По ту сторону испытания

Я любил немногих.

Однако — сильно.

И. Бродский

«Новый альбом «Демонов Рая» снова на вершине хит-парадов после долгого затишья». Леви вертел в руках свежий выпуск журнала «Музыкальная жизнь», скручивал его, листал пахучие страницы, по новой вглядывался в жирный заголовок. Лучше это, чем пролистывать сотни непрочитанных сообщений от журналистов, интересующихся состоянием здоровья Микасы. Ее увезли на очередные обследования, чтобы дать окончательный прогноз. Леви ждал в палате уже второй час. Ей стало хуже. Внезапно и чертовски хуже. Чуть больше года назад она начала кашлять. Слабенько так — на обычную простуду походило. Леви напрягся, когда это не прошло даже спустя пару месяцев: к постоянным покашливаниям добавились непроходящая усталость и болезненная бледность. Микаса сдала стандартные анализы, и врач, ознакомившись с результатами и анамнезом, посоветовал больше отдыхать, прописав курс витаминов. Тогда Леви отвез всю семью в отпуск, чуть не разругавшись с Ханджи, ведь своим решением он срывал процесс записи группы. Зое недолго ворчала: сама видела, что от Микасы пользы мало в последнее время, да и веснушчатый парень — Марко — к тому времени уже часто замещал барабанщицу. Год прошел, а Леви все не мог себе простить того решения. Они потеряли драгоценные месяцы: когда вернулись домой, состояние Микасы только ухудшилось. Опять врачи, уже более серьезные обследования и не совсем понятный на тот момент диагноз — сердечная недостаточность. Он понял только, что это навсегда. Да, лекарства по графику, да, придется кардинально менять образ жизни, но это не конец света. Микаса тогда сильно расстроилась. Даже бунтовала, пытаясь игнорировать горстку таблеток в крошечном стаканчике, которые по строгому расписанию приносила Мари. Леви только потом понял, что так она прятала свой страх. Потом быстро взяла себя в руки: и лекарства в таблетнице сама раскладывала, и даже завела календарь посещений врача. Все под контролем — с этим можно жить. Дети были счастливы! Мама теперь все время рядом, да и папа чаще оставался работать из дома. Идиллия. Лживая и густая как лесной туман. Леви вспоминал то время, и у него драло спазмами глотку. Более полугода Микасе помогали лекарства. Она временами возвращалась к барабанам, написала кипу текстов для новых песен — парни были в восторге, — вернула себе здоровый цвет лица и даже занялась спортом по особой программе. Сначала вернулась одышка. Стала беспокоить аритмия. Микаса почти не снимала шерстяных носок: ноги все время мерзли. Внеплановый визит в клинику и слова лечащего врача как приговор: «Улучшений нет. Вам нужно новое сердце». Что она почувствовала тогда? У Леви до сих пор нет ответа — Микаса закрылась от него. Они еще долго играли в нелепую игру: она скрывала от него тревожные симптомы, вроде чувства застрявшего в центре груди камня, не желая расстраивать, он храбрился, пряча за улыбкой бешеную тревогу, а в карманах — дрожащие пальцы. Подумаешь — сердце. Леви изучил статистику операций, связанных с трансплантацией органов: их проводят буквально каждый день. Значит, и до Микасы очередь дойдет. Шли недели, потом и месяцы — сердца не было. Леви отдал бы свое, да оно не подходило. Еще и Эрвин на мозги начал капать, что это незаконно, когда одуревший друг начал рассуждать об этом всерьез. Леви почти перестал спать. Падал в сон ненадолго, но постоянно просыпался, чтобы проверить, в порядке ли Микаса. Склонялся над ней и внимательно рассматривал ее лицо: дышит ли? Плотно сжимал губы и, бросая попытки снова уснуть, спускался вниз, чтобы выпить воды или выйти на улицу. В одну из таких ночей он отчетливо осознал, что шум ветра в деревьях невыносимо схож с шумом волн в море. Надо будет Армину сказать. Однажды, собираясь уже подняться обратно в спальню, Леви уловил краем уха шуршание в гостиной. Он моргнул и привыкшими к темноте глазами быстро разглядел Еву, свернувшуюся на диване. Она плакала, а возле нее тихо-тихо поскуливал Капитан, тыча своим мокрым носом в прижатые к груди кулаки девочки. В ту ночь Леви просидел рядом с дочерью до рассвета. Сегодня утром Микаса упала. Буквально за секунду то ли побелела, то ли посерела — Леви не разобрал — понял только, что дело плохо. Еле успел ее подхватить. Она давила ладонью на грудь и смотрела на него безумными глазами. Впрочем, он был уверен, что смотрел на нее точно так же. «Дышать… н-не м-могу», — все, что у нее получилось выдавить между тугими попытками вздохнуть. Прошло не больше пары минут, показавшихся вечностью, а Бен уже несся по шоссе, спеша доставить Микасу в больницу. Леви сидел рядом с ней на заднем сидении и держал за руку, а в голове у него застряли пронзительное «Мама!» и образ заплаканной Вивьен, которую удерживала, пытаясь успокоить, Мари. Леви с силой сжал пальцами переносицу, вдавливая свою горечь обратно в слезные каналы. Одновременно с этим двери палаты с тихим шуршанием разъехались в стороны — привезли Микасу. Медсестра молча подключила монитор — комната тут же заполнилась мерным писком приборов, — сделала какую-то пометку в карте, и только после этого посмотрела на Леви, затем — на Микасу: — Доктор скоро будет. Они остались вдвоем. Втроем, если брать в расчет склизкий осязаемый страх, повисший в воздухе. Микаса лежала на боку, дышала через открытый рот, направив усталый взгляд на Леви. — Ты как? — его голос был таким тихим, словно Леви боялся кого-нибудь разбудить. Он потянулся к ее ладони и осторожно провел пальцем под свежим катетером. Микаса медленно опустила веки, потом также медленно подняла. Леви сглотнул. — Все будет хорошо. Вот увидишь. Я люблю тебя. Она потянула вверх уголок губ. Шепнула: «Прости», и он коротко нахмурился. Подскочил с кресла: вошел врач. — Итак… — доктор Шейн взял папку с медкартой так же, как пару минут назад делала медсестра, полистал, словно искал в ней что-то новое, ранее ему неизвестное, потом убрал на место, тихо вздохнул и поднял взгляд. Короткий — на Микасу, потом — на Леви. — Мне нечем вас утешить. — Что это значит? — Леви быстро обернулся, но Микаса и на него не смотрела: ее неподвижный взгляд был направлен на пустое кресло, с которого он только что встал. — Сердце — важнейший орган в теле любого человека. Страдает оно — страдают все остальные системы. Вы это знаете, мы об этом уже говорили. Мы уже с вами проходили через лечение почек на фоне сердечной недостаточности. Теперь… и странно, что только сейчас, — доктор на мгновение отвел взгляд, — сильно страдают легкие. Это не стало неожиданностью, ведь так или иначе, от недостатка кровообращения, а значит, нехватки кислорода, все системы организма в конечном счете дают сбой. Мы знали, что так будет. Не знали — когда. — Будет — что? — Леви остановился в полушаге от доктора и смотрел на него, не моргая. — Признаки поражения дыхательной системы у вашей жены указывают на патологические и необратимые изменения. Мы больше ничем не можем помочь. Мне жаль. Слюна во рту стала горькой, воздух — едким, отчего Леви несколько раз глубоко вздохнул. Последние слова, произнесенные доктором, проникли под кожу и теперь растекались по венам. Леви мысленно боролся с ними, пытаясь вытолкнуть наружу. — Я не понимаю. — Состояние Микасы позволило нам поднять ее на первое место в списке больных, ожидающих трансплантации. Это все, что мы можем сделать. Однако, если мы не проведем операцию до того, как придут результаты исследования повреждения легких и комиссия примет решение, боюсь, в сердце ей могут отказать. — Что вы несете, док? — Ни одна комиссия не даст разрешение на пересадку, если будут установлены необратимые повреждения других органов. Это непростое решение, поэтому собирается целая комиссия, которая определяет, насколько новое сердце решит проблему вашей жены, Леви. Но даже при их решении в пользу Микасы ее текущее состояние говорит о том, что времени… очень мало. — Мало? — Леви поднял брови, широко распахивая глаза и подставляя их под незримую горсть песка, безжалостно раздражающего слизистую. Он словно окаменел. — Это сколько? — Я даю ей не больше недели. Ей нужно новое сердце в этот срок. Нам всем остается только ждать. — Ждать чег… — Я хочу домой, — раздался слабый голос Микасы. Леви обернулся. Осознал, наконец, чувство, охватившее его — паника. Он пытался гасить его твердыми уверенными движениями, вроде выставленной в сторону Микасы ладони, чтобы она перестала нести чушь. — Мы можем это устроить, — ответил доктор, и тогда она повернула все-таки к нему голову. — Так, подождите, вы-то что несете? Что значит домой? Там она умрет! — если тот сейчас ответит, что «она все равно умрет», Леви вмажет ему по лицу. Хотя голосом Микасы «я хочу домой» это именно так и звучало. «Я хочу умереть дома,» — вот, что она говорила. И это било по нему больнее всего. — Я хочу домой, Леви, — повторила Микаса. Он посмотрел на нее и медленно повел головой, крепко сжимая губы. Снова повернулся к доктору: — Мы можем поговорить в вашем кабинете? Они прошли через светлый больничный коридор, в котором не затихал равномерный галдеж, иногда прерываемый громкими окриками медсестер. Проехали в лифте на этаж выше. Молча. Доктор Шейн отпер ключом кабинет и жестом предложил Леви сесть в кресло перед рабочим столом. Предложил ему воды. Тот отрицательно мотнул головой, следя взглядом за плавными и уверенными движениями человека, что столько времени дарил им с Микасой надежду, а сегодня стал для них палачом. — Я не верю, что ничего нельзя сделать, Рик. — Леви, — за год регулярного вынужденного общения их отношения давно перешли в неформальные, — сожалею, но мне больше нечего добавить. Мне очень тяжело вам обоим это сообщать, правда. Микаса не заслужила этого. — Не заслужила… — глухо повторил Леви. — Но что мне с этим делать? Предлагаете смириться? С тем, что она… умрет? — Поддержите ее, Леви. Будьте рядом. Обеспечьте покой. Окружите заботой. Пусть она проведет это время с семьей. Ни я, ни вы больше ничем не можем помочь. — Вы тоже предлагаете увезти ее домой? А если… — Если поступит сигнал о подходящем сердце, то, даже если донор появится прямо в нашей больнице, у вас будет не менее четырех часов, чтобы привезти ее. Вся эта процедура не такая быстрая. — А если у нее случится приступ дома? Не лучше ли оставить ее под наблюдением здесь? — Вы уже справлялись с ними самостоятельно. Знаете, какие лекарства давать. Да вы даже уколы делать научились. Но если вы так переживаете, наймите сиделку. С вашими возможностями вы можете держать у ворот своего дома реанимационную бригаду круглосуточно. Как ни странно, у нас даже есть такая услуга. — А если… — Только вряд ли все это понадобится, Леви, — перебил Рик. — Состояние Микасы слишком тяжелое. Я уже видел такое, и не раз. На такой стадии даже приступы уже не случаются. Она просто тихо уходит и… — Хватит, — Леви резко встал. Зацепился взглядом за тяжелый, наполненный канцелярией, стакан. Захотелось метнуть его в окно за спиной доктора. Он медленно моргнул. — Я понял. — Не теряйте надежду. Чудо тоже может случиться. И такое я видел. Но никто, кроме меня, не опишет вам реальное положение дел. Леви кивнул и вышел. Мысли — в тумане. Надо решить формальности, заключить договор о медобслуживании на дому, разобраться с документами. Сейчас надо. Потом он будет рядом с Микасой. Ничего не должно отвлекать его потом — надо сейчас. Пока он еще мыслит здраво. Поэтому Леви с силой сжал кулаки и отправился на поиски административного отделения больницы.

***

Дом встретил тишиной. Темно-серый цвет ноября повис в воздухе, пробираясь под одежду, проникая под кожу чувством безутешного бессилия. Хотелось выть. Нельзя. Леви поправил сумку на плече и, поддерживая Микасу под руку, сделал острожный шаг вперед. Она шла сама, хоть и медленно. Входная дверь открылась. Показалась Мари, следом — дети. Притихшие, настороженные. — Мамочка, все хорошо? — маленький Кай не выдержал, сбежал с крыльца и обнял Микасу, носом тычась в карман пальто. — Мы так за тебя испугались! — Уже все хорошо, милый, — она опустила ладонь на макушку сына, провела по волосам и улыбнулась. — Беги в дом и забери сестер. Холодно. — Ладно! Мальчик убежал, а Микаса вымученно вздохнула. Остановилась, чтобы отдышаться. — Скажи, если тебе тяжело. Я могу… — Все нормально. Я в состоянии дойти до этой чертовой двери. Она не стала подниматься наверх. Слишком тяжело, а признаваться в этом Леви не хотелось. Микаса села в гостиной на диван, рядом расселись дети. Медсестра, приехавшая сразу с ними, подключила к катетеру капельницу с раствором. Мари ушла готовить для нее гостевую комнату. Леви отправился на кухню, чтобы заварить чай. Отправил сообщение Эрену, чтобы тот завтра приехал: ее брат должен знать, что происходит. — Папа, — тихо позвала появившаяся в дверях Ева. — Что происходит? Есть ли предел у испытания? Может ли сердце сжаться еще сильнее, если оно уже с трудом гоняет кровь? И как Леви должен сказать детям о том, что им предстоит пережить? — Мама сильно болеет — ты же знаешь, — рука дрогнула — Леви пролил кипяток на столешницу. — Насколько… сильно? Что он должен ответить маленькой девочке, которой даже двенадцати лет еще нет. Что? — Помнишь своего коня? За которым ты ухаживала? — Помню. Он болел… при чем тут… — голос Евы задрожал, губы искривились. — Пап… он же умер, пап. Держись. Держись, кретин, и не смей расклеиться при ребенке. — Нашей маме нужна поддержка, — он обнял дочь. Глубоко вздохнул. — Я не знаю, как все будет, Ева. — А может, она еще поправится? — Конечно, может, — уязвленная надежда тронула и его. — Конечно, милая. Эрен ответил на сообщение, и следом прилетело еще одно — от Ханджи. Понятно: завтра приедут все. Ладно. Главное, чтобы не сильно утомили Микасу. Сегодня ей точно уже пора отдыхать: Вивьен дочитала последнюю сказку, и тогда Леви отправил всех по комнатам. Помог Микасе подняться: лестницу в двадцать ступеней они преодолевали минут пятнадцать, не меньше. В спальне пахло лекарствами. Теперь еще у кровати разместился монитор. Леви отпустил медсестру, помог Микасе раздеться и уселся на пол в ванной, ожидая, пока она примет душ. Ритуалы… были важны для нее — он давно перестал спорить. Пусть хоть в клоунский костюм перед сном переодевается, лишь бы не отдалялась от него. Да хоть бы и так. Только бы жила. Когда она улеглась, Леви подключил монитор. Микаса попросила отключить звук. С неохотой, но он выполнил ее просьбу. Все равно он вряд ли уснет. Он лег рядом, поправил одеяло на ее плече. — Не холодно? — Нет. — Обманываешь. Пальцы ледяные. — Ты же знаешь, что так теперь всегда. Он знал. Давно уже привык. Поэтому каждую ночь держал их под одеялом в своих ладонях. Почему все это выпало на их долю? За какие грехи? Явно, не за ее… Такие мысли Леви гнал от себя сразу, иначе можно было без лишних размышлений пойти и сигануть с моста. — Поговори со мной, Микаса, — оба лежали на боку, лицами друг к другу. — О чем? — О чем угодно. Она высвободила руку, вытащила ее из-под одеяла и коснулась кончиками пальцев линии подбородка Леви. — Мне страшно, — он поймал ее пальцы и поцеловал. — Не хочу умирать. — Ты не умрешь. — Умру. Прости меня за это. И я боюсь, что это сломает тебя. Ты должен знать, что не виноват. Пообещай, что будешь сильным. Ради детей и ради себя. Пообещай. — Я буду тебя беречь. Не позволю этому случиться. — Знаю. Но ты не можешь повлиять на это. — Я буду тебя беречь, Микаса, — твердо повторил он. Микаса спала спокойно. Леви хуже, но все-таки тоже поспал. Проснулся раньше нее, взгляд сразу упал на монитор: сердцебиение ровное, насыщение кислородом стабильно низкое. Уже и без медиков научился разбираться в базовых показателях. Лучше бы такой необходимости не было. Собрался и, спускаясь по лестнице, открыл новостную ленту. Пришлось ненадолго застыть: с экрана на него смотрело фото Микасы. Оно было сделано явно издалека, зернистое и некачественное. И все же там была она: исхудавшая, в темных очках, поддерживаемая под руку Леви. Заголовок гласил: «Чем больна звездная ударница?» Суки. Он переслал новость Конни, подписав коротко и емко: «Какого хуя?» Будто тот мог ему ответить. Однако, отправив сообщение, Леви тут же об этом забыл. Не до того. Внизу голоса. Прислушался — Эрен. Рано он. Леви остановился в дверях кухни. Вивьен сидела у того на коленях, Кай полулежал на столе, обхватив руками стакан молока. Мари и Ева стояли у плиты: на завтрак — блинчики. — Понимаешь, сердце у мамы просто очень устало, — сказал Эрен и поднял взгляд — заметил Леви. Тот в ответ сначала нахмурился, но тут же кивнул — пусть говорит, раз у него самого нихера не выходило. — Привет, Леви. — Папа, — обернулась Ева, — как мама? — Еще спит, — он сел рядом с Каем. — Всем доброе утро. Мари, не нальете мне чай? — Папа, а правда, что мама скоро умрет? «Неправда» застряло в горле. Обманывать себя оказалось проще, чем детей. Все смотрели на него. Ждали ответа. А он не мог. Просто не мог произнести это вслух. Вивьен уткнулась лицом в грудь Эрена. Мари украдкой вытерла слезу. На помощь пришла Ева: — Вив, этого никто не знает. Папа тоже не знает. Мы должны… — Я не тебя спрашивала! Она соскочила с коленей любимого дяди и убежала в гостиную. Мари охнула, хотела пойти за ней, но Эрен остановил: — Я поговорю с ней. Леви хотел бы вслух произнести «спасибо». Каждому, кто был сейчас в комнате. Даже Каю, который молча обнял его за талию, а потом отправился вслед за сестрой. Но он смотрел остекленевшим немигающим взглядом перед собой, потом встал, сказал, что ему нужно проверить Микасу, и вышел из кухни. Перед дверью спальни он замер, собираясь с силами. Потом натянул на лицо улыбку и вошел.

***

После полудня приехали остальные ребята. Микаса спустилась вниз. Атмосфера, наполнявшая дом была странной: из сдержанной и формальной вдруг превращалась в шутливую и расслабленную, а потом вдруг могла стать молчаливой и горькой. Все уже знали, что происходит, но самой главной темы все-таки не касались. Саша и Жан принесли пирог, Мари приготовила немного закусок, Армин и Энни привезли вино. Официальным поводом встречи был успех нового альбома, неофициальным — желание провести рядом с Микасой побольше времени. Она держалась хорошо: если бы не замедленные, осторожные движения и не стоявшая у кресла, где она сидела, капельница; если бы не суетившаяся поблизости медсестра; если бы не глубокие тени под глазами и отдававшая серым кожа; если бы… Пусть Микаса и старалась держаться, не заметить, как сильно она изменилась, было все-таки невозможно. Через час после того, как приехали Эрвин и Ханджи, Леви увел Микасу наверх: она слишком устала, и это тоже было заметно. Остался с ней ненадолго: укрыл одеялом, сел рядом и стал гладить по волосам, украдкой косясь на ненавистный монитор с жизненными показателями. Она уснула меньше, чем через минуту. Леви попросил Риту — так звали медсестру — остаться с ней, а сам спустился к гостям. Внизу столкнулся с Евой: она сообщила, что попросила Бена отвезти ее на манеж, где обычно занималась верховой ездой. Леви кивнул. В гостиной уселся на широкий подоконник и уперся локтем в согнутое колено. Не увидел Эрена и младших детей, но не удивился: у лестницы была открыта дверь в подвал, наверняка потащил их «играться» в студии. Или они его. Это хорошо. Эрен, вообще, проявил во всей этой ситуации удивительную чуткость. Леви был ему благодарен. Однако что-то не давало ему покоя. Клокочущее раздражение внезапно стрельнуло болью в висках: Микаса ушла, и гости тут же сменили тему. На стенах в комнате оседал пропитанный печалью шепот — потрогать можно. Гости поникли, отводили глаза, если встречались взглядом с Леви, и даже не пытались заговорить именно с ним. Когда он заметил, что Саша вытирает слезы, то несдержанно, но как можно тише, со злостью выдохнул и вышел из комнаты прямиком на улицу: дышать скорбью больше не было сил. Хотелось уйти в лес, через заросли деревьев к озеру и глубоко-глубоко вздохнуть, но так далеко от Микасы уходить он не решался. Решил, что скамейка под семейной вишней в саду тоже подойдет. Это дерево окрепло за десяток лет, прочно вросло корнями в почву и каждый год плодоносило. Мари готовила из ягод компот и чересчур сладкое варенье, Ева каждую весну восхищалась пушистым цветением, Кай и Вив прошлым летом научились залазить на самую верхушку и дразнить оттуда старшую сестру. Но сильнее остального Леви помнил вкус вишни на губах Микасы. Она никогда не ела ее, как нормальные люди: все время надкусывала так, что сок тек по подбородку и пальцам. А может, Леви ошибался, и таким образом эта девочка вела себя только при нем — дразнила того, кто любил поворчать. Леви улыбнулся воспоминаниям и открыл глаза. В грязно-сером цвете ноябрьского дня раскидистые и колючие ветви голой вишни были похожи на нарисованный ком одинокой и глубокой боли. Такую хочется выдрать из себя одним крепким рывком, но без повреждений не получится: края исцарапает, а местами даже разорвет все то живое и здоровое, что еще осталось внутри. Скоро наступит зима, природа накроет ветви пушистым снегом и колкие очертания станут мягче. А до тех пор придется осторожно дышать, чтобы оставаться живым. Способа Леви не знал и все еще не был уверен, что сможет его отыскать. — Что? — Леви обернулся на шаги: из-за дома появилась Ханджи, за ней — Эрвин. — Надо же, ты умеешь разговаривать, — это могло бы прозвучать как ирония, если бы не хмурые тона в ее голосе. — Почему ушел? — Не желаю принимать участие в панихиде по живому человеку, — на плечо опустилась тяжелая ладонь Эрвина, и Леви скривил губы. — Что ты такое говоришь, Леви? — Ханджи говорила удивительно спокойно, без былой энергичности. Устало. — Никто не… — Все именно прощаются с ней, я что, не вижу? Она жива. Какого черта вы ее оплакиваете? — Поговори с нами, — Эрвин обошел скамью и сел рядом — Леви пришлось подвинуться. Ханджи продолжила стоять напротив. — Тебе это нужно. — Не нужно, — ответил тихо и накрыл ладонью глаза. Эрвин вздохнул. — Не ври, — Ханджи поежилась от холодного ветра и посмотрела вверх — снег пойдет. — Ты себя видел? В зеркало давно смотрел? «Давно», — несуразность вопроса заставила его задуматься. При чем тут он вообще? — Не понимаю, о чем ты. — Ты отстраненный, ни с кем не разговариваешь, хотя это к тебе домой приехала толпа людей. Рычишь на сиделку, Мари к тебе подойти боится, надеюсь, ты хотя бы детей не обижаешь. Глаза впалые, краснющие. Болеет Микаса, а ты хуже нее выглядишь. Ты вообще спишь? Неужели он и правда производит такое впечатление? Леви казалось, что он, наоборот, стал более мягким с другими, внимательным к их потребностям. Да даже, если и не так, разве непонятно, почему? Все его мысли сейчас направлены к Микасе: обеспечить ей комфорт, не пропустить тревожного сигнала, и, если кому-то из-за этого неуютно… он подумает об этом потом. — Почему не сказал нам, что все так плохо? — Эрвин закурил, перестав ждать ответа на заданный Ханджи вопрос. — Потому что так плохо стало только вчера. — Что говорит доктор? — Говорит, что она умрет, — Леви сглотнул. Посмотрел на Эрвина. — Через неделю. — А как же… — Нет сердца, Ханджи, — теперь он смотрел на нее. — Нет его. Ни одного донора не было за весь год — глупо надеяться, что он появится за считаные дни. В повисшей тишине было трудно дышать. Отвлекая, взвыл промозглый ветер, и Леви поднял ворот свитера, закрывая им левое ухо. Раздражение вдруг схлынуло. Остались невысказанная благодарность и капля вины: все желали его семье только добра и проявляли его, как умели. — Леви… — Ханджи присела перед ним на корточки, вынуждая посмотреть на себя. — Я все равно буду надеяться на лучшее. В жизни разные чудеса случаются. Микаса, она… сильная. Но… в любом случае… ты должен знать, что мы всегда рядом. И если… если… — Ханджи сильно закусила губу. — Ты справишься с этим, Леви. — Как? — не слово — хрип: на связках повисли тяжелые острые камни. В глазах — колючие льдины: если растают — прольются безутешной волной и затопят сердце. Леви не ждал ответа: ни Ханджи с Эрвином, ни кто-либо еще не даст его. Не будет у него напарников по этому горю. Ему справляться. Ему проходить через это. Самому.

***

Леви разбудило яркое солнце — вечером он забыл зашторить окно. Он проспал долго и, по ощущениям, крепко впервые за долгое время. Он повернул голову вправо и тут же подскочил — Микасы не было. Паника погнала его вниз, когда понял, что ее нет ни в спальне, ни у детей. Застыл на пороге кухни, не веря своим глазам: Микаса разливала по чашкам чай, Ева дурачилась с малышней, Мари обмахивала полотенцем пирог, только что вынутый из духовки. — Что здесь происходит? — Леви вцепился в дверной косяк с удивленной улыбкой на лице. — Мы собираемся завтракать, — Микаса, как и остальные, посмотрела на него. — Мари, достаньте еще одну чашку, пожалуйста. — С Капитаном погулял! — энергично отчитался оставшийся на ночь Эрен, протискиваясь мимо Леви. — Папа, ты такой смешной! — рассмеялась Вивьен и заразила своим хохотом всех присутствующих. — В смысле… — В том смысле, что ты бы хоть расчесался, — Микаса подошла к нему и ласково пригладила его волосы пальцами. — Я не об этом, — Леви спешно разглядывал ее отчетливо порозовевшее лицо. — Ты давно проснулась? Лекарства… Как ты себя чувствуешь? Где твой кислородный баллон? — Я все приняла, не волнуйся, — она улыбнулась и задержала пальцы на его щеке. Леви толкнулся в них скулой, накрыл своей рукой и прижал еще крепче. Его подбородок дрогнул, глаза сощурились и губы растянулись в улыбке. — Я сегодня… — Сегодня мамочка не болеет! — выкрикнул из-за стола Кай. — Угу! — поддержала Вив, прожевывая кусок пирога. — Это значит, она совсем скоро поправится! — Это правда? — тихо спросил Леви. — Тебе лучше? — Марафон я, конечно, не пробегу, — другую руку она положила ему на грудь, ее он тоже сразу же накрыл своей. — Да и сердце новое за ночь не выросло. Но мне, правда, легче. — Я рад, — быстрый шепот слетел с губ. Микаса мало походила на себя вчерашнюю. Потерявшаяся на днях надежда робко застучала по ребрам. Они позавтракали всей семьей и вместе выбрались на улицу. Снег вчера так и не пошел, тучи рассеялись, и сегодня уже светило солнце. Леви засмотрелся на небо: солнцу вообще все равно, что происходит у людей внизу — оно просто есть и каждый день дарит земле такой необходимый свет. Хотите берите, хотите нет. Он посмотрел на Микасу, стоявшую рядом. Да, опиравшуюся на перила террасы, но стоявшую и не прячущую одышку за короткими вздохами. Поправил ей шарф, получше укрывая затылок. Встретился с ней взглядом и искренне, совершенно непроизвольно улыбнулся, замечая живой блеск ее глаз. Разве он так много просит у судьбы? Разве так сложно небу подарить Микасе возможность быть живой? Вскоре все замерзли и вернулись в дом. Микаса помогала с приготовлением обеда. Потом сама предложила поиграть в настольную игру — раньше они засиживались с ней допоздна, но уже давно к запылившейся коробке никто не прикасался. Дети обрадовались, Эрен отодвинул журнальный столик, освобождая больше пространства в гостиной, и после этого все уселись на ковер. Веселый смех вернулся в этот дом. Сегодня его было больше, чем за много прошедших месяцев. Этот смех упорно затмевал тягучий страх, медленно разливающийся у Леви под грудью. Когда он добрался до горла, внутренности обожгло пробившимся осознанием… воспоминанием, если быть точнее. Откуда оно у него, Леви не мог сообразить: доктор говорил или это знания вдруг всколыхнули память из сотен прочитанных тайком статей, но все встало на свои места. Леви посмотрел на Микасу, и воздух в его легких застыл: она тоже знала. Черт возьми, она понимала это с самого начала. Весь этот день. Знала, что обманчивая ремиссия — предвестник скорого ухода. Произнеся это в мыслях, Леви замер, чувствуя, как отчетливо задергалась вена на виске. Не в силах отвести взгляд. Кай подбежал к Микасе и похвастался рисунком, с которым ему помогла Ева. Он нарисовал их сегодняшний день. Эрен и Вив перебирали на полке пластинки, выбирая музыку для этого вечера. Микаса обняла сына, улыбнулась и похвалила его старания. А когда посмотрела в сторону, откуда ее разглядывал Леви, то в глазах пролегла такая тихая боль, такая безутешная печаль, что все вокруг, каждая мелочь — все показалось слишком хрупким. Микасу бы укрыть. Только вот смертоносный фитиль подожжен изнутри. Заиграла музыка. Не очень популярная, но любимая в этом доме песня. О прошлом и будущем, о сожалениях и о том, какое наследие каждый может оставить своим детям. Волнительная мелодия разлилась по комнате приятным голосом вокалиста. Микаса перестала смотреть на Леви и с ногами забралась в кресло. На подлокотники с двух сторон моментально уселись Кай и Вивьен, нежно прижимаясь к маме. Эрен расположился в соседнем кресле и начал чесать Капитана за ухом, наблюдая за разворачивающейся сценой: Ева стала кружить посреди гостиной, как делала это не раз, и еще через минуту Леви поднялся на ноги, чтобы присоединиться к дочери. Ее лицо озарила счастливая улыбка, когда Ева поняла, что папа собирается пригласить ее на танец. Они немного потоптались рядом друг с другом, потом он взял ее руку в свою, вторую опустил под лопатки, и тогда они закружились более плавно. Ева смеялась, часто оглядывалась на маму, а потом роняла голову на плечо Леви. Он тоже улыбался, улыбалась и Микаса, даже когда они встречались взглядами. И пусть оба понимали в этот миг, что совсем скоро их дом укроет скорбная завеса, но сейчас, совсем ненадолго, они украдут у смерти эти мгновения беззаботности, уюта и надежды. Дети запомнят маму живой, а папу… пусть знают, что в его глазах тоже когда-то блестела жизнь, ведь очень скоро его взгляд изменится навсегда. Когда песня закончилась, Леви поцеловал Еву в лоб и отпустил. Она сделала неуклюжий реверанс и забежала за кресло, чтобы наклониться и обнять маму со спины. Микаса сжала пальцами ее запястье и коснулась губами щеки: — У тебя здорово получается, солнышко. — Мам, ты устала? — Да, немного, — с выраженным придыханием ответила она. — Пожалуй, мне стоит немного поспать. — Ладно, — Ева поцеловала ее и еще раз обняла. — Тогда мы с мелочью еще немного поиграем, а я потом сама проконтролирую, чтобы они ушли спать. А вы с папой отдыхайте. — Спасибо, — Микаса по очереди обняла младших детей и стала подниматься. — Эрен, присмотришь за ними? Эрен кивнул с легкой улыбкой и вздохнул, едва заметно поджав губы. Леви наблюдал за этим, так и оставшись посреди гостиной. Как будто, если он сдвинется с места, светлые грезы рассеются и пространство вокруг заполнит бесконечная тьма. Так и вышло. Поднявшись, Микаса глубоко задышала через рот и оперлась рукой на спинку кресла. Словно очнувшись, Леви рванул к ней, поддерживая под локоть. Шепнул: «Пойдем», и она слабо кивнула, делая шаг вперед. У лестницы он подхватил ее на руки. — Леви… — Что? — он прижался виском к ее макушке и понес Микасу наверх. Ее острый локоть, обтянутый лишь тонкой кожей, больно давил под ребром. — Зачем надрываешься? Я тяжелая. — И не говори. А я-то думаю, куда весь пирог подевался. Она тихонько засмеялась, а Леви подтянул Микасу повыше и уткнулся лицом в ее шею. Тонкую, холодную и напряженную шею. Он почти заплакал. Зажмурился и задержал дыхание, чтобы она ничего не заметила. Чтобы не заметила, как его трясет. Чтобы не задумывалась о том, как на самом деле ему больно. — Леви? — Мм? — он остановился у кровати, она молчала. — Спать? Или просто полежим? Еще, кажется, семи нет. — Полежим. Леви опустил ее поверх покрывала, достал пару подушек, включил ночник, принес тонкий плед и укрыл им Микасу. Сам, не раздеваясь, оперся на спинку кровати, притянул Микасу поближе и уложил ее голову к себе на грудь. — Что ты хотела сказать? — он медленно пересчитывал пальцами ее отчетливо торчащие позвонки. — Можешь меня поцеловать? Она посмотрела на него, прочертив ухом по футболке. Леви сглотнул. Легонько сжал ладонь, лежавшую на его сердце. — Если ты пыт… — Я просто хочу, чтобы ты меня поцеловал. Это ведь не преступление? — Нет, — шепнул Леви. Мазнул носом по ее лбу, коснулся его губами. — Конечно, не преступление. Дотянулся до бледных губ и поцеловал, осторожно и нежно. Не бойся, моя девочка, я буду с тобой. Он задержался на них еще ненадолго, а потом бережно прижался щекой к щеке, кожа к коже. Я буду помогать тебе дышать. Вдох. Выдох. Вот так. Его собственное дыхание рвалось, и у него не получалось больше это скрывать. Леви хотел, чтобы Микаса не боялась, а сам раскалывался на части от страха. Никчемный. — Леви, — она немножко отстранилась, чтобы найти его глаза. — Я в порядке. Смотри, — Микаса улыбнулась. — Да? — Да. Я так тебя люблю… И ты такой сильный. Ты справишься, когда все закончится… — Нет. Прошу, не надо, — умоляюще зашептал он. — Надо, — ласково шептала она в ответ. — Обещай мне быть сильным. — Нет. — Леви, послушай. Просто я устала. Я немного посплю, вот и все. У меня ничего не болит, правда. Просто посплю, а ты побудь со мной, ладно? — Ладно, — он провел ладонью по ее волосам и снова мягко прижал к себе. — Я буду здесь, Микаса.

***

Когда Микаса проснулась, за окном было темно. Часы на запястье Леви показывали полночь. Он спал, продолжая ее обнимать. Уснул полулежа, не раздевшись. Он так устал. Из-за нее. Микаса все видела. Все-все. Все, чем он жертвовал ради нее: от сорванной крупной сделки по новому строительству в Марли до почти полного отсутствия сна. Видела его воспаленные глаза и видела отражающееся в них безумие. Леви так отчаянно старался ее уберечь от всего: от собственного страха, от глухого бессилия. Он каждый день дарил ей надежду и каждый день прятал от Микасы свою боль. Они прожили вместе почти пятнадцать лет, и все это время он продолжал ее любить. И вот чем она ему платит. Микаса не хотела умирать. Она не боялась самой смерти — с ее неизбежностью уже почти получилось смириться. Но она не хотела причинять боль родным. Уже видела, как плакала Ева. Видела слезы Саши и Армина. И Карлы. Видела, как полгода назад Эрен ругался с отцом, не понимая, почему тот не может отыскать ни в одном уголке мира врача, который мог бы помочь Микасе. Видела, как парни прячут от нее статьи со сплетнями о ее подорвавшемся здоровье. Знала, что Ханджи чуть не разорвала в клочья одну медсестру, которая не умела держать язык за зубами. Микаса однажды даже успокаивала Мари, поддерживала и говорила, что все точно будет хорошо, когда та узнала о тяжелом диагнозе. И она никогда не видела слез Леви. По крайней мере, он не давал ей их увидеть. Ни разу. И это очень ей помогало. Своей холодной уверенностью в победе над ее недугом Леви всегда поддерживал ее. Вот только он знал, что Микаса проиграет в этой битве. Не мог не представлять и такого исхода, ведь Леви никогда не был безрассудным. И как бы он ни старался скрывать от нее своей тревоги за улыбками, шутками и заботой, Микаса видела, что ему по-настоящему страшно. И значит, потом неизбежно придет боль. Что будет с ним? Ева так или иначе справится, малыши тоже: детская психика пластична, она по себе знает, а поддержка у них будет получше, чем в ее детстве. Если только Леви не сломается. У нее не было сомнений в том, что он выдержит, но как? И когда? Она видела, что его оборона уже начала трещать по крепким швам. Микаса одной ногой уже переступила границу миров, уже видела маячившие вдалеке тени, и лишь просила их подождать… отсрочить ее уход, потому что не хотела делать ему больно. — Я люблю тебя сильнее всего на свете, — под ее пальцами ровно билось его здоровое сердце. Ее собственное сейчас тоже не болело. Вообще ничего не болело и мысли прояснились. Только дышать стало труднее. — Ты подарил мне целую жизнь… такую счастливую. Ты научил меня любить… и жить. Спасибо тебе. Я буду дышать, сколько смогу, Леви. Обещаю. Микаса не хотела умирать. Хваталась за жизнь трудными вздохами, глотала спасительный воздух, но его отчаянно не хватало. Пальцами сжала футболку на груди Леви, и тогда его ладонь соскользнула ей на запястье. Тяжелые веки закрылись, в ушах зашумело, а потом стало тихо-тихо. Она больше не могла дышать. Микаса умерла.

***

Голос Микасы в его голове разбился тонким звоном тревоги. «Неужели уснул?» — злился на себя Леви, открывая глаза. Взгляд упал на ее пальцы, сжимающие его футболку. Он накрыл их рукой, а другой слегка надавил ей на спину. Голова Микасы безвольно откинулась назад, и тогда сердце Леви на миг остановилось. Целый мир рухнул на его плечи, выдергивая из горла придушенный звук. Губы уродливо искривились, плечи поджались к ушам. Леви притянул Микасу на свои колени и крепко прижал к себе, словно утешал маленького ребенка. — Нет, ты не можешь. Проснись. Просыпайся. Микаса. В безумстве своего горя он без остановки шептал ее имя и просил открыть глаза. Приближал лицо к ее губам, замирал, кладя руку на грудь, чтобы уловить хоть что-то: дыхание или сердцебиение. Но Микаса больше не дышала и сердце ее уже не билось. «Реанимировать на этой стадии уже бессмысленно», — произнес в голове голос лечащего врача. Леви жался щекой к ее лицу, к шее и ключицам, тянул к себе ее руку, ища остатки тепла, и никак не находил. Холодная. Не готов. — Я еще не готов! Он зажмурился и смял в кулаках тунику на ее спине, вжался лбом в ее плечо. Прошу тебя. Подбородок задрожал, следом за ним — все тело. Леви заплакал. Отчаянно и безутешно. Почти завыл — мысли вырывали из сердца стон. Пискнул телефон и загорелся ярким экраном — пришло новое сообщение. Пискнул еще раз. Леви лишь сильнее прижал к себе Микасу. Что ему делать? Что ему теперь делать?! Заиграла тихая мелодия, и Леви покосился на телефон, пытаясь разобрать имя звонившего ему ночью человека сквозь пелену слез. Изабель. Он должен кому-то сказать. — Леви, прости! Прости, пожалуйста, что так поздно, — негромко затараторила сестра. — У вас все нормально? Еще раз прости и не злись, пожалуйста, просто у меня какое-то чувство… я вдруг проснулась и… Леви? Она услышала только приглушенное мычание, после чего Леви сбросил звонок. Не смог. Все равно не смог произнести это вслух, даже ей. Всего через пару минут услышал стук входной двери, затем суетливые шаги и громкий шепот в коридоре. Догадаться было несложно: Изабель позвонила Мари, та пошла искать Эрена, не решаясь самостоятельно беспокоить хозяев дома ночью. Оба они показались в дверях их с Микасой спальни спустя несколько мгновений, даже не постучав. Леви взглянул на Эрена, услышав горькое «Ах!» за его спиной. Ночник в комнате все еще был включен, и Леви увидел на бледном лице Эрена мелькнувшую скорбную тень. Тот сделал тяжелый шаг вперед, потом еще один, но ноги отказались его держать, и Эрен с громким выдохом опустился на край кровати. Леви видел, как рвано он дышит, захлебываясь сухими рыданиями. Видел, как беззвучно шевелит губами и тянется к Микасе. Тогда Леви еще крепче прижал ее к себе, словно боялся, что если позволит кому-то на нее посмотреть, то это точно станет правдой. А до тех пор, пока он держит ее на своих руках, Микаса просто спит, и не надо никому ее беспокоить. Мари привела Риту и снова убежала, наверное, за Беном. Только бы детей не разбудили. Дети. Что он скажет им? Что не смог уберечь их маму? Как он будет смотреть им в глаза, не теряя рассудок? Над ухом гремел непривычный шепот. Леви повернул голову и понял, что это медсестра просит отпустить Микасу, чтобы она могла ее осмотреть. Он вдруг послушно встал, осторожно уложив Микасу туда, где только что сам сидел. Разум по-детски желал чуда: сейчас она ее послушает, вколет лекарство, и Микаса проснется. Он замер, на миг поверив, что действительно ждет именно такого исхода. А потом Рита склонила голову, не оборачиваясь, заботливо укрыла Микасу пледом и стала звонить в больницу. Леви уже не слышал. Как не слышал уже ни Эрена, ни Мари, ни Бена: ноги понесли его в гараж. Он скинул чехол с байка и поднял гаражную дверь. Прибежал Бен и, кажется, попросил никуда не ехать. Леви надел перчатки. Завел двигатель и только сейчас заметил, как сумасшедше трясутся руки. Надавил запястьями на руль и с силой сдавил его пальцами. — Открой мне ворота, Бен. — Не надо этого делать, Леви. Ты не в себе. — Открой мне чертовы ворота, Бен! Мотор взревел, залаял пес, а Бен схватился за седые волосы, косясь на оставленный в гараже шлем.

***

Леви не думал, куда едет. Просто гнал свой мотоцикл вперед на максимальной скорости, не задумываясь о последствиях. Мимо мелькали огни, мосты, грузовики и светофоры. Он смотрел только вперед. Перед глазами: картинки их жизни с Микасой — такой разной и такой… недолгой. Сколько бы они ни прожили вместе, ему этого было мало. Ему было ее чертовски мало. И сколько бы газа он ни прибавлял, у него никак не получалось обогнать свое горе. На горизонте засинел рассвет, и только тогда Леви понял, что добрался до пригорода Митры. Узнал знакомый забор: он — у дома сестры. Зачем он здесь? Почему здесь? В окне второго этажа зажегся свет, через минуту — на первом, потом зажглось уличное освещение. — Эй… — вышел Фарлан, и Леви вздрогнул, вжимая голову в плечи. — Ты как тут оказался, друг? — Я… я не знаю. — Так, давай, — Фарлан обернулся — на крыльце появилась Изабель. — Давай, слезай со своего коня. Осторожно. Давай, помогу. Вот так. Фарлан повел его в дом. Когда проходили мимо Изабель, она прижала ладонь к губам, сдерживая всхлип. Они усадили его на диван, принесли чай и, на всякий случай, скотч. Леви не притронулся ни к тому, ни к другому. Изабель села рядом, обняла за руку и уткнулась носом в плечо. Так они просидели не менее десяти минут. — Она ушла, — очень тихо и глядя в одну точку перед собой, произнес Леви. Изабель всхлипнула и заплакала, Фарлан поджал губы и опустил голову. — Умерла… на моих руках… пока я спал, — Леви ладонью вытер слезу, давя пальцами на левый глаз, и прерывисто вздохнул. — Даже не успел попрощаться с ней. Ничего не смог. Никак ей не помог. — Это не так, Леви. Он закусил губу и задрал взгляд к потолку. Дышать нечем — горькие рыдания вытолкнули воздух из легких. — Иззи права, ты ни в чем не виноват. Ты все сделал. Все, что мог, слышишь? Скажи, чем мы можем помочь? Мы все сделаем. Леви уснул на этом диване. Как — не помнил. Ему снилась Микаса. Проснулся полностью разбитым, глаза еле открылись. Мышцы ныли, пряди волос падали на лицо спутанными грязными патлами. Тянуло блевать, хотя он ничего не ел и не пил со вчерашнего дня. Он надавил ладонью на солнечное сплетение — внутри жалобно выла душа. Телефон лежал на столике рядом, заботливо подключенный к зарядке. Наверное, там тысяча непрочтенных сообщений и сотня пропущенных звонков. Ему плевать. В комнату тихо вошла Изабель. Принесла черный чай и чистое полотенце. Сказала, что позвонила Эрену, чтобы сообщить, где Леви. — Иди, помойся. Взбодрись хотя бы немного. Нельзя ехать обратно в таком состоянии. — Обратно?.. — Конечно. Ты должен поехать домой. Тебя там ждут. Мы с Фарланом и Нифой приедем завтра.

***

Дом был другой. Дом был не такой, каким Леви привык его видеть. Здесь больше нет и больше никогда не будет Микасы. Войти внутрь стоило невыносимых усилий. Еще тяжелее было переступить порог спальни. Тело Микасы увезли утром. Здесь не хватало только ее, остальное было в том же порядке, в каком он все оставил. Вернее, в беспорядке. — Я оставила окно открытым, чтобы проветрить, — робко произнесла Мари, поднявшаяся наверх следом за ним. Потупила взгляд, перебирая в руках кухонное полотенце. — Закрой, если холодно. Леви молча кивнул, не оборачиваясь. — Детей забрала Сашенька. Сказала, что отвезет их к Армину. Ева-малышка так плакала, ой, как же она плакала. Маленькие тоже все поняли, ой… замолчали совсем, друг дружку обнимали. Горе-то какое… — Мари заплакала и перестала причитать: вытирала глаза. Вздохнула. — Милый, ты бы поехал к ним. Один ты у них остался. Леви повернулся вполоборота. Смотрел в пол. — Ну… если не можешь пока… только одному бы тебе не оставаться. Позови кого… Ханджи заезжала. Может, еще приедет? Сказала, что завтра в концертном зале, ну, в том, вашем… завтра там прощание будет и потом похороны. Детей туда привезут, поэтому, конечно, можешь не ехать за ними. А впрочем… Мне так жаль, Леви. Ты только один не оставайся, слышишь? Старика хоть моего позови, пусть посидит с тобой. Нельзя тебе сейчас одному… Никак нельзя. — Мари. Пожалуйста. Оставьте меня, — он, наконец, посмотрел на нее. — Спасибо вам. Но очень прошу — уйдите. Она закивала, прижала к груди мятое полотенце и вышла, прикрывая за собой дверь. Леви закрыл окно. На дверце шкафа висели плечики с одеждой в чехле. Вероятно, Ханджи позаботилась о его завтрашнем наряде. Что бы он сейчас делал, не будь у него — нет, у них с Микасой — столько близких людей, готовых прийти на помощь в этой беде? Не будь у него никого, он бы, не раздумывая, отправился вслед за Микасой, вот что было бы. Он обошел кровать. Отключил от питания бесполезный монитор. Провел пальцами по открытой таблетнице, в которой все еще были разложены лекарства. Медленно толкнул ее и равнодушно наблюдал, как разноцветные кругляшки скачут по полу, отбивая нехитрый ритм. Выключил ночник. Взял с кресла свитер Микасы, который она не стала надевать вчерашним утром, сложил аккуратно и убрал в шкаф, на ее полку. Вернулся к кровати и, не раздеваясь, в той же пыльной одежде, в которой приехал, лег на покрывало. Подтянул к себе плед, еще вчера укрывавший Микасу, и закрыл глаза, даже не пытаясь вытирать с лица молчаливые беспомощные слезы. Ему опять снилась Микаса. Улыбчивая, здоровая. Живая. Лишь образами и редкими касаниями, но была рядом. Он даже не проснулся ни разу, и дикие тени его не тревожили. Там, в мире снов, Леви желал бы остаться навсегда. Жаль, что так это не работает. И, проснувшись утром, он снова оказался в мире, который его за что-то сильно ненавидел. В мире, где Микасы больше нет. Он принял душ, побрился, переоделся в переданную для него одежду. Брюки, черная рубашка, темные очки. Застыл перед зеркалом. Он не любил черные рубашки, а Микаса всегда говорила, что они ему очень идут. Внизу ждала Ханджи. За дверью, на улице, — Эрвин. Почему-то Леви не сомневался, что они приедут за ним. Она обняла его, шепнула коротко: «Мне жаль», и больше они не обмолвились ни словом. Площадь перед концертным залом, в котором всегда выступали «Демоны» и который уже давно считали «своим», в маленькой Сигансине была заполнена людьми. Все они приехали проститься с кумиром, «сапфировым сердцем группы», как когда-то давно назвала Микасу Ханджи, представляя ее Леви. Перед входом в зал, где стоял гроб, он остановился. Ноги в землю вросли. Там уже сидел Эрен с родителями. Изабель, Фарлан и их дочь тоже приехали рано. Выше стульев, на сцену, Леви взгляд не поднимал — не мог. Тихое «папа» за спиной разодрало в клочья сердце так, что колени перестали держать. Ева долго стояла, уткнувшись в его грудь. Леви собрал внутри себя все мужество, что нашел, чтобы оставаться спокойным. — Прости, что уехал. Просто я… Ева кивнула. Она не переставала плакать. — Больше не уезжай, пожалуйста. Вивьен, непривычно молчаливая, подняла на Леви взгляд, а потом догнала сестру и взяла ее за руку. Леви посмотрел на Кая, снял с него непонятно для чего надетый галстук, растрепал аккуратно уложенные волосы и поднял его на руки. Кивнул Армину и Энни, молча поблагодарив за то, что присмотрели за детьми, и вошел в зал. Для них четверых стулья стояли прямо на сцене. Чуть дальше, но тоже рядом, для остальных близких. Большой красивый портрет Микасы — тут же. И открытый гроб с ее телом. У Леви закружилась голова, в кончиках пальцев мелко закололо. Он сел рядом с детьми и стал отстраненно ждать своей очереди. Скоро по залу медленно — ужасно медленно — поплыл стройный ряд бесконечных людей. Кто-то говорил негромкие речи, кто-то подходил к нему и даже обнимал — он не запоминал. Некоторые останавливались и немного говорили с его детьми. Утешали. Ханджи организовала все идеально: внутри ни одного журналиста, кроме Конни, но и тот пришел просто проститься с Микасой. Спустя несколько часов люди перестали подниматься на сцену и спускаться с нее. Почти все ушли. Родные, попрощавшись, остались ждать у выхода из зала. Остался Эрен. Он встал, и тогда Леви увидел в его руках букет красивых черных роз. Сам он даже не подумал о цветах. Тупой идиот — даже об этом не смог побеспокоиться. На сцене остались только он, дети и Микаса. Кай и Вивьен подошли к гробу с двух сторон. Ева тоже поднялась. — Мамочка, — Кай прижался щекой к краю гроба, — надеюсь, тебе больше не больно. Леви либо сломает себе пальцы, либо переломит ими стул. — Ты очень красивая, мама, — Вивьен посмотрела на Еву и добавила шепотом. — Тут так красиво. И тихо. Маме ведь нравится, да? Ева не ответила. Снова вытерла слезы. Наклонившись к Микасе, заговорила тихо: — Я люблю тебя, мам. И я всегда буду тебя помнить. И за ними тоже присмотрю, обещаю. И папу тоже буду беречь. Не волнуйся о нас, ладно? Прости, если плохо себя вела. Я буду всегда любить тебя, мам. Она не удержалась и громко заплакала, мгновенно скатываясь в истерику. Леви подорвался и стал обнимать дочь, пока она рыдала в его плечо. Он гладил ее по спине, по волосам, шептал утешающие фразы, но ведь и сам был на грани. Прибежала Саша и увела детей, давая Леви возможность остаться с Микасой и самому тоже попрощаться с ней. Он проводил их взглядом и, наконец, посмотрел на нее. Фарфоровая, совершенно кукольная кожа. Вздернутый заостренный нос. Лицо спокойное — ни намека на усталость или боль. Она просто уснула. Она совершенно точно дышит, просто не здесь. — Ты не представляешь, какая ты красивая, — Леви коснулся холодных пальцев, положил ладонь на ее грудь. Это его последний шанс удостовериться… убедиться, что она действительно не дышит. Прошу… Конечно же, нет. Он невесомо коснулся щеки, а после до боли вцепился пальцами в гроб. Сейчас он отойдет и больше никогда… никогда ее не увидит. Сердце оборвалось. — Спасибо, что научила меня жить. Лети, Микаса. Счастливого пути, моя маленькая.

***

Ноябрь

Дни тянулись неясными горестными мыслями. Леви путал даты: просто не следил за ними. Он спал в кабинете и практически оттуда не выходил. Детей увезла к себе Изабель, и он был ей благодарен. Леви совсем размяк и совсем не понимал, что ему делать дальше. К нему постоянно кто-то приходил. Многие звонили. Но перед глазами был только красивый белый гроб, опускающийся в землю, и целое море цветов. Выпал снег. Он узнал об этом, выглянув в окно. В этот же миг увидел, как в ворота въезжает белая машина. Через пару минут к нему поднялась Ханджи. — Пора выйти отсюда, дорогой. — Не думаю, — он стал делать вид, что изучает бумаги за столом. — Думаешь, я поверю, что ты занят работой? — она заглянула через его плечо. — Прошлогодний отчет? Серьезно? — Что тебе нужно, Ханджи? Я тебя не звал. — А ты никого не звал. Помрешь так. — И что? — И что? Из ума выжил? Ханджи вздохнула и села на диван, сдвинув в сторону разбросанные постельные принадлежности. — Ты должен быть сильным. «Обещай мне быть сильным, Леви». Бумаги полетели на пол. — Уйди. — Нет. Ты не один. Ты не будешь проходить это в одиночку! — Я знаю! Думаешь, я не знаю, что не один?! Какая разница?! Что это, блять, меняет?! Это вернет мне ее?! — Леви отдышался и сморгнул проклятые слезы, дернув головой. — Если у тебя нет волшебного заклинания, то убирайся отсюда к чертовой матери. — Я вернусь завтра, — она встала и подошла к двери. Обернулась. — И привезу детей. У них есть отец. Это ты, если вдруг забыл. Ханджи вышла, хлопнув дверью. Леви надавил запястьями на глаза. Собрал постель, отнес белье в стирку. Принес чистое, снова в кабинет. Спустился на кухню, чтобы поесть. Предупредил Мари, что завтра приедут дети. Дойдя до лестницы, обессиленно сел на ступеньку. В груди все еще так сильно болело, так сильно завывало… Но Ханджи, как обычно, была права. Он должен начать что-то делать, пока окончательно не свихнулся. Надо хотя бы попробовать. Прости меня, Микаса. Я постараюсь быть сильным.

***

Декабрь

— Вы куда это собрались с утра пораньше? — Леви спустился по лестнице и застал на пороге младших детей, натягивающих на головы шапки. — Там столько снега выпало, пап! — Можно мы погуляем? — Можно. Почему же нельзя? — он поправил шапку на голове Вив, помог застегнуть куртку Каю. — Замерзнете — возвращайтесь. И Капитана в снег не закапывайте: он старенький уже для ваших игр. Леви заварил чай. Стал наблюдать за детьми через окно. Мысли дрожали под ребрами. Они так нуждались в нем… приходили каждый вечер, тихо играли рядом, пока он прожигал взглядом стену. Подходили и обнимали без причины, а потом снова возвращались к играм. Леви не видел, чтобы они плакали. С Евой было сложнее. Она редко выходила из комнаты. Начала рисовать. Иногда за ее дверью Леви слышал голос Микасы — Ева слушала ее песни. И он точно знал, что она постоянно плачет. Он крал у нее редкие объятия, а потом она снова закрывалась. Микаса ушла, вынудив детей очень рано повзрослеть. Чашка ударилась о стол. Чай пролился. Леви все еще дышал навзрыд. Днем приехал Эрен. Леви не видел его с похорон. Выглядел тот хреново. Спросил разрешения спуститься в подвал — хотел что-то забрать. — Останешься, может? Хотя бы снегопад пережди. Дорога плохая. — Нет, я… — Брось, Эрен. Дети соскучились по тебе. Он остался, и целый час провел в комнате Евы. Нашел Леви в его кабинете. — Ты что, тут спишь? Леви поднял взгляд — он сидел на полу и крутил в руках запись сольного сингла Микасы с ее лицом на обложке. — Хочу послушать. Не могу решиться. — Леви… — Просто не могу. Ты можешь? Слушать ее голос? — Мы еще не возвращались к работе. — Понятно, — он снова опустил взгляд к ее лицу. Ежедневный ритуал: смотреть на Микасу и пытаться на разлететься на части. — Леви… когда станет легче? Вздох, похожий на сдавленный стон. — Ты не того человека спрашиваешь, — он надавил на глаз, отворачивая голову. Замолчал. Стольких людей в своей жизни потерял. Так отчаянно хотел верить, что больше никогда не будет так больно. Но уход Микасы ощущался сотней одновременных потерь. У боли вообще есть какой-то предел? — Почему ты спишь здесь? Потому что по-другому не может? Потому что однажды зашел в спальню за одеждой и чуть не достал вместо нее пистолет, чтобы выстрелить себе в голову? Потому что там, за дверью, его должна ждать Микаса. Лежать в постели и читать книгу, закутавшись в плед. Или громко петь в душе, безбожно фальшивя. Она должна ходить в рубашке на голое тело, обещая устроить ему ночь, какой у него еще не было, а через десять минут уснуть у него под боком. В комнате должно пахнуть ее маслом для волос. Должен звучать ее голос, обсуждающий с Сашей последние сплетни. Она должна быть там и звать его по имени. Но Микасы там нет. Ее нигде нет, но там — особенно. — Так легче. — Тебе надо ее простить. — Ч-что? — Леви дернул носом, посмотрел на Эрена. — За что мне ее прощать? — За то, что ее нет. Я вот все еще пытаюсь. Когда Эрен ушел в гостевую комнату, Леви подошел к дивану. Хотел лечь, укрыться с головой и привычно забыться сном. Он вообще теперь много спал. Слова Эрена не давали покоя. Леви не хотел принимать того, что в чем-то винит Микасу, пусть и неосознанно. Для этого не было никаких рациональных причин. Стоя перед дверью их спальни, Леви отчетливо ощутил, как дрожит подбородок. Он успокаивал его глубокими вздохами и долгими выдохами. Ее там нет, он должен это принять. Надо хотя бы попробовать. Надо попытаться жить без нее… Он ведь обещал. Я не злюсь на тебя, Микаса.

***

Январь

Город был освещен сотнями желто-белых огней — украшения еще не сняли после празднования нового года. Днем они выглядели не так красиво, как в темноте. Днем они сливались с грязно-серым снегом на обочинах и смотрелись совсем нелепо. То ли дело окружающий вид на трассе: белоснежные сугробы в оврагах, морозные шапки на деревьях. И тишина. Никакой суеты. Леви заезжал в офис, чтобы напомнить сотрудникам, что еще живой. Рядом, на пассажирском месте, лежал большой букет белых пионов. Внезапное решение поехать после работы не домой, а на кладбище неожиданно принесло облегчение. Он еще не бывал у Микасы, и вдруг понял, что теперь готов. Не знал, чего ждал от этого спонтанного визита — просто захотел, и все тут. Он прошел мимо надгробий ее родителей, склонив голову. За ними — она. Купол цветов и ее фото укрыты снегом. Свежие следы рядом, чей-то недавно принесенный букет. Леви уязвленно прикусил губу: все вокруг находили время, чтобы навестить Микасу, а он только себя жалел за стенами возведенной крепости. Но разве можно было его за это винить? — Надеюсь, ты не очень на меня сердишься, — он опустил цветы рядом с фотографией, смахнул с рамы снег. — Ты же знаешь, что я все равно думал о тебе. Леви ощущал себя странно. Что он здесь делал? Что нужно делать на кладбище? Плакать? Он запер слезы в спальне. Говорить? С кем? — Ханджи затеяла какой-то грандиозный проект по созданию памятника тебе. Хочет успеть к апрелю. Сашу привлекла, та — фанклуб. Но не волнуйся, я прослежу, чтобы он вышел не слишком вычурным. Он потоптался на месте. Спрятал руки в карманы. Помолчал, опустив голову. Снег крупными хлопьями медленно падал на землю. Невыносимо тихо вокруг. — Я по тебе скучаю, — его голос тише шелеста крыльев пролетевшей над ним птицы. — Так сильно. Я жалею, что так много не успел сказать, — Леви надавил ладонью на живот и рывками втянул воздух. Прекрати. — Мне без тебя очень тяжело. Прошу тебя… Дождись меня… где бы ты ни была. Дождись и найди меня, ладно? Леви провел пальцами по губам, потом тылом ладони еще раз. — Я люблю тебя, Микаса.

***

Февраль

У входа на студию звукозаписи «Демонов» образовался спонтанный мемориал. Цветы, записки, барабанные палочки, кто-то даже фигурку Микасы из аниме принес. Кирпичная стена рядом с дверью была вся исписана пожеланиями и словами скорби от поклонников. Люди не толпились у входа, но постоянно кто-то приходил и уходил. Леви не был здесь уже очень давно и это его… впечатлило. Настолько, что он остановился перед входом, когда вышел из машины, чем привлек внимание фанатов. Еще больше их удивило то, что он подошел к стене и начал изучать надписи, ведь Леви Аккерман никогда не отличался общительностью с посторонними людьми и вообще производил впечатление замкнутого и немногословного человека. Поэтому все расступились и притихли. Просто наблюдали. А Леви все читал, скользил взглядом от камня к камню, от фразы к фразе и размышлял о том, что Микаса добилась по-настоящему народной любви. Какой она и заслуживала. Он обернулся. Эти люди продолжают любить ее. Все они. — Спасибо, — сказал негромко и быстро скрылся за дверью. Внутри ждали ребята. Они позвали Леви, чтобы обсудить трибьют-концерт, запланированный на апрель. Давно уже задумали, еще в начале зимы. Пригласили музыкантов, забронировали площадку. — Так какая помощь нужна? — он опустился в кресло за пультом, спиной к инструментам, стоявшим за стеклом. — У нас почти все готово для начала репетиций, — заговорил Армин. — Мы хотели попросить тебя помочь арендовать какой-нибудь ангар, куда можно было бы позвать всех на сводные дни. Бронь, которая у нас была, слетела, а времени мало, и мы подумали… — Без проблем. Что-то еще? — Ну… может, — Армин переглянулся с Жаном и Эреном. — Может… — Он хочет спросить, не хочешь ли ты взглянуть на список композиций, — перебила Ханджи, доставая папку с бумагами. — Кто что будет петь, будет ли кто-то говорить речь. И на всю остальную организацию. — Разумеется, — он взял из ее рук папку и начал изучать. — Нам еще нужно согласовать с тобой видеоряд, — добавил Жан. — С выступлениями Микасы. — Угу, — Леви сглотнул, не поднимая головы. Это будет грандиозный концерт. — Мы думаем, этот концерт войдет в историю, — сказал Эрен. — Конечно, если у нас все получится. Фанаты попрощаются с ней. А мы… сможем, наконец, выплеснуть свою боль. Леви посмотрел на него. Его личная боль иногда уходит, но мысли о Микасе всегда при нем. Но она принадлежала не только ему. Дорога не ему одному. Он должен об этом помнить. И должен помочь ребятам сохранить наследие, оставленное Микасой. И он поможет. И будет стоять за кулисами, и их дети тоже будут там. Она так много подарила этому миру. И то, что однажды Микаса выбрала его, вывела через тьму к свету, который всегда звал ее, навечно оставит в его сердце благодарность и теплую память о ней. Спасибо за то, что ты была со мной, Микаса.

***

Март

— Пап. — М? — Леви оторвался от экрана компьютера и посмотрел на Еву. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Что случилось, милая? — он слегка нахмурился. Закрыл крышку ноутбука. — Мама… она просила кое-что тебе передать. А я совсем забыла. Прости, пап. — Мама?.. — сердце привычно сжалось. — Передать?.. Что? — Да. Вот. Ева протянула ему коробку с пленкой и, потоптавшись на месте, вышла из кабинета. Пленка? Леви вскочил в нетерпении и отправился в подвал, в помещение старой, давно уже не используемой студии. Внутри пыльно и свет совсем слабый. Он отодвинул стул от пульта, склонился над ним. — Флешки придумали для слабаков, да, Микаса? — произнес он вслух дрожащим голосом. Разобравшись с аппаратурой, Леви подключил длинный красный провод наушников, будто оставленных здесь специально для него, включил запись и опустился на диван. «Прием, я пишу тебе…» Он поджал губы и напряг челюсть. Голос Микасы в его мыслях превратился в настоящий и вспыхнул ярким воспоминанием. Он звучал чуть хрипло и с небольшим придыханием: Леви узнал его — значит, Микаса делала эту запись, когда болела. А еще он слышал, как она улыбается. Это были стихи. Микаса читала их в микрофон, записывая на пленку. Леви поднял взгляд и увидел за стеклом этот самый микрофон. За ним — ее ударная установка. Место, где Микаса все еще сидела видимым лишь для него призраком, и оттого он до этого момента не мог решиться посмотреть на ее барабаны. Ни здесь, ни в центральной студии. А голос все продолжал звучать в его голове. Микаса говорила стройной рифмой о том, что время, проведенное с Леви, было лучшим в ее жизни. И благодарила за любовь. Она выражала уверенность, что он поймет то, что она хочет ему сказать. И даже, если эти строки придется отправлять через шторма и бури, он все равно услышит их. «Я вижу тебя через ширму снегов…» Микаса говорила, что, где бы она сейчас ни была, она всегда рядом. Видит его, слушает его и дышит в его сердце. Знает, что Леви устал и думает, что ему уже никогда не станет легче. Она говорила, что хотела бы разделить с ним его боль. Леви заметил, что плачет, только когда слезы потекли по шее. Он все еще скорбел по ней. Как она может знать, что это хоть когда-нибудь прекратится? Разве может ему хоть когда-нибудь стать легче? На фоне заиграла едва уловимая мелодия. И Микаса вдруг начала напоминать ему обо всем хорошем, что у них было. О счастливых днях, проведенных вместе. Она верила, что Леви справится, восстанет из пепла, в котором сам себя похоронил, дождется весны — ведь она всегда приходит — и разрешит себе жить. «Не вечна печаль. И не вечна зима» Пленка зашуршала, голос Микасы исчез. Она вскрыла все его загноившиеся раны, но лишь для того, чтобы заново их залечить. Леви это понимал, но прямо сейчас ему так больно. Невыносимо больно — хотелось кричать. Она была слишком реальной. Только что. Здесь. Вошла Ева. Леви посмотрел на нее, снимая наушники, и тогда она бросилась к нему, прижимаясь к груди. Леви обнял ее, и они, не скрывая эмоций, позволили себе плакать друг перед другом. Еще долго будет горько. Еще долго будет трудно. Но сейчас, словно укрытые кем-то невидимым большим крылом, они почувствовали легкость, какая бывает после долгих рыданий. Они ощутили, что и Микаса их сейчас обнимает, утешая. Леви обязан научиться снова дышать. И он научится дышать за двоих. Я отпускаю тебя, Микаса.