его лицо, шею, грудь, живот, нежный пах и спускаться по бедру, пока она не притронулась к своему собственному естеству. В свете восходящей луны Франклин увидел, что жидкость, которую тварь извергала из своего ядра, была сырой кровью, холодной и со сгустками, источавшей аромат ржавого железа. Если бы он не боялся издать очередной стон, то, возможно, захлебнулся бы от отвращения к этой мрази. Движения её бёдер участились, когти стали неистово ласкать складки её телесного низа, а большой палец обхватил бутон клитора. Хотя она была зверем, её собственные крики удовольствия были именно такими - возгласами. Слишком человеческие крики, переходящие в стоны чудовища, когда она когтями прокладывала себе путь к кульминации. Рука Франклина сжалась на её бедре, кончики пальцев впились так глубоко, что он был полон решимости ощутить её кость, как-то обозначить себя на ней в наказание за её распутство и за то, что она посмела заставить его член пульсировать. Он стиснул зубы. Покончи уже с этим, тварь! И в тот же миг она это сделала. С последним толчком бёдер она склонила голову вперёд и снова вцепилась ему в горло, издав рёв наслаждения, заглушив его голос, и кровь хлынула ему на колени. Франклин не мог не вздрогнуть. Кровь отнюдь не внушала ему когда-либо некое возбуждение. Так же, как и вероятность оказаться зажатым в челюстях зверя, охваченного оргазмом. И всё же он позволил ей делать то, что она делала, и, когда она отпустила его и переместилась к нему на колени, задыхаясь, её колено коснулось его члена, и Джон тихонько застонал. Она обдала Франклина хриплым дыханием, её взгляд остановился на нём, и рука, до этого растиравшая её женский орган, снова потянулась вверх. На ней блестели нити свежей крови, переливающиеся в виде фракталов, как нити рубинов под лунным светом, и он вздрогнул, когда она поднесла эту руку к его лицу. Как бы ему ни хотелось остановить её, он застыл на месте, когда она провела по его щеке когтями, пахнущими кровью. Большой палец коснулся его губ, размазывая по ним кровь её естества. В краткий миг нездорового любопытства он высунул язык, чтобы попробовать жидкость на вкус. Он поморщился. Как при сосании медной монеты. Отголоски серных бездн Ада. Ожидаемый привкус похоти. Она тихонько замурлыкала. Он надеялся, что она удовлетворена. Такой хороший капитан... Рука, ласкавшая его щёку, двигалась медленно, словно изучая каждую неровность его кожи: Медведица провела когтями по его взъерошенным волосам, бакенбардам, по горлу, ослабляя воротник и развязывая галстук, она возилась с пуговицами жилета, оставляя их расстёгнутыми лишь наполовину, пока наконец не просунула руки под брюки. Он ожидал этого, но холодок её руки, прижатой к его обнажённому и возбуждённому мужскому органу, заставил его резко выдохнуть, пропустив воздух меж зубов, и он зажмурился, когда она провела кончиками когтей по его члену лёгким прикосновением, пылающим всеми адскими муками. Скажи мне, мой славный капитан: какие молитвы ты возносишь своему Богу, прося у него прощения за свою похоть? Голос Медведицы был таким же ледяным, как всегда, но он струился по его венам, как мёд, когда она продолжала дразнить его твердь. С каждым отзвуком прикосновения всё его тело замирало, и он крепко сжимал зубы, а из груди грозило вырваться хныканье. Какие слова ты произносишь про себя, когда ищешь покаяния за то, что мычишь, ноешь и скулишь, как щенок? Как ты умоляешь Его простить тебя за твои самые низменные желания... Скажи, мой капитан. Джон с трудом разбирал её слова, не говоря уже о том, чтобы прочитать молитву, как она просила, особенно когда её холодные пальцы один за другим обхватили его член. Инстинктивно он выгнул бёдра, подаваясь навстречу её прикосновениям, и задохнулся, когда другая её рука легла ему на плечо. Её пальцы, обхватившие его, были холодными, и он пылал под её ладонью, покрытой ледяной кровью. Хватка была крепкой, непреклонной. Твоя молитва, капитан... произнеси её... Вздрогнув, Франклин попытался взять себя в руки, облизнул губы, чтобы смочить их, и поморщился, почувствовав лишь металлический привкус её возбуждения, всё ещё окрашивающего плоть. Наконец на ум пришла молитва, и он начал искажённым голосом: - Отец Небесный... Благодарю Тебя за Твоё великое присутствие в моей жизни. Я радуюсь, зная, что Ты не допустишь, чтобы я был искушаем сверх моих возможностей... - Он задыхался, когда её пальцы сомкнулись вокруг его нежного мужского достоинства. - Когда искушение приходит, Ты указываешь мне путь к спасению, и это позволяет мне выдержать его... - Хорошо... - промурлыкала Медведица. Она начала поглаживать его, медленно, неторопливо, наслаждаясь тем, как каждая ласка вызывает в его горле разные звуки. Она сделала паузу, когда большой палец коснулся кончика его члена, смахнув жемчужины спермы, уже сочившейся оттуда. - Продолжай молиться... ищи избавления... Он застонал от того, что она приостановилась. - Тварь... не проси меня об этом, я не могу... Мне нужно освобождение... - Читайте же молитву, капитан! - Свободная рука схватила его за шею и плечо и ещё глубже вдавила в кресло. Это было удушающе. - Заслужите своё освобождение! Он подавил очередной вздох, но продолжил: - Властью Христа Иисуса я низлагаю всякое воображение... похоти в уме моём и в сердце моём... Я низлагаю также всякого злого духа обольщения, похоти и сладострастия, который превозносится над познанием Бога. И Словом Божьим я привожу в плен всякую нечистую, грязную, непристойную и безнравственную мысль в послушание Христу... Его бёдра выгнулись дугой, ритм её движений усилился, и давление продолжало нарастать, становясь невыносимым, особенно когда она наклонилась, чтобы снова обласкать его горло своими зубами... Носом она расстегнула воротник и рубашку и провела языком по его груди. Сгустки крови запутались в волосах. В это время она снова начала тереться о его бедро, и толчки стали более расслабленными, в ритм с движениями её руки. Франклин застонал: - Я молюсь... и бодрствую в Святом Духе... и поэтому сатана не сможет одержать надо мной верх в вожделении, ибо мне чужды его ухищрения... Он стиснул зубы, борясь с наслаждением, которое продолжало туманить его мысли, мутить рассудок и ослеплять, словно раскалённая добела боль. Слова, подумал он. Продолжай думать о словах... ты знаешь, что будет дальше... не обращай на неё внимания, вспомни своё Священное Писание... Он крепче сжал её бедро, ещё сильнее впечатывая в её плоть бусины своих чёток и оттиснутое изображение распятия. С тяжёлым стоном он закончил молитву. - Я... я родился вновь от Духа Божьего... Вот, я новое... новое творение во Христе Иисусе. Старые, греховные привычки моей жизни канули в Лету. И... И теперь всё в моей жизни стало новым. У меня больше нет природы похоти и греха. Теперь у меня новая природа... Франклин не успел закончить молитву, как кончил. Он выгнулся в кресле, удерживаемый когтями на животе и зверем, сидящим у него на коленях, и отдался в ждущие когти Медведицы, и на него одновременно обрушились боль, ужас, стыд, сожаление и экстаз. Бесконечный цикл жажды освобождения и желания его до конца вернулся к нему, но наконец он почувствовал, как утихает пылающий огонь в его груди – он затаил дыхание и стал ждать, когда его сердце укротит свой бешеный ритм. Когда он наконец открыл глаза, то смог смотреть только вверх, на покрытую пятнами древесину потолка. Вихрящиеся узоры на деревянных панелях создавали глаза - глаза самого «Эребуса», - которые смотрели на него сверху вниз, немигающие и исполненные негодования: корабль оказался свидетелем того, до какой мерзости опустился его капитан. Потребность в удовлетворении стала уходить от него с отливом и крови, и он ещё сильнее проклял свою похоть за то, что она сбежала, как трус, оставив его в одиночестве противостоять своему позору. Он вздохнул и снова облизнул губы. Прости меня... Медведица тихонько мурлыкнула и обхватила его за щёку, заставляя посмотреть на себя, зажав между когтями бледные пряди его жидкостей. Он с ужасом наблюдал, как она ласкает себя, слизывая каждую его каплю своим ужасным языком. Демоница действительно осквернила его, и он наслаждался этим. Когда она переместилась к нему на колени, и её когти стали ласкать его волосы и лицо, пачкая его кровью и нектаром полового акта - его греха, - он увидел, что на её коже отпечатались чётки - сырыми следами, пурпурными уродливыми синяками. Должно быть, освобождаясь, он уронил чётки, и они лежали на полу в луже ее крови и его выделений. Медведица в последний раз погладила его, прежде чем подняться с его коленей, не предприняв никаких усилий, чтобы привести его в порядок, оставив его всклокоченным, пропахшим и запятнанным запахом половых выделений. Наконец она усмехнулась, крепко взяв его за подбородок. - Бога нет в этом царстве, капитан... - произнесла она. - Нет вашего спасителя, и Он не придёт, чтобы избавить вас от ваших собственных пороков...