Не один

      — Ты не спишь уже третий день.       Квай-Гон — вернее, то, что от него осталось, — невесомо присаживается в ногах Оби-Вана.       — Я не могу, — одними губами отвечает Кеноби, не отрывая уставших, но упрямо открытых глаз от потолка пещеры — его нового дома до конца его никчемной жизни, полной сожалений, ошибок и потерь. Жизни, что продолжается вопреки всему, включая его желания и то, что многие его друзья заслуживали сохранить ее больше, чем он. Он не видит, как смягчается опущенный на него взгляд. Будто его бывший мастер услышал эти мысли. А может, так оно и есть. Все-таки их ученическая связь оборвалась лишь с одного конца, да и сам Джинн, как сущность Силы, вполне мог обзавестись навыком слышать его мысли на постоянной основе. Как бы то ни было, менторская строгость в его голосе почти сразу же уступает место ласковому сочувствию.       — Из-за кошмаров? — больше утверждение, нежели вопрос.       В конце концов, это далеко не первая такая ночь. Подобные ночи уже превратились в их общую рутину: Оби-Ван часами мечется по своей жалкой пародии на кровать без сна, пока Квай-Гон перебирает в памяти истории и темы для разговоров, чтобы убаюкать его, словно юнлинга, только вчера покинувшего отчий дом, и оттого напуганного незнакомой обстановкой и людьми. Поначалу Оби-Вана это смущало. Потом стало все равно. Теперь же, пусть он ни за что в этом не признается, эти разговоры необходимы ему как воздух. Квай-Гон необходим ему как воздух. Одно его присутствие делает новую жизнь Кеноби чуть более сносной, менее одинокой. И пусть он не заслуживает этого, отказаться от такой отдушины он просто не в состоянии, сколько бы себя ни корил за эту простую человеческую слабость.       Оби-Ван всегда любил уединение, но не одиночество. Тем более теперь, когда это чувство напоминает ему о том самом дне, когда в Силе разом погасли сотни сигнатур его братьев и сестер. Их Храм, что некогда сиял в Силе от переполняющей его жизни, помрачнел и превратился в могильник, а те немногие джедаи, что еще оставались в нем, сражаясь до последнего в заведомо проигрышной битве, походили в тот вечер на одинокие, беспорядочно расставленные погребальные свечи. Правда, ненадолго. Одну за другой, тьма вскоре затушила и их.       Сейчас в Храме темно и тихо, как в склепе, которым он в итоге стал. Если, конечно, его до сих пор не снесли, погребая скелеты в робах под обломками их бывшего дома.       — Я уже не помню, когда в последний раз мне снилось что-то другое, — хрипло признается Оби-Ван больше для того, чтобы заполнить эту тишину хотя бы звуком собственного голоса. Тишина давит, угнетает. Напоминает об опустевших коридорах, о разоренных яслях и бездыханных тельцах юнлингов. Чтобы отвлечься от болезненных видений, Кеноби пытается вспомнить этот самый «последний раз». Кажется, это было еще в прошлой жизни. Наверное, еще в ночь перед победой над Гривусом. Подумать только: когда-то он еще был способен испытывать радость триумфа. И вообще хоть какую-то радость, если уж на то пошло.       А пока он вспоминает, даже зная, что одна мысль о временах, когда все еще можно было исправить, принесет ему лишь боль, доселе задумчиво молчавший Квай-гон принимает решение.       — Подвинься, пожалуйста.       Просьба столь неожиданная, что Оби-Ван моментально приходит в себя от удивления. Голубые глаза блестят в полумраке пещеры молчаливым вопросом и тенью любопытства. Это первая живая эмоция с его стороны за последние пару дней, с печалью отмечает про себя Квай-Гон, с присущим ему терпением дожидаясь, пока Оби-ван выполнит его просьбу без лишних слов и колебаний. Спустя столько лет он все еще придерживается негласного правила: падаван не должен вопрошать и оспаривать решения мастера, ответ придет сам — из уст мастера или из наблюдения, когда настанет подходящее время.       Между тем Джинн удивляет его еще больше, ложась вдруг полубоком напротив и облокачиваясь на согнутую в локте руку. В последний раз их лица находились настолько близко, когда Оби-Ван держал его, посекундно хладеющего, в своих дрожащих руках, едва различая любимые черты за застилающими глаза слезами. Он так и не решился тогда на их первый и последний поцелуй. Даже когда сердце Квай-Гона перестало биться, отчего в тот же миг едва не остановилось его собственное. Сейчас же оно бьется почти так же бешено, как в ту злополучную ночь на Мустафаре. Но уже от волнения иного толка.       Кеноби отвлеченно ловит себя на том, что не может оторвать взгляда. От этой мягкой улыбки, предназначенной в кои-то веки ему и никому другому; от этих глаз, выражающих сейчас лишь тепло, несмотря на холодный свет, охватывающий внушительную фигуру его мастера, что теперь занимает почти все пространство лежанки. Раньше Оби-Ван старался даже не смотреть в лишний раз на Квай-Гона с наступлением сумерек. Как призрак Силы, тот излучает слабое свечение, потому по ночам игнорировать его неживое происхождение становится особенно тяжело. Еще сложнее оказывается сохранить лицо от осознания, что даже настолько близко Оби-Ван не ощущает его дыхания.       Потому что его нет, мстительно напоминает себе Кеноби, прикусывая щеку изнутри чуть ли не до крови.        Уловив перемены в его настроении, Квай-Гон спешит прервать молчание, пока Оби-Ван все еще здесь, и его глаза не успели остекленеть под давлением апатии:       — Как хорошо ты помнишь миссию на Бардотте, Оби-Ван?       Уже давно ставший родным баритон сейчас не громче шепота. Физическая близость, хотя и не ощущаемая ничем, кроме его собственной ауры Силы, но все же видимая, утешает младшего джедая достаточно, чтобы вновь сконцентрироваться на настоящем. Пусть даже его мастер решил завести разговор о давно минувшем.       — Зависит от того… — Оби-Ван прищуривается, сухо улыбнувшись. — Это было до или после того, как из-за твоего, как ты тогда явно преуменьшил, «неидеального» знания их языка стражники Ее Величества приняли нас за наемных убийц? Я вообще много что забыл в тот день. Меня тогда здорово приложило головой, знаешь ли.       Квай-Гон виновато, но не без отголоска веселья улыбается на его наигранное ворчание. Ему всегда нравилось специфичное чувство юмора его падавана. И то, что в нем еще остались силы острить.       — Определенно после. Когда нам удалось оторваться от погони только на соседней планете, и нас угораздило попасть в один из самых паршивых отелей во всей галактике.       — «Дремлющий банта»! — торжественно шепчет Оби-Ван, расширив глаза в притворном благоговейном ужасе.       — «Дремлющий банта», — кивает ухмыляющийся от уха до уха Квай-Гон, принявшись с еще более наигранным мечтательным видом вспоминать, устремив взгляд в потолок пещеры:       — Исключительно гостеприимный персонал, явно не по незнанию, а принципиально не говорящий ни слова на общегалактическом; еда, один вид которой способен отбить аппетит на месяц вперед, и цены, наглости которых позавидовали бы даже хатты.       — Но почему ты вдруг вспомнил об этом?       — Твоя кровать, — Квай-Гон придирчиво осматривает их временно общее ложе, проводя над ним в воздухе свободной рукой, — если это вообще можно так назвать.       Оби-Ван бы даже оскорбленно фыркнул, мол, не призраку Силы, который ее даже не чувствует, критиковать его условия для сна. Если бы не был отвлечен завораживающим зрелищем того, как с мускулистого плеча каскадом спадает грива темно-серебряных волос. Ему всегда хотелось узнать, так ли они мягки на ощупь, как на вид. Теперь же проверить это просто физически невозможно.       — Она напомнила мне о том, что в том отеле не осталось свободных номеров для гуманоидов и представителей крупных видов, и нас заселили в одноместный номер, в котором стояла кровать почти такая же ужасная, как эта, — Квай-Гон усмехается чуть шире, стоит Кеноби закатить глаза. — Даже твоя костлявая фигурка едва помещалась на этом оскорблении для мебели. Но ты все равно настаивал на том, чтобы ее занял я.       — Ты был ранен! — напоминает Оби-Ван с раздражением, невольно повышая тон с тем же жаром, что годы тому назад, словно он не просто вспомнил прошлое, а переместился в него.       — Не так уж и серьезно, — отмахивается старший джедай прямо как тогда и, кажется, даже теми же самыми словами, — а моему падавану требовался нормальный отдых. Сам сказал, что тебе тогда здорово досталось. Еще и из-за моей оплошности! Мне же нужно было как-то извиниться.       — В любом случае это не важно, так как в итоге никто из нас ее так и не занял, — копируя позу бывшего учителя, Оби-Ван едва заметно, но искренне улыбается, и Квай-Гон с облегчением на сердце записывает это в свою маленькую победу.       — Да, ты просто перебрался ко мне на пол, наотрез отказываясь вернуться на кровать даже под угрозой того, что я сейчас встану и уложу тебя в нее сам как двухлетнего юнлинга, и мы спорили о том, кто ее займет, до тех пор, пока оба не отрубились в обнимку от усталости.       Оби-Ван тихо смеется одновременно с Квай-Гоном, сокрушенно качая головой на это воспоминание. Спустя столько лет они так и не смогли выяснить, кто из них более упрямый: мастер Джинн, практически вернувшийся ради него с того света; или все-таки Оби-Ван. Тот, кого возненавидела бы вся галактика, узнай кто-то еще, сколько раз у него появлялся шанс избавиться от одного из самых жестоких и опасных прихвостней императора, чтобы он так и не воспользовался ни одним из них из своей ̶с̶л̶а̶б̶о̶х̶а̶р̶а̶к̶т̶е̶р̶н̶о̶с̶т̶и̶ ̶и̶ ̶г̶л̶у̶п̶о̶й̶ ̶в̶л̶ю̶б̶л̶е̶н̶н̶о̶с̶т̶и̶ наивной надежды, что того все еще можно вернуть к свету.       Как бы то ни было, им с Квай-Гоном хватает упрямства, чтобы даже не упоминать о случившемся на следующее утро. О том, как Оби-Ван, едва проснувшись в теплых, надежных объятиях своего мастера так разволновался, что вырвался из них, будто ошпаренный этой нежностью, чем разбудил того и, кажется, даже расстроил. А сам потом еще целый день ходил с таким поникшим видом, будто проиграл юнлингу в поединке на мечах у всего Совета на глазах, включая самого Квай-Гона, и столько же избегал смотреть ему в глаза. Столько драмы только для того, чтобы уже на следующий день все вернулось в норму! Они ведь так ни разу и не заговорили о том утре.       Но Оби-Ван всегда помнил.       И помнит до сих пор.       — Я бы не променял ту ночь на жестком полу в самом скверном отеле во всей галактике ни на одну ночь в кровати, какой бы уютной она ни была, — признается шепотом Оби-Ван, что больше не боится смотреть в эти глаза, сейчас полные ласкового понимания.       — Я тоже, — не намного громче отвечает Квай-Гон, не потратив на раздумья хотя бы доли секунды, и смотря на него, сейчас находящегося столь же близко, как в то самое утро, Оби-Ван не может не думать о том, что отдал бы сейчас все, чтобы туда вернуться. И хоть раз в жизни сделать что-то правильно.       В кои-то веки перестать убегать, прятать за пресловутым кодексом свои собственные страхи и неуверенность. Проснувшись и едва осознав свое положение, прижаться к мастеру еще ближе вместо того, чтобы отталкивать его, раня их обоих. Как бы тот отреагировал на это, вновь невольно задается Кеноби вопросом, что мучил его не одну бессонную ночь после. Отстранил бы мягко за плечи, прочитав своим ровным, до тошноты понимающим, таким всем из себя снисходительным тоном лекцию о недопустимости излишних привязанностей? Отругал бы его за безрассудство и недостойные падавана порывы? Или все же...       Прижал бы к своей широкой груди в ответ еще крепче, позволяя сполна насладиться чувством защищенности, теплом и ощущением собственной грудной клеткой чуть сбитого их близостью в ритме биения его сердца? Решился бы Квай-Гон зайти еще дальше, приподнимая голову своего падавана, стыдливо спрятанную тем в изгибе его шеи, чтобы сократить едва существующее расстояние между их губами? Исполнил бы его, Оби-Вана, давнюю постыдную мечту или разрушил ее до основания, оскорбленный осквернением их ученической связи порочными желаниями (еще и в отношении мужчины вдвое его старше!), недостойными джедая? А самое главное: сохранил бы тем самым свою жизнь с раскрытием этой тайны, что неизбежно бы повлекла за собой изменения в их отношениях? К лучшему или худшему — не столь важно. Как и не важны больше все эти вопросы. И уж тем более меньше всего Оби-Вана сейчас волнует собственный комфорт или скорее недостаток оного.       В конце концов, неудобная кровать — это сущая мелочь. Джедаю должна быть чужда привередливость. Скромность — его добродетель. Оби-Вана почти никогда не беспокоил недостаток комфорта, если речь заходила о гораздо большем, чем он сам, коим для него всегда был долг перед Орденом и Республикой. Он спал и в более неприглядных местах, нежели, как сейчас, в пещере на выемке в камне с накинутым поверх куском серой тряпки, которая из-за его беспокойных метаний во сне под утро неизбежно оказывается скомкана в ногах или на земле. Он не станет жаловаться ни на это, ни на то, что подушку ему заменяет ладонь или предплечье. Точно не теперь, когда он знает, что каждую ночь на протяжении уже больше десяти лет человек, которого он любил больше всего на свете, но все же не сумел спасти, вынужден проводить в резервуаре с бактой.       «Лучше бы ты убил меня, когда у тебя был шанс» — сказал ему тот, убийство кого его, Оби-Вана, собственными руками было равносильно тому, чтобы вырезать световым мечом из груди собственное сердце. Впрочем, если бы это было гарантией спасения Энакина из плена тьмы, Оби-Ван сделал бы это, не раздумывая ни секунды. Он бы отдал за него свою жизнь, если потребуется. Хоть прямо сейчас, пусть она уже давно ничего не стоит даже для него самого.       В таком количестве «бы», пожалуй, можно захлебнуться. Но и без них Оби-Ван ощущает себя утопающим в пустоте, летящим целую вечность в бездонную пропасть. Воображение рисует ему гигантских размеров цилиндр, ограниченный по обе стороны молочной белизной тумана, скрывающего его истинную глубину. Возможно, это какой-то завод или, что менее вероятно, исполинских размеров корабль. Оби-Ван не знает, что все это значит. Если это очередное видение Силы, оно абстрактнее всех, что у него когда-либо были. Может, он просто наконец начал терять рассудок на одиннадцатом году добровольной самоизоляции? Правда, это не самый быстрый процесс. Так что до тех пор ему остается лишь продолжать свое падение без начала и конца, пока перед взором мелькают аварийные огни, точно налитые кровью глаза, злобно следящие за ним с внутренней обшивки цилиндра. Здесь не за что ухватиться и некому протянуть ему руку помощи. По крайней мере, он так думает, пока из белого марева его не окликает до боли знакомый голос.       — Оби-Ван, ты со мной?       Кеноби смаргивает внезапное наваждение и с непривычки щурится, чтобы хоть что-то разглядеть. Только что со всех сторон бил ослепительно яркий свет, и он падал в бесконечное ничто, а теперь он вновь в своей темной неуютной пещере, где время будто замирает по ночам. В большую ее часть не поступает свет звезд, но это и не нужно, когда твой постоянный компаньон — ходячая бледная лампа, преисполненная мудрости в той же степени, что и временами абсолютной невыносимости. Лет десять назад Оби-Ван бы со светлой печалью даже посмеялся с этой мысли. Но сейчас его губы дрожат вовсе не от попытки сдержать смешок.       — Прости, я…       — Тебе не за что передо мной извиняться, — мягко говорит Квай-Гон, смеряя его очередным сочувствующим взглядом. — Мне будет гораздо приятнее, если ты исполнишь мою просьбу и хоть немного поспишь. Ты же знаешь, что усталость так просто не выпустишь в Силу. Тем более физическую. Она не настолько лояльна к злоупотреблению собой.       Оби-Ван скептически хмыкает. Конечно, он все это знает, но признавать бесплодность попыток ему все равно не хочется. Как и уступать мастеру в их извечных спорах.       — Пожалуйста, мой дорогой, позволь себе отдохнуть. Если не ради себя, то хотя бы ради своего старого учителя, — полупрозрачная рука касается скулы Оби-Вана самыми кончиками пальцев. Тот жмурится, подавляя желание прильнуть всей щекой к прикосновению, зная, что это обернется для него лишь очередным горьким разочарованием. В Силе, однако, это касание не проходит бесследно, а ощущается как ласковое дуновение теплого ветерка. Это пусть немного, но ослабляет путы, затянувшиеся вокруг его сердца от очередного напоминания о бесплотности его мастера. Пускай Квай-Гона нет рядом физически, он все еще здесь. И он реален настолько, насколько это вообще возможно, когда твоего тела не существует уже почти четверть века. Еще полгода назад Кеноби не смел надеяться даже на это.       Вскоре в нем не остается запала продолжать спорить. С почти что мученическим вздохом Оби-Ван ложится обратно, устраивая щеку на тыльной стороне ладони. Он всего-навсего лег, но это действие по ощущениям отняло у него последние силы. Однако даже этого недостаточно, чтобы склонить его наконец ко сну.       — Я не могу, — в положении лежа слезы скатываются на переносицу, щеку, с нее — на ладонь, лежащую под ней. Оби-Ван не утруждает себя тем, чтобы вытереть их. Вместо этого второй ладонью цепляясь за мокрую тунику на груди — несмотря на прохладу ночи, его тело горит, измученное внутренним жаром. Он сгибается еще сильнее, так, что практически сворачивается в клубок. Не будь Джинн бесплотным, Оби-Ван бы уже уперся ему макушкой в грудь. Увы, это движение нисколько не ослабляет болезненный, острый спазм под ребрами. Его начинает мелко трясти.       — Не могу спать, зная, какую боль он испытывает каждую секунду своей жизни. И все из-за меня! — всхлипывает Оби-Ван. Его дыхание становится свистящим и отрывистым. Слишком шумным в звенящей тишине пещеры. Напоминает ему другой похожий звук. Только дыхание из воспоминаний куда более размеренное, искаженное фильтрационной системой жуткого шлема. Шлема, который Энакин — нет, Вейдер, черт возьми — вынужден отныне носить до конца жизни, чтобы просто ее сохранить. Из-за него. Но разве это жизнь?       Квай-Гон не успевает ответить какую-нибудь банальность в духе «это не твоя вина», как Оби-Ван, чуть успокоившись, судорожно втягивает воздух и озвучивает то, о чем Джинн подозревал уже давно:       — Иногда я ее чувствую, учитель…       — Сейчас тоже?       — Нет, сейчас нет, — отвечает тот, поправляя себя после короткой паузы, потраченной, видимо, на то, чтобы прислушаться к ощущениям. — Не физическую, по крайней мере, — с каждым словом Оби-Ван звучит все тише. Слабее. Как если бы уже не только изнеможение трех бессонных ночей подряд, но и одни лишь мысли об Энакине просочились полувековой усталостью в самые его кости.       — Но душевная — всегда со мной. По правде, большую часть времени я даже не уверен, кому из нас двоих она принадлежит.       — Тогда рассматривай сон как возможность ненадолго сбежать от этой боли, — осторожно предлагает Квай-Гон, — а я буду рядом, когда ты проснешься.       — Дело в том, — вздыхает Оби-Ван, выпрямляясь, чтобы устало заглянуть своему бывшему учителю в глаза, и его голос теперь звучит пугающе ровно, неправильно, — что я не хочу просыпаться.       Если бы Кеноби не знал, по выражению лица напротив он бы подумал, что призраки Силы все же способны испытывать боль.       — Оби-Ван…       — Я хочу к тебе, — откровения продолжают срываться с дрожащих губ одно за другим, потому что в Оби-Ване не осталось сил на их сдерживание. А Квай-Гон настолько ошарашен ими, что просто не находит слов. — Ты себе представить не можешь, насколько давно. Как сильно…       Ведь если бы он умер вслед за ним на Набу от горя, чего искренне опасался первые пару недель после похорон, ничего бы из этого не случилось. Еще лучше, если бы он умер вместо него. Энакин обзавелся бы мастером получше, — нет, самым лучшим — и Палпатин ни за что не смог бы использовать его в своих гнусных целях. А сам Оби-Ван бы не разбил своему бывшему ученику сердце, не искалечил его тело и не изуродовал душу. Заодно и самого себя избавил бы от необходимости смотреть в глаза, что когда-то светились любовью, а теперь полны лишь ненавистью.       Джедаев с самых юных лет учат жить настоящим: что было, то прошло, а то, чему суждено случиться, обязательно произойдет. Бороться с волей Единой Силы бессмысленно. Даже опасно, ведь это может склонить тебя к темной стороне. Но никто в Храме не учил его тому, как следует поступить джедаю, что не хочет жить в принципе. Ни в настоящем, ни тем более в будущем.       — Как бы я ни был счастлив разделить оставшуюся вечность с тобой, мой дорогой Оби-Ван, твой путь еще не окончен, и ты это знаешь, — меньше всего сейчас Квай-Гону хочется взывать к его чувству долга. Но сама Сила, пришедшая к нему на выручку, подсказывает ему, что в этот момент следует поступить именно так. Она практически вкладывает эти слова ему в губы, и Джинн как никогда благодарен ей за поддержку. Потому что признание Оби-Вана ранит сильнее меча, отнявшего его жизнь. Он скорее предпочтет пройти через это снова, чем хотя бы раз услышать от своего падавана столь страшные слова. Вот только они уже прозвучали, и едва ли Кеноби решит их вернуть. А если он все же сделает это, сжалившись над своим старым мастером, они оба будут знать, что это неискренне.       — Что, если я хочу сойти с этого пути? — своим вопросом Оби-Ван практически бросает ему вызов. Если бы не тринадцать лет, проведенных бок о бок с этим человеком, Квай-Гон бы не придал значения тому, как он напрягся всем телом на этих словах. К счастью, опыт сейчас на его стороне. И он напоминает ему, что во время их споров его падаван делает так всегда, когда в глубине души осознает правоту своего учителя, но пока не готов признать это еще и вслух. Он просто блефует из чистого упрямства, так и не ослабшего с годами. Вопреки тяжести момента, от осознания этого на губах Квай-Гона появляется тень мимолетной улыбки.       — Истинные джедаи никогда не сходят с пути, — мягко возражает Квай-Гон, не решаясь поправить себя тем, что у сошедшего с пути джедая просто имеется иное название. К тому же он знает: Оби-Ван действительно скорее умрет, чем позволит себе погрузиться во тьму. Он уже доказал это там, на Мустафаре, где сохранил честь в обмен на частичку своей души. — И я не знаю никого, кто бы заслуживал называться таковым больше, чем ты. Ты выполнишь эту миссию, потому что никто не справится с ней лучше тебя. Потому что для истинного джедая долг важнее его собственных желаний.

Даже если это желание — смерть…

      — Джедаев больше нет… — прикрывая глаза, упрямится Оби-Ван, хоть уже без прежнего огня. Но Джинн чувствует, что в этом кроется нечто большее. Рассыпающаяся на глазах уверенность. Последняя попытка убедить самого себя в бессмысленности стараний. В необходимости прекратить борьбу. К счастью, заранее обреченная на провал. Ведь во вселенной нет ничего сильнее надежды. И она вновь медленно, но уверенно поднимает голову и зажигается в этих небесных глазах, хоть и против воли их обладателя.       — Ордена больше нет, — ласково поправляет его мастер. — Джедаи будут жить, пока жив хотя бы один из нас. Но ты не один. Я знаю, ты тоже это чувствуешь. Что есть и другие. Ты не одинок и никогда не будешь.       «Ведь я с тобой» — звучит уже в их связи. — «Я никуда не уйду. И больше тебя не оставлю.»       Квай-Гон не материален, но даже при жизни он никогда не ощущался Оби-Ваном в Силе настолько отчетливо, как сейчас. Будто уверенное, оберегающее от всех ужасов внешнего мира объятие. Точно как то, в котором он когда-то нашел себя на полу самого паршивого отеля во всей далекой-далекой галактике. И на этот раз Оби-Ван, верный своему слову, не бежит, а с облегченным вздохом позволяет их сигнатурам слиться воедино. Даже никак не препятствует попытке Квай-Гона погрузить его в сон самостоятельно путем внушения чувства спокойствия и умиротворения, которые Оби-Ван не испытывал с момента вступления в силу «приказа 66». Потому что любая попытка медитации с тех пор неизбежно заканчивается для него встречей лицом к лицу с самой страшной ошибкой в его жизни.       «Вот так, Оби, отпусти эту боль» — он почти чувствует горячее, живое дыхание на губах. К сожалению, его знаменитое упрямство от этого никуда не исчезает.       — Я не могу… — поэтому пусть даже в неосознанности полудремы и скорее инстинктивно, чем желая продолжить их бессмысленный спор, с закрытыми глазами повторяет он уже (в который раз!) сказанное сегодня ранее. И вчера. И за неделю до этого. Вполне вероятно, Квай-Гон не ошибется, предположив, что слышит эти слова уже в тысячный раз за последние полгода. Это намного больше, чем он слышал их от Оби-Вана за все годы его обучения. А ведь он был не самым щадящим учителем. Но теперь эти слова у Оби-Вана как будто самые любимые. Его универсальный ответ на все — от просьб залетного джедая в бегах помочь ему в восстании, закончившимся для бедняги виселицей, до самых базовых вещей вроде сна или единственного приема пищи за весь день.       Да, ест Оби-Ван теперь тоже с трудом. И если бы лишь потому, что заработанных кредитов едва хватает на безвкусную серо-зеленую бурду, в сравнении с которой протеиновые батончики в составе военного пайка покажутся любому дорогим деликатесом из мяса какого-нибудь несчастного чиилака. Просто Оби-Ван вспоминает о них, о Войне Клонов, после чего, точно по инерции, неизбежно всплывает воспоминание о рационе, разделенном на двоих на третий день в ловушке, едва не ставшей им общей могилой. Он вспоминает, как его боевой товарищ и друг, его вторая половина идеального воина, так старался делать вид, что он вовсе не голоден. И все только для того, чтобы он, Оби-Ван, не волновался. Как будто в тот момент у него нет никаких других причин для волнений.       — Возьми мою порцию, Оби-Ван, — он так ослаб, что не может даже поднять век, чтобы посмотреть на своего товарища по несчастью. Ему кажется, что спать ему хочется гораздо больше, чем есть. Прохладная поверхность камня за спиной приятно остужает разгоряченную лихорадкой кожу. Даже беспрестанное жжение раны от бластерного огня на боку почти не сгоняет его сонливость. Так что эту задачу берет на себя сам Скайуокер, то и дело потрясая его за плечо, чтобы он не уснул. Энакин честно пытался исцелить его Силой, причем несколько раз, но, несмотря на всю его мощь, эффект не оказался и в половину таким удовлетворительным, как ему бы хотелось.       — Когда нас спасут, обещаю взять у мастера Че пару уроков по исцелению, — с нервным смешком обещает ему Энакин, но Оби-Вану не требуется их связь в Силе, чтобы заметить панику, в последний момент прикрытую неловкой шуткой.       — Надеюсь, практиковаться ты будешь не на мне, — с трудом разлепив пересохшие губы, бормочет Оби-Ван с вымученной улыбкой. В компании Энакина она просится на его лицо с завидным постоянством, с чем ему остается только смириться. Он уже давно оставил всякую надежду подавить эту привязанность.       — А вот это будет зависеть уже от тебя, — с неожиданной строгостью доносится сбоку, — не я тут нахожусь в постоянной охоте за боевыми шрамами.       Кеноби так и продолжает сидеть с закрытыми глазами. Свет набедренного фонаря, брошенного Скайуокером в метре от них, режет ему глаза прямо сквозь веки. Но без него в пещере с заваленным единственным выходом, который не раскопать обратно при помощи Силы, темно настолько, будто эти самые глаза ему просто-напросто выкололи. Их островок света — единственное, что есть в этой бездне. Тьма наступает со всех сторон, словно живая, готовая к нападению, стоит им потерять бдительность, но Энакин мягко светится в Силе, что Кеноби не столько сейчас видит, сколько чувствует своей собственной сигнатурой, и его света Оби-Вану вполне достаточно. В этой кромешной темноте вся необъятная галактика, весь его мир сузился до этого пятнышка мягкого, теплого света. До его Энакина, что сейчас сидит перед ним на коленях с наверняка встревоженным видом и снова легонько теребит за плечо, видимо, почувствовав, как сознание Кеноби, всегда расслабленное в его присутствии, вновь норовит от того ускользнуть.       — Ну, я слышал, что боевые шрамы привлекают женщин, — Оби-Ван продолжает поддерживать этот бессмысленный разговор только для того, чтобы Энакин не волновался. Ну, больше, чем он уже это делает, судя по тому, что в Силе встревоженный на грани липкого страха Скайуокер ощущается как тикающая бомба, готовая вот-вот рвануть. Прямо как та, что отрезала их от внешнего мира два дня назад. Или уже три?       — Ты и без них вполне привлекателен, — фыркает Энакин с причудливой смесью веселья и раздражения, происхождение которого Оби-Ван не смог бы понять, пожалуй, и в более осознанном состоянии, — теперь не болтай, а ешь. Ты верховный генерал-джедай армии Республики, черт возьми! И ты не умрешь в какой-то криффовой пещере от жалкой царапины на боку, а уж тем более от истощения! — испытав внезапный прилив жалости к своему бывшему ученику, Кеноби в последний момент все-таки придерживает при себе едва не оброненный комментарий о том, что «жалкие царапины», как правило, не достают до самых внутренних органов. — Скоро нас вызволят. Но до тех пор тебе нужно набраться сил. И это не обсуждается!       В тот же момент ему в ладонь настойчиво, пожалуй, даже с излишней силой вкладывают то, по текстуре чего Оби-Ван безошибочно угадывает старый добрый протеиновый батончик. В затхлом воздухе этой пещеры чувствуется и то больше вкусов, чем в нем. Но Кеноби не привередлив, тем более в еде. В условиях войны привередливость в чем угодно в принципе перестает существовать как явление. Он не спешит съесть этот пресный паек по иной причине. Сразу по двум, если точнее:       Во-первых, это их последняя еда. Вернее, не их, а Энакина, что не ел еще дольше его. Благо, тот гораздо выносливее, чем он. А значит, с большей вероятностью выкарабкается из этой ситуации уже без него. Хоть в чем-то проведенное в рабстве детство, когда поесть удавалось далеко не каждый день, принесло его бывшему падавану пользу.       Во-вторых, поднять сейчас руку представляется Оби-Вану непосильной задачей. Она кажется бесконечно тяжелой, словно ему на ладонь наехал АрТу. Если же он сейчас попытается переместить батончик с помощью Силы, он, скорее всего, потеряет сознание и вряд ли уже когда-либо очнется. Проверять данную догадку, однако, как-то совсем не хочется.       Видимо, придя к тому же выводу, либо почувствовав сомнения Оби-Вана в их связи, Энакин забирает батончик из его руки. После непродолжительного шороха Кеноби чувствует легкое, но настойчивое прикосновение к губам. От этого он умудряется вновь приоткрыть глаза на одной лишь силе недоумения. Выражение лица Энакина, продолжающего с необычным для него терпением держать у его рта остатки собственного пайка, сейчас серьезно как никогда. Голубоватое свечение лежащего неподалеку фонаря придает ему мертвенно-бледный вид, больше подходящий покойнику.       — Ты не умрешь здесь, — повторяет Скайуокер, хмурясь еще сильнее. Неприятную ассоциацию лишь усиливает то, что в этот раз он даже не говорит «мы». Давление на губах вконец растерянного Оби-Вана едва заметно и поначалу не слишком сильно, но увеличивается. Становится почти агрессивным. Так что Оби-Ван сдается, приоткрывая рот достаточно, чтобы Энакин смог протолкнуть батончик внутрь. Сразу же после его губ касаются живые горячие пальцы, и едва успевший проглотить еду Кеноби замечает, что тот уже когда-то успел снять перчатку.       — И я… — в задумчивости тихо продолжает Энакин, окончательно опуская взгляд на эти губы одновременно с тем, как безотчетно (ли) оттягивает нижнюю большим пальцем, — умру не здесь…       Оби-Ван не успевает хотя бы удивиться, потому что дальнейшие слова Энакина прошивают его насквозь, точно выпущенная ситхом молния:       — Уж ты об этом позаботился, мастер.       По крайней мере, ранят они настолько же больно. И когда в следующий раз отчего-то ухмыляющийся Энакин поднимает на него глаза, их радужка уже полностью желтая. Только после этого к инстинктивно отшатнувшемуся от него Оби-Вану приходит осознание: он снова полон сил и уже стоит на ногах. Изнеможения будто и не было, а от раны на боку остался лишь шрам. Чего нельзя сказать о самом Скайуокере. Они будто поменялись местами, и теперь Энакин лежит перед ним на земле, из последних сил борясь с потерей сознания от боли. Кромешная тьма пещеры незаметно развеялась, являя зрелище куда более страшное, нежели окружавшая их доселе неизвестность. Кеноби предпочел бы вернуться в эту чернеющую пустоту, к полуобморочному состоянию и невыносимой боли в простреленном боку. К Энакину, волнующемуся за него.

            Любящему его.

      Потому что в глазах Энакина, лежащего сейчас в его ногах, пылает ненависть, в сто крат более обжигающая, чем протекающая позади него лавовая река. Огни Мустафара отражаются в его желтых глазах вместе с Кеноби, создавая впечатление, будто тот тоже охвачен огнем. Впрочем, так бы оно сейчас, наверное, и было, будь взгляд способен испепелять.       — Я не хотел этого, — Оби-Ван яростно мотает головой, чувствуя, как щеки обжигают слезы горечи и бессилия, — ты вынудил меня! У меня не было другого выбора…       Активированный световой меч бесполезно свисает в его руке, почти касаясь концом застывшей магмы. Как будто Энакин в своем состоянии — распластанный на земле, лишенный этим самым проклятым мечом последних родных конечностей — еще может представлять для него какую-то угрозу.       — Ты мог остаться со мной… — тихо отвечает Энакин с каким-то усталым смирением, но Оби-Ван все равно слышит его совершенно отчетливо, словно все остальные звуки вокруг стихли в один миг. И на этот бесконечно долгий миг помимо ненависти в его глазах Кеноби замечает печаль.       Но он видел все это уже тысячу раз, чтобы купиться на нее снова.       Он прекрасно помнит, что будет, если он подойдет. Знает, что будет, если просто развернуться и уйти. После стольких лет повторения одного и того же кошмара он до сих пор не знает лишь одного: что будет, если он замахнется мечом в последний раз? Что будет, если он действительно убьет Энакина? Потому что его разрывающееся от боли сердце из раза в раз дает ему один единственный, вполне однозначный ответ: следующим, кого лишит жизни этот меч, будет он сам. И произойдет это прямо на этом же самом месте. От его же собственной руки. В тот же самый момент, когда Энакин сольется с Силой. Ибо в нем больше не осталось моральных сил на то, чтобы смириться с потерей любимого и жить дальше. Точно не после смерти Квай-Гона.       — Остаться либо умереть — это не выбор, родной, — с уже столь знакомой горечью на языке отвечает Кеноби, деактивируя меч как и тысячу раз до этого. Сегодня он снова уйдет. Таков его выбор. И он будет ненавидеть себя за него до конца своей никчемной жизни.       — Оби-Ван!!!       Как и за то, что за все эти десять лет он так и не нашел в себе силы отвернуться сразу. Он отступает спиной вперед, не отрывая воспаленных глаз от растянувшейся на земле фигуры. Пытается запомнить это лицо, искаженное агонией и злобой, будто видит его в последний раз. Хоть и знает, что это не так. Но он все равно смотрит в наказание самому себе на то, как Энакин, его бедный, запутавшийся, павший мальчик впивается в остывшую магму механической рукой, безуспешно пытаясь подтянуться к нему.       — Убегай сколько хочешь, Оби-Ван, — чуть ли не рычит тот в бессильной ярости, превозмогая поистине адскую — Кеноби знает, так как временами чувствует ее наяву — боль. — Мы оба знаем: пока кто-то из нас не умрет, я тебя не отпущу. Никогда.       Может быть, малодушно думает с печальной улыбкой Оби-Ван, я этого и не хочу.       И замирает в полнейшем смятении, впервые за десять лет повторяющегося кошмара врезаясь спиной в препятствие. Твердое, но теплое. Хотя так можно охарактеризовать почти любую поверхность на каменистом Мустафаре, Оби-Ван чувствует даже быстрее, чем осознает — он только что наткнулся вовсе не на скалу. Окончательно он убеждается в этом в тот самый момент, когда из-за его спины появляются руки, смыкаясь на его груди. Кеноби узнал бы их из тысячи, даже несмотря на то, что сейчас они полностью спрятаны в рукавах темно-коричневой робы. А пока он пытается прийти в себя от осознания происходящего, его виска невесомо касаются горячие губы.       — Но и я никогда тебя не оставлю, — шепчет Квай-Гон уже ему в макушку последнее, что Оби-Ван услышал от него прежде, чем провалиться в сон. Вот только Энакин совершенно точно теперь смотрит ему за спину. Совершенно точно видит и слышит то же, что и он.       — Как ты смеешь?! — для Оби-Вана так странно впервые за столько лет оказаться не единственной мишенью для этого взгляда, полного ненависти и… страха? — ОН МОЙ.       Квай-Гон не обращает на ситха никакого внимания, явно куда больше заинтересованный абсолютно растерянным Оби-Ваном в своих руках, судя по тому, как он даже не может оторвать от него будто зачарованного взгляда. Слова Скайуокера подтверждают то, что в глубине души Кеноби знал уже давно.

Все это никогда не было просто бесконечно повторяющимся кошмаром.

      Это не сон, пораженно бормочет он не то вслух, не то все-таки про себя. И в тот же миг Мустафар растворяется в пустоте у него на глазах вместе с Энакином, чей яростный крик еще какое-то время после звенит в его ушах. Даже когда вокруг начинает журчать вода, и Оби-Ван с судорожным вздохом удивления обнаруживает себя в зале тысячи фонтанов. Вокруг пусто и нет никого, кроме них с Джинном, что, кажется, совсем не планирует отпускать его в ближайшее время. Но эта пустота не имеет ничего общего с той, что встретила его в ночь истребления. От нее веет умиротворением, которое он уже не надеялся когда-либо испытать вновь.       — Не сон, — соглашается Квай-Гон, целуя его в местечко за ухом. Точно в то место, где когда-то была его падаванская косичка.       Но это также означает, что и его объятия тоже — не сон.       Его поцелуи, которыми он принимается щедро осыпать шею Оби-Вана, что даже при всем желании все никак не может перестать мелко трястись в его руках от слез благодарности и облегчения — не сон.       Его любовь, о которой Оби-Ван мечтал дольше, чем себя помнит — тоже не сон.              Поэтому когда на следующую ночь Оби-Ван ложится спать — между прочим, это больше не занимает у него несколько часов моральной подготовки и еще пару часов уговоров от своего мастера — он уже не видит Мустафар. Не видит даже Энакина, изо всех сил стараясь отогнать отголосок грусти от конкретно этой перемены.       Благо, в том ему неплохо помогает Квай-Гон, что теперь действительно всегда рядом. В новом «сне» Джинн лежит на полу самого паршивого отеля во всей далекой-далекой галактике, а Оби-Ван — у него на груди. С их лиц не сходят улыбки, пока они обмениваются долгими, ленивыми поцелуями. И, конечно же, они оба абсолютно убеждены, что ни за что не променяют этот момент ни на одну ночь в кровати, какой бы уютной она ни была.