Подорожник

— Ты ебанулся, Олег, — смиренно говорит Сережа, в его голосе уже давно нет осуждения. Наверное, и не было никогда: сложно осуждать человека, который, во-первых, дороже всего мира, а во-вторых — улыбается такой сияющей улыбкой, что сердце стучит где-то в ушах. Олег лишь фыркает, привычно пропуская мимо ушей эту, без сомнения, новую для него информацию, пытается махнуть рукой, но Сережа раздраженно вздыхает и тот покорно замирает под его пальцами. Не дергается, хотя, кажется, воздух вокруг буквально трещит искрами, настолько не терпится ему куда-то сорваться, бежать, что-то делать, лишь б не сидеть ровно на месте. Как будто бы из душевой, в которую его притащил Сережа (возможность быть тут целый час после отбоя выторгована у Валентины Ивановны как послабление в честь очередной победы на олимпиаде), было куда. Особенно голым — перепачканную кровью («Да не моя это, Серый, выдохни, а то одни веснушки остались... Ну ладно, может, моя, но точно не вся») и грязью потрепанную одежду Сережа заставляет снять сразу же, как они закрывают дверь, отрезая себя от коридора и оставаясь наедине с кучей пустых кабинок. Олег сидит на брошенных на пол полотенцах, разгоряченный, возбужденный, даже быстрый душ не очень помог ему охладиться, лишь смыл поверхностную грязь и кровь, делая всю картину чуть менее ужасающей.  Сережа критически осматривает своего пациента, задерживает взгляд на уже пожелтевших, кажется, никогда не исчезающих, синяках на ребрах, затянувшуюся корочкой содранную кожу на правом боку и вздыхает еще раз, уже тоскливо. Смотреть на это все больно, любая ссадина ощущается как его собственная, весь Олег ощущается как он сам, но, конечно, просить того прекратить — глупо и бессмысленно. Если перед ним появляется возможность вляпаться во что-то опасное, доводов разума тот не слышит.  Вероятно, когда-то именно поэтому он и вляпался в самого Сережу. —  Облеплю тебя в следующий раз подорожниками с ног до головы, будешь зеленый ходить, как фея какая-нибудь, — ворчит он, пока перекись шипит на содранных костяшках, и Олег смеется. —Если еще и крылья присобачишь, будет самое оно по крышам прыгать. Мы тут нашли клевую, прямо в центре: не заперто и можно еще штук двадцать обойти, если как следует разбежаться.  Димка, правда, чуть не наебнулся, еле затащили, думали уже, придется пытаться ему стекло в окне выбивать, чтобы хотя бы туда залез, — Олег рассказывает взахлеб, Сережа бросает на него быстрый взгляд, вертит в руках последний оставшийся пластырь, потом, все же, убирает, так и никуда не наклеив. Хватит с Олежи пока и перекиси с зеленкой, тем более что чудесным образом лицо, к которому у учителей и воспитателей больше всего вопросов, в этот раз обошлось без новых ссадин. Синяки и фингалы, конечно, никуда не денутся, но Сережа почти уверен, что их смену замечает только он, остальные просто привыкли, что это стандартная Волчья расцветка.  Он роется в пакете, отведенном под аптечку, краем уха слушая, как вся развеселая компашка потом еще умудрилась подраться с какими-то гопниками, которых не устроили излишне шумные и наглые подростки, пытающиеся… угнать мотоцикл? И куда они потом собирались его девать? — Мы бы потом вернули! — Олег даже под шумом оставленного включенным душа уловил, что тишина приобрела неодобрительные нотки, и Сережа лишь качает головой, пытаясь подавить усмешку, пока смазывает зеленкой одну из снова содранных до крови коленок.  И, конечно, с ними дрались взрослые мужики — иногда ему казалось, что с равными противниками Олег принципиально не дерется нигде, кроме их детдома. Вечно — так, чтобы было численное преимущество не на его стороне. Вечно — так, чтобы сбитые в кровь костяшки, ссадины и синяки. Вечно — так, чтобы взахлеб рассказывать об очередном приключении. Такой Олег — почти пьяный от адреналина, то и дело повышающий голос, когда увлекается рассказом, — прекрасен. И от всего того, что тот расписывает, мурашки по спине и внизу живота, горло перехватывает, стоит представить, каково это — и по крышам прыгать, когда недостаточно далекий прыжок может оказаться смертельно опасным, и в драки ввязываться с теми, у кого также нет тормозов, зато может быть нож или бутылка какая. Сереже и тут-то драки даются тяжело, не любит он насилие, а физкультура и вовсе не его сильная сторона, если не считать бег по коридорам от очередных мудаков. Куда ему вместе с Олегом, как бы ни хотелось, да тот и не зовет, сам все понимая. Он печально взбалтывает бутылек зеленки: тонкого слоя на дне явно не хватит на его мечту превратить Олега в абсентовую фею только без абсента, так что он отставляет его в сторону, чтобы не забыть потом выкинуть. Оглядывает Олега, прикидывая, что еще требует внимание — и задерживает взгляд на стоящем члене, который до этого они оба старательно игнорировали. Сережа бросает взгляд на закрытую дверь, лишний раз перепроверяя, и толкает Олега, заставляя откинуться назад, на холодную плитку, и тот повинуется, мгновенно замолчав — кажется, на полуслове. Устраивается между его поспешно разведенных ног и обхватывает губами член, такой твердый, горячий, пахнущий возбуждением и истекающий смазкой. Раздается хриплый вдох, Олег непроизвольно толкается в его рот, прежде чем замереть каменным изваянием, когда Сережа встречает его взгляд. — Серый, — выдыхает он, зарывается пальцами в его волосы, жмурится, но не давит. Сережа скользит губами по его члену, ласкает языком, чувствует такой любимый, уже запомненный наизусть вкус, от этого (и от рассказов Олега) у самого стоит так, что больно, но сейчас это не так важно. Важнее его член во рту, то, как Олег дрожит под его пальцами, то и дело тихо постанывая. Такой сейчас смирный, такой послушный, покорный Волк под его губами, словно не он пару часов назад чуть не подох в какой-то подворотне. Сережа обхватывает пальцами у основания, выпускает изо рта, надрачивая влажный от слюны ствол. — Ты не договорил, — хрипловато напоминает он, пальцы Олега сжимаются в волосах. — Серый… — Ты остановился на том, как прохожие ментов вызвали, — его ладонь замирает, Олег раздраженно, разочарованно стонет, смотрит своим коронным жалостливым щенячьим взглядом, но Сережа лишь невинно улыбается в ответ и тот принимает правила игры. Жмурится, явно пытаясь вернуть остатки мозга в голову из-под горячих пальцев Сережи, и все же прерывающимся шепотом продолжает свой рассказ. — Да, там бабка какая-то… Блять, Серый! Сначала бабка из окна грозилась высыпать на нас мусорное…  Сережа улыбается, поощрительно проводит языком по члену от основания до головки, слушая, как речь Олега то и дело сбивается. Уже не такая уверенная и увлеченная – и то, что это Сережа заставляет даже его ебанутые приключения потерять свою привлекательность, возбуждает. Олег путается в словах, теряет нить рассуждения под его губами, но Сережа не настолько жесток, чтобы требовать от того идеального рассказа. Он мерно двигает головой, лаская языком, перебирая пальцами яички, чувствуя, как его собственный член до боли возбужден – но сейчас не до этого. Олег во рту — тяжелый, горячий, невыносимо вкусный, весь его.  — Серыйсерыйсерый, — сбивается на скуление Олег, тянет его волосы так, что немного больно, и Сережа насаживается ртом чуть глубже, ниже. Глотает горячую сперму, вылизывает все до последней капли, прежде чем отстраниться, расстегнуть джинсы и после буквально пары движений рукой кончает сам. Олег загнанно дышит, смотря в потолок, где мигает пытающаяся перегореть лампа. Сережа улыбается, пересаживается выше, рядом с ним, заглядывает в лицо. — Одевайся, Волч. Нас вот-вот погонят, ты и так сегодня задержался, — он перебирает короткие, черные волосы, Олег блаженно жмурится под его прикосновениями. Расслабленный, спокойный, податливый — такого Сережа тоже обожает. — Ты охуенный, — не открывая глаз шепчет Олег, ловит его запястье, притягивает к губам и целует ладонь. Сережа с сожалением качает головой. — Время. Тот с неохотой вздыхает и садится. Сережа помогает ему натянуть чистую футболку, потом встает, тянет вверх, заставляя встать, и штаны тот уже натягивает сам, пока Сережа запихивает грязную одежду в освободившийся пакет.  Они, наконец, выключают душ, и Олег, уже в дверях, ловит Сережу за руку и притягивает к себе. Прижимается лбом к его лбу, смотрит в глаза. — Завтра после уроков пойдем на ту крышу, альбом свой захвати, вид – закачаешься. Развеешься хоть перед экзаменами. Сережа касается быстрым поцелуем улыбки на его губах. Вряд ли вид с крыши будет красивей, чем тот, что был пару минут назад, но признавать это вслух — неловко. Да Олег и так все сам знает.