Словно небо ясное

Ведьма в их лесу заводится неожиданно. Еще вчера деревенские детишки бесстрашно лазили в заброшенной избушке, а сегодня — уже испуганно и взахлеб рассказывают, что там кто-то поселился. Оля тогда даже особо не отвлекается от набора воды из колодца и слушает краем уха, как один из мальчишек расписывает матери, ждущей своей очереди, промелькнувший в окне силуэт, как вокруг избушки словно вечер наступил, несмотря на яркий день, и как птиц не слышно, если приблизиться. Деревенские долго судачат, довольные тем, что появилось хоть что-то интересное да отправляют парочку мужиков проверить, правду ли говорят дети. Мужики возвращаются какие-то странные, словно мешком ударенные, но подтверждают: избушка, и правда, обрела хозяйку. Рыжеволосую, небось, ведьму, потому что у кого еще могут быть такие волосы? — Но не думаю, что злая, — смущенно говорит кузнец, кашляя в кулак. — Знахарка, скорей всего. Нам как раз такой не хватает, до Горок-то не находишься. Ведьму зовут Серафима, ей, кажется, уже минуло двадцать, и живет она одна, из леса своего практически не показываясь. Обветшалую избушку быстро приводят в порядок, женская часть деревни злится, но ничего поделать не может — тропа к ведьме словно медом намазана мужикам, которые и ограду быстро восстанавливают, и огородик небольшой расчищают, и печь чинят с такой готовностью, какой от них родные жены добиться не могут. Уходят, правда, несолоно хлебавши, обсуждают потом это, беззлобно посмеиваясь друг над другом. Поэтому и женская часть деревни, после первой опаски, начинает туда бегать то за зельем каким, то за наговором. Шепчутся между собой: знает дело свое Серафима, вон, Леське сын кузнеца предложение сделал, а до этого с год гулял, девок других по сеновалам лапал, а тут чуть ли не ноги ей целует, а дочка старостина, наконец, в тягости, а то до этого все никак было. Оле ведьма не нужна, она и без нее неплохо справляется: проводит дни в лесу, охотясь наравне с мужиками, лучше всех в цель попадает, и возвращается, когда уже совсем ничего не видно среди деревьев. Стреляет метко, так, что шкурки потом можно продать торговцам, все тропы, даже бурелом, знает как свои пять пальцев, так что и ноги не подворачивает. Её за это кличут «Волчицей», говорят, что вся в отца пошла: тот тоже был первейшим охотником на деревне, пока не сгинул от сердечной напасти. Оле тогда восемь было, ее оставили на попечение тетки, переехавшей сюда сразу со всей своей семьей. Шумная новая родня ей не нравилась, поэтому она проводила время в лесу, ягоды собирала, силки ставила — как отец учил. Потом подросла, друзья отца подарили ей лук со стрелами и с собой на зверье брать начали. Тетка поначалу неодобрительно хмурилась и на не девичье занятие, и на одежду мужскую вместо сарафана, но Оля приносит добычу домой, а торговцы охотно скупают шкуры — и теперь и слова против не говорит, и к домашним делам ту особо не припрягает. Так что, ничего особо менять Оля не желает, в приворотах и зельях нужды нет, и о Серафиме она знает лишь понаслышке, да видит мельком всполохи рыжих волос, когда та навещает совсем тяжело больных или заглядывает посмотреть на товары заезжих торговцев и свои эликсиры продать. А потом дядя слег с лихорадкой, бредит два дня, едва ли узнает даже тетю — и Олю отправляют на поклон к ведьме. — И повежливей будь, — наставляет тетя взволнованно, складывая в корзину пирожки, яблоки, зелень, помидоры покрупнее — все, что наросло. Деньги не кладет: Деян, как-то попытавшийся несмотря на отказы оставить монеты на пороге, потом неделю мучился от зудевших рук и до крови кожу расчесал. — Улыбнись ей хоть, а то с твоим хмурым лицом никто помогать не станет. И, ради всего святого, лук дома оставь! Решит еще, что угрожаешь ей. Ох, дал же Бог племянницу… Оля сжимает губы, берет корзину, которая весом тянет руку вниз. Заброшенная прежде избушка, и правда, теперь словно новая. Прохудившаяся крыша залатана, стены уже не выглядят отсыревшими и прогнившими — и вряд ли тут дело лишь деревенских, думает Оля, перекладывая корзину в другую руку. Она и сама в детстве тут лазила, так что знает, что дом было легче заново отстроить. Магия, скорей всего. Небось, ведьма и сама бы все починить могла. Она стучит в дверь, и та беззвучно распахивается, словно перед долгожданной гостьей. Оля шагает внутрь, оглядывается, не сдержав любопытства. Нос чешется от запаха трав, которые развешаны по стенам, в самом доме — не прохлада, как обычно летом, а еще жарче, чем на улице. Шкаф во всю стену заставлен чередой флаконов и бутылок, дверь, видимо, ведущая в спальню, плотно закрыта и покрыта белой вязью непонятных символов, а у печки… У печки сидит ведьма и одного взгляда на ту хватает: Оля замирает не в силах смотреть куда-то еще. Пропадает. Серафима поднимается ей навстречу с лавки, где сидела, читая какую-то книгу, склоняет голову к плечу, смотря пронзительно синими глазами. Рыжие, длинные локоны, не собранные в косу, переливаются от движения, словно под солнцем, очерчивают изящный силуэт, облаченный в простенький сарафан. Так царевны из сказок выглядеть должны, не ведьмы. — Я тебя раньше не видела, — задумчиво говорит Серафима и Оля приходит в себя. Смущенно отводит взгляд, нервно облизывает губы. — Я… Да, я раньше не приходила. Я Ольга. Дядя мой занемог, помощь твоя нужна. Лихорадка у него, жар уже который день держится. Я тут… принесла, — она кивает на корзину. Слова складываются неловко, словно это она тут от болезни мучается и голова жаром затуманена. Серафима чуть улыбается. — Ольга, значит. Поставь корзину туда, — она машет рукой в сторону стола, откладывает книгу на лавку и идет к полкам. Красивая, изящная — Оля, избавившись от корзины, не в силах отвести от нее взгляда. — Есть вещь его какая-нибудь? Она протягивает отданный ей тетей кусок ткани. Смотрит, как Серафима оборачивает его вокруг одного из флаконов, нашептывает что-то тихо, мелодично — ни одна из песен девушек так красиво не звучит. Ткань осыпается черным пеплом на пол. — Буду ждать тебя снова, — улыбается ей Серафима, вкладывая флакон в ладонь. Пальцы у нее прохладные, от нее самой пахнет какими-то цветами, горьковато и при этом свежо. — Ольга. Как будто знает, что с того дня Оля уже не в силах держаться вдалеке от ведьминской избушки. Дядя быстро пошел на поправку от зелья, так что, конечно, поводов у нее теперь снова нет, но ее словно нитью тянет по уже знакомой тропинке в любую свободную минуту. Серафима, кажется, не против. Она улыбается ей, угощает тем, что приносят деревенские, заваривает чаи, от запаха которых кружит голову. Рассказывает о травах, эликсирах, чарах каких-то — Оля, на самом деле, даже не вслушивается особо, греет руки о чашку и не сводит завороженного взгляда, просто наслаждаясь звучанием голоса. Думает, что некрасиво вот так нахлебничать: Серафима и так выживает за счет еды, что ей приносят за заговоры, да ягодах, которые собирает сама. Огород в этом году бесполезен, видимо, даже колдовство не помогает вырастить то, чему нужно вызревать не один месяц. Так что Оля начинает приносить ей часть пойманной и разделанной дичи. В первый раз Серафима явно теряется, принимая подарок — не за чары или зелья, а за просто так. Смотрит округлившимися глазами, как на диковинку, даже не подшучивает, как обычно, и сбивчиво благодарит. — Ты меня как волчонка подкармливаешь, что ли? — все же спрашивает она на третий раз, когда Оля протягивает ей тетерева. Видимо, уже успела услышать про прозвище. Птицу Серафима берет, но держит опасливо, в глазах появляется какая-то тоска — прежде такого точно не было. — Тебе их жаль, что ли? — вместо ответа интересуется Оля. Ей странно, что можно сочувствовать диким зверям, даже если это птицы, которые не несут особого вреда. Законы природы, они все пытаются выжить, в лесу любой день может оказаться последним. Серафима явно смущается, нервно прикусывает губу, проводит рукой по перьям тетерева. — Нет. Не знаю. Немного, — наконец, сдавшись, выдыхает она, пожимает плечами. — Когда не видишь тел, легче не думать, чем было мясо при жизни. Прости, я знаю, что ты старалась. Спасибо. Оля закатывает глаза, фыркает и забирает тетерева обратно. В тот день она разделывает его сама. Серафима, пробормотав что-то про травы, сбегает, стоит достать кинжал, и возвращается только когда уже все закончено, с букетом лесных цветов. — Тебе, за помощь, — поясняет, смущенно и неловко. — Если горячей водой залить, выйдет хороший успокаивающий отвар, а желтые — их можно подсушить, повесить как оберег от злых духов, да и пахнут приятно, а вот эти… Оля мягко улыбается в ответ, принимая подарок, пока та продолжает говорить. Запах немного похож на тот, которым пахнет сама Серафима, и дома она кладет несколько цветов под подушку, хотя, конечно, про хорошие сны та ни слова не сказала. Но ей снятся рыжее пламя волос и синее небо. — Ваши стали реже заходить, — задумчиво роняет как-то Серафима, Оля замирает в дверях: она уже собиралась уходить, за окном и так стемнело, что ничего, кроме звездного неба толком и не видно. Допоздна здесь задерживаться не страшно, она знает, что стоит ступить на тропинку, как по краям вспыхнут рыжие огоньки, выводя к деревне. Да и если бы нет, лес все еще ей хорошо знаком. — Так и болезни серьезные не так часто после твоего появления приходят, — пожимает плечами она. В этом ведь нет проблемы, верно? Да и привыкли все к тому, что у них ведьма под боком живет, перестали из простого любопытства бегать по всем незначимым поводам, вспомнили о том, что стоит и самим как-то справляться со своей жизнью, а иначе Бог накажет за леность. — И то верно, — Серафима чуть щурит глаза, отголоски освещающих дом свечей пляшут в синеве взгляда золотыми огоньками. Оля сжимает косяк, засмотревшись. — Беги домой, пока тебя не потеряли. Холодный вечерний воздух обжигает горящие щеки. А потом в деревню приходит болезнь. Приходит не сразу, украдкой. Лихорадочным жаром, съедающим изнутри, захлебывающимся кашлем распространяется от дома к дому, не прогоняется привычными травами. Уносит с десяток жизней, прежде чем становится понятно: так легко от нее не избавиться. Все кидаются к позабытой было ведьме и Серафима помогает. Готовит зелья, шепчет заговоры над младенцами, красивая, милостивая, словно какой-нибудь ангел или святая. К зиме, прежде чем исчезнуть, словно ее и не было, болезнь дотрагивается до каждого жителя деревни. Кроме Оли. — Ты хмурая, — Серафима заканчивает мешать зелье в котелке. — Кто обидел? Оля, сидящая напротив, молчит. Потрескивает огонь в печи, в доме уютно пахнет травами и отголосками дыма, за окном — неспешно идет снег, а ей от вида спокойной ведьмы холодно. Она пришла узнать правду, но вместо этого сидит и смотрит за ее аккуратными движениями, слушает тихий напев заклинаний и уже даже не уверена, что хочет знать. В незнании жить легче, можно убедить себя, что надумала, что возомнила о себе невесть что — просто здоровье сильное, вот и не заболела. Не зря же на охотах столько времени проводит? — Ты злишься на меня? — Серафима откладывает черпак, которым помешивала зелье, обходит стол, замирая за спиной Оли. — У тебя коса растрепалась, я переплету. Она распускает ее волосы, осторожно перебирает локоны. Оля молчит. — Твои волосы такие красивые, — говорит Серафима негромко, Оля закрывает глаза. Ее копна черных, жестких волос точно не сравнится с жидким огнем ведьмы. — Я все думала, что в них хорошо заплести цветы какие, или, может, украшения. Тетка твоя не дает? Сестрицы твои носят такое, я видела. — Мне не нравятся, — Оля пожимает плечами. Серафима за спиной задумчиво хмыкает, прикосновения все еще ласковые, осторожные — и она точно не заплетает ей косу, просто пропускает волосы сквозь пальцы. — И времени утром обычно нет, а к вечеру уже бесполезно. Да и перед кем в лесу красоваться? Перед оленями? — Мне в детстве не нравились косы. До сих пор не нравятся, но тебе идет. — Зачем ты наслала болезнь? Пальцы в ее волосах не замирают даже на секунду. — Скучно стало. — Скука твоя стоит жизней нескольких людей? — А еще хотелось напомнить, что без меня ваша деревня загнется. Оля сжимает губы. — Мы жили столько лет без твоей помощи. Ее обдает запахом цветов: Серафима склоняется к уху, обжигает горячим дыханием, от которого по спине мурашки. — Теперь не проживете. Оля тогда сбегает. Отталкивает звонко смеющуюся ведьму и сбегает, хлопнув дверью, как будто все тени, окружающие дом, за ней по пятам гонятся. Ноги ее больше в лесу не будет, обещает себе она яростно, пусть ведьма эта развлекается с кем-то другим, делает, что хочет и думает, что хочет: Оля точно без нее проживет. — Не бегаешь больше к ведьме своей? — насмешливо смотрит на нее Лена, двоюродная сестра, седмицу спустя. — Что, даже она тебе жениха приворожить не может? Та, почему-то, решила, что Оля пытается выпросить себе мужа. Еще бы, уже лет столько, а до сих пор сватов никто не заслал. Спорить с ней даже желания нет, пусть уж лучше все так думают, чем поймут истинную причину, по которой она почти поселилась у Серафимы. — Не может. Так что и тебе к ней бегать не советую, раз уж со мной не вышло, с тобой – тем более. Лена фыркает зло, отворачивается, сосредотачиваясь на шитье. Оля же в очередной раз колет иголкой палец и вздыхает: видимо, и в этот раз зальет все кровью и ткань напрасно переведена будет. Лучше уж она бы готовкой занималась, честное слово, но еда уже с утра наготовлена, так что их засадили за починку одежды, а Лене еще и приданное вышивать наказали. Вечером, как обычно, в дом набиваются люди — собираются посудачить за кружкой и едой, молодые — истории страшные рассказывают, парни девчонок пытаются впечатлить. Оле эта шумиха не особо нравится, слишком много людей, но из дома ей уходить теперь некуда, так что она сидит, пьет медовуху небольшими глотками и краем уха слушает чужие разговоры. Чего-то интересного, на самом деле, мало. Из уже третий вечер обсуждаемого — пожар в одной из деревень, о котором рассказали купцы на недавней ярмарке. Болотняки, что ли? Еще летом было, вся деревня выгорела, никто не выжил, но лес вокруг остался нетронутым — и все не могли никак понять, как такое вообще могло случиться. Похлеще любых страшилок будет, потому что произошло на самом деле и совсем рядом. Оля представляет яркий огонь, охватывающий дома, и невольно думает о рыжих волосах. Взгляд цепляется за веник высушенных трав от злых духов, висящий под потолком. Может, зря она тогда вспылила. Серафима же просто одинока, ее никто не учил, что так поступать — плохо, ей просто хочется быть нужной и она добивается этого, как умеет. Может, Оле просто стоит научить ее, что бывает иначе? Что можно… не убивать людей, чтобы они в тебе нуждались? Да и бросать ее вот так, одну — нехорошо. Вряд ли это поможет ей лучше относиться к другим? Оля старается не думать, что это все слишком похоже на оправдания, когда она, наконец, снова оказывается перед слишком хорошо знакомой дверью. Та открывается, не дожидаясь стука, и Оля шагает внутрь, в тепло — чтобы в следующее мгновение чуть не упасть: Серафима виснет у нее на шее. Она невольно обнимает ее за талию, удерживая, рыжие волосы щекочут лицо. — Я в снегу же, дай раздеться, — смущенно бормочет Оля и Серафима покорно отступает. На платье видны влажные пятна от подтаявшего снега, она смотрит блестящими от слез глазами так, словно боится, что та вот-вот исчезнет. Оля торопливо снимает верхнюю одежду, разувается, и снова оказывается в объятиях. — Я думала, ты ко мне больше не придешь! — задушено и отчаянно шепчет Серафима, чуть отстраняется, заглядывая в ее лицо. Такая красивая, так близко — Оля боится даже моргнуть, чтобы это прекрасное видение не исчезло из ее рук. Сейчас кажется невозможным, что она сумела столько продержаться без нее. — Из-за этих глупых… Оля не хочет слышать, как та закончит фразу — явно не самым лучшим образом. Она подается вперед, касается её губ поцелуем — ловит удивленный вздох и потом Серафима отвечает на поцелуй. Раскрывает губы, сама прижимается ближе, цепляется за Олю, как будто та собирается куда-то уйти. Горячая, обжигающая, как огонь, — Если ты снова меня бросишь, я сожгу всю деревню дотла, — шепчет Серафима ей в губы. Оля верит. Между ними словно ничего не меняется, только поцелуи добавляются, сладкие, терпкие, отзывающиеся приятной дрожью внизу живота. Серафима после них раскрасневшаяся, с припухшими губами, невыносимо красивая. Уходить от нее — как будто не домой, а из дома. В деревне все спокойно. Зима уносит жизнь пары болезненных жителей, но Оля тут спокойна: это ожидаемо, холода каждый год собирают свою дань и без стороннего вмешательства. Никто не подумает на Серафиму. А та словно становится мягче. Улыбается чаще, смотрит на Олю потеплевшим взглядом, дарит той украшения и ленты — ненавязчиво, то косу завязывая, то просто спокойно надевая на запястье, как будто это Оля оставила в прошлый раз, а не подарок. Наверное, они зачарованные, но Оля не спрашивает, лишь целует тонкие, волшебные пальцы и ловит расцветающий отблеск улыбки на губах своими. Признать, что это любовь, на удивление легко, когда лежишь головой на коленях Серафимы, а та перебирает волосы и негромко рассказывает очередную волшебную легенду. Приходит весна, вместе с ней тает снег — и вся деревня оживленно обсуждает нового приехавшего жителя, из тех самых сожженных Болотняков. Тот, вроде как, несколько месяцев жил в другой деревне, у родни, но решил завести свое хозяйство и, видимо, подальше, поэтому и оказался у них. — Странно, что выжил он один, — недоверчиво хмурится тогда тетка. Оля, как раз вернувшаяся с речки с корзиной постиранного белья, оборачивается, смотря на дорогу: так и есть. Игорь, тот самый приехавший, говорит со старостой о чем-то. — Может, он всех и сжег? — Да зачем ему? — Лена подходит к ним, тоже смотрит на Игоря, в ее глазах искреннее девичье любопытство. Тот, конечно, судя по слухам, вдовец, и хозяйства пока толком нет, но новый и не совсем уж старый мужчина все равно вызывал интерес у незамужних. Оле он не понравился сразу, пусть они и парой слов не перекинулись. Да и Серафима, кажется, была не в восторге – то ли тот уже успел наведаться в избушку, то ли просто передалось отношение от Оли. — Не уехал он еще? — интересуется она, складывая очередные травы в корзинку. Оля, бредущая рядом с этой самой корзинкой в руках, лишь пожимает плечами. Если честно, ей не очень хочется обсуждать Игоря, ей слишком нравятся неспешные совместные прогулки по лесу, чтобы портить их этим. Не говоря о том, что она, вообще-то, собирается и несколько поцелуев урвать, а Серафима выглядит слишком уж задумчивой. Настолько, что Оле приходится пару раз хватать ее за предплечье, чтобы та не собрала что-то ядовитое и явно не нужное. — Он у нас решил остаться. Староста ему дом продал, на окраине, тот уже с год пустует. — У него и деньги есть?.. — негромко, словно у себя, спрашивает Серафима, хмурится, вертя в руках поднятую с земли ветку. Оле чуется запах дыма, и она оглядывается, пытаясь понять, откуда тянет: обычно посреди дня в лесу костры не разводят даже охотники. — Они как-то договорились, не знаю, но то ли он потом отплатит, то ли что-то сделает. Я не очень расспрашивала, — Оля чувствует себя виноватой, но Серафима вздрагивает, с улыбкой поворачивается к ней и качает головой, откидывая ветку в сторону. — Забудь. Кажется, пока достаточно будет, пойдем домой? — она протягивает руку, и Оля с улыбкой сжимает ее, чувствуя непривычно горячие пальцы. Запах дыма пропадает. Наверное, ей почудилось. Разговоры о свадьбе заводит тетя. Издалека, сетует на то, какая Оля красивая, как же жаль, что род ее брата так и не продлится, что некому передать охотничий талант — у нее-то такого нет, вон, сын единственный и тот торговцем стал, уехал в город и навещает редко. А тут вон, Игорь, неплохой мужчина, одинокий, чего бы и не… — Игорь? — растерянно переспрашивает Оля, опуская ложку в миску с похлёбкой. Этого имени она точно не ожидала. Тетя то ли смущается, то ли наоборот радуется, тараторит про то, как же жаль мужика, живет совсем один в доме, женской руки ему не хватает, и раз уж вон, все остальные не ценят такое сокровище, как она, то почему бы и не… Оля лишь хмурится, качает головой и предпочитает не обращать внимание на этот разговор. Замуж ей точно не хочется, тем более за Игоря, который за прошедшее время так и не смог вызвать у нее теплых чувств, и то, что Серафима время от времени о нем спрашивала, отношение к нему точно не улучшало. А он ведь даже не ходил к ведьме. Узнал от деревенских, что такая есть, но лишь покачал головой, мол, не поможет она ему. Так что, когда Игорь сам подходит к ней, Оля удивляется. Тот протягивает руку, неловко предлагая помощь, видимо, с ведрами воды, но она отводит взгляд, делая вид, что не заметила. — Поговорить надо, — наконец, говорит тот, поняв, что на него не собираются обращать внимание. Ну, Оля не собирается — собравшиеся у колодца девушки прожигали ей спину своими взглядами, даже ворот колодца молчит, видимо, чтобы не заглушать слова. — Пожалуйста. Оля сжимает губы, бросает на него хмурый взгляд. — Ведра в дом отнесу. И, если честно, выходить из дома ей не хочется. Она смотрит из окна: Игорь покорно ждет у калитки, смотрит устало на дорогу. Он вообще весь какой-то уставший всегда, словно ночей не спит, посеревший — вот кому бы сонные настойки от Серафимы не помешали, но предлагать их, конечно, Оля не станет. Выходит, хлопнув дверью, подходит к нему и вопросительно поднимает брови. Игорь оглядывается, но пока что поблизости никого нет, тетушка и сестры огородом занимаются. — Давай поженимся. — Что? — Оля хмурится, скрещивает руки на груди. И этот туда же? — Слушай, я… — Игорь трет лоб, морщится, усмехается как-то невесело видимо над собственной неловкостью. — Я слышал, что о тебе говорят в деревне. Это будет просто сделка. Ты станешь моей женой, будешь жить в моем доме — и я вообще не буду лезть ни в твои дела, ни к тебе. Просто чтобы отстали от нас обоих. Я спокойной жизни хочу, а не темой для пересудов быть. Оля задумчиво стучит пальцами по бедру. Звучит… Звучит, на самом деле, неплохо. Деревенские, и правда, успокоятся, перестанут ее за старую деву считать, которая подушку слезами каждую ночь орошает, а если Игорь не будет лезть в ее дела, то и с Серафимой все будет хорошо. Да и Игоря перестанут донимать попытками очаровать. — А если тебе кто по сердцу придется? — все же спрашивает она. Игорь качает головой даже ни на секунду не помедлив. — Та, что пришлась, уже погибла. — Мне… надо подумать, — наконец, говорит Оля. — Как решу, скажу. Игорь кивает и уходит. Оля провожает его задумчивым взглядом. И правда, интересно все же, почему он один выжил? Серафиме она, конечно, решает ничего не говорить. Не сейчас, по крайней мере, пока сама еще не до конца определилась, у них и без этого есть темы для разговоров. С наступление лета та куда чаще выбирается в лес за травами, Оля увязывается следом — вроде как, чтобы поохотиться, но, конечно, стрелять зверей и птиц под расстроенным взглядом Серафимы не собирается, так что охотится она уже после того, как провожает ее до дома. План по «исправлению», на ее взгляд, продвигается неплохо. Серафима, конечно, все еще порой насылает на излишне наглых людей мелкие и неприятные заговоры, но все реже, чаще обходясь лишь недовольным взглядом. Оле смешно с того, что жители все равно несколько дней после него пугливого ждут расплаты, и легко на сердце, что Серафима прислушивается к ней и ее желаниям. Что готова, и правда, никому не вредить, лишь бы Оля не злилась и не уходила от нее. С Игорем все остается как-то непонятно. Замужество все еще пугает, пусть и с оговоренной неприкосновенностью, а все вокруг как будто сговорились их сосватать, словно других вариантов нет вовсе. — А та рыжая, что из дома старосты вышла — кем будет? — слышит она его голос в один из дней и резко останавливается, оборачиваясь. Игорь остановил Леську, которая как раз шла туда. — Так ведьма наша, — охотно улыбается та, накрывая свой уже успевший округлиться после осенней свадьбы живот ладонью. Бросает взгляд в сторону дома старосты. — Значит, разродилась Чаяна? Пойду тогда, поздравлю деда новоявленного. А про ведьму ты вон, — Леська кивает на Олю, которая так и не сдвинулась с места. — Ольку спроси, они подружки задушевные, лучше моего расскажет. О Серафиме с Игорем разговаривать не хочется абсолютно точно, но сбегать, когда к ней так явно привлекли внимание, кажется совсем уж глупостью. Так что приходится стоять, хмуро смотря на приближающегося «суженого», который выглядит так, словно духа какого увидел. Странно, на самом деле. Серафима, наверняка, после принятых родов была уставшая и взъерошенная, но абсолютно точно не настолько страшная… Надо будет, кстати, заглянуть к ней: после нескольких часов помощи роженице та точно даже еды себе не сделает, а в доме, скорей всего, ей за радостью забыли стол накрыть. Потом, конечно, прибегут с благодарностями, когда опомнятся, но это будет потом, а оставлять измученную и голодную Серафиму одну кажется самым страшным грехом. — Чего вдруг заинтересовался? — грубо спрашивает она, когда Игорь, наконец, подходит. Тот нервно ерошит волосы, потом кивает в сторону своего дома: пошли, мол, пока туда, чтобы на дороге не стоять. Оля кидает взгляд в сторону леса, который в другой стороне, и покорно идет. Игорь заговаривает не сразу. Молчит, собираясь с мыслями, смотрит невидяще на дома, мимо которых проходит. — Я не думал, что это она, — наконец, говорит он, когда они почти уже у его ворот. Останавливаются оба, Оля не сводит с него хмурого взгляда, скрестив руки на груди. Ждет продолжения. — Я ведь не запомнил ее имени, только как выглядит, а ведьмы все рыжие же… — Игорь морщится, словно досадуя на собственную глупость. — Откуда ты знаешь Серафиму? — Она… Она сожгла нашу деревню. Оля замирает, позабыв, как дышать. Смотрит на Игоря, кажется, вовсе в лице не изменившись, лишь пальцы сильнее сжимают руки выше плеча. Игорь же не сводит пустого взгляда с ворот — и говорит. Сбиваясь, торопливо, словно наконец сбрасывая тяжкий груз с плеч, и с каждым словом теплое лето вокруг становится холодней. В Болотняках примерно лет десять назад жила ведьма с дочкой. От кого та была — так и осталось загадкой, кто-то на духа лесного грешил, кто-то — на торговцев заезжих, самые отважные косились на сына прошлого старосты, но это, на самом деле было неважно. Жили мирно, ведьма, как и заведено, помогала заговорами и зельями, пользовалась уважением, пока в одном из сараев не сгорели двое детей. Пожар не тронул больше ничего, вспыхнул внезапно, не тушился ничем, пока не остались одни головешки, и все сразу поняли: колдовство. Ведьму ту тогда повесили, а дочку ее не нашли, словно сквозь землю сгинула. А в прошлом году в деревню пришла рыжеволосая ведьма. Пришла вместе с огнем, который охватил каждый дом, каждого человека — сжег всех. До единого. Кроме Игоря. — Она тогда вытащила моего отца из горящего дома, — хрипло заканчивает он под пристальным взглядом Оли. — Просто чтобы сказать ему, что я выживу. Что это расплата. Что я буду, как она — помнить смерть близких. В ушах словно колокол звенит. Каждый вдох дается с трудом. Игорь перед ней весь сгорбленный, опирается рукой на ограду, словно разом обессилев. Не смотрит на нее, но Оля и не хочет видеть его взгляд: наверняка там слезы, а ей не хочется его жалеть. Она сглатывает. — Если это, и правда, Серафима… Что ты с ней сделаешь? Игорь молчит. Оля сначала думает, что тот, за воспоминанием, не слышит ее вопроса, но тот дергает головой, смотрит в ее глаза. Она видела такой взгляд прежде. У зверей, которым некуда бежать. — До общинного суда точно не дойдет. — Ты убьешь ее? — даже говорить такое тяжело. Игорь не отвечает, смотрит мрачно и так все понятно. Оля на секунду закрывает глаза, потом отступает в сторону. Игорь хватает ее за плечо, когда она проходит мимо. — И что? Ты ничего не скажешь? — Отдохнуть тебе бы, Игорь, — почти с сочувствием говорит Оля. — Кошмары тебе снятся, вот и в рыжей любой ту ведьму видишь. Я знаю Серафиму, она даже цыпленку шею не свернет, а ты про деревню целую говоришь. Я тебе принесу снадобье хорошее, полежишь, в голове проясниться, сам спасибо скажешь. Тот отпускает ее плечо, смотрит, как побитая собака, прежде чем все же пойти домой. Оля медленно выдыхает, зажмуривается, и уже быстрым шагом, стараясь не сорваться на бег, идет к лесу, сначала забежав домой за луком и стрелами. Охота помогает прийти в чувство и собраться с мыслями. Она проверяет расставленные силки и ловушки, заглядывает в сети, и пытается понять, что делать. Игорь говорил правду, это и так ясно. И объясняет все случившееся, а то деревенские уже успели такие истории напридумывать, что только диву даешься, вплоть до того, что его самого в колдуны записали, пусть и Серафима первая же со смехом эту идею отвергла. Потому что знает его уже давно? Оттуда ведь весь тот интерес, та непонятная неприязнь, хотя обычно той было бы просто плевать. Целая деревня. Оля провожает взглядом взлетевших от сломавшейся под ногой ветки птиц и морщится: сегодня неудачный день. Никогда такого прежде не было, чтобы она спугивала добычу, этим грешат другие охотники, не она. То, что удалось добыть, она заносит домой, и, сполоснув лицо в бочке с дождевой водой, идет снова в лес — но уже к хорошо знакомой избушке. Дверь открывается под ее рукой без стука. Серафима показывается из спальни чуть позже, растрепанная, лишь в нижней рубашке, сонная. Хрупкая. Смотрит на Олю пару мгновений, потом слабо улыбается. — Прости, роды у дочки старосты тяжелыми вышли, пришла — сразу на кровать упала… Что-то случилось? У тебя взгляд странный, — Серафима подходит к ней, касается указательным пальцем между бровей, должно быть, морщинку пытаясь разгладить. — Это я опять что-то не то сделала? С ребенком что-то не так? Если честно, я его не очень хорошо посмотрела, да и на наговоры уже сил не было, сказала, чтобы потом зашли… — Я поговорила с Игорем. Серафима опускает руку, обнимает себя за плечи, смотря на Олю исподлобья. Как ребенок провинившийся. В груди щемит. — И? — Он рассказал мне, что их деревню сожгла ведьма. Рыжая. И что он тебя увидел сегодня и понял, что это ты. Смешно, но Оля хочет, чтобы Серафима ее переубедила. Чтобы закатила глаза, рассмеялась своим звонким смехом, обозвала Игоря дураком и даже, быть может, заговор какой на него наслала слабенький, но неприятный, чтобы неповадно было на невиновных такой грех вешать. Оля хочет, чтобы та дала ей повод не верить ему. Любой, малейший, самый глупый. Серафима нервно прикусывает нижнюю губу, прежде чем медленно кивнуть. Оля резко выдыхает, зажмуривается на мгновение, трет лоб. Шагает к двери — Серафима дергается было, — берет висящий на крючке платок и возвращается, набрасывая поверх хрупких плеч под недоверчивым и растерянным взглядом. — Расскажи мне, — просит Оля. Серафима кутается в платок, медленно, чуть не споткнувшись по дороге, идет к лавке у печки. Оля следует за ней, устраивается рядом— и та тут же переплетает их пальцы, прижимается боком. И рассказывает. На самом деле, это почти то же самое, что говорил Игорь. Разве что он не знал, что тех мальчишек сожгла как раз Серафима из-за того, что те над ней издевались. Что ее мать тогда взяла вину на себя, а дочь спрятала в подполе, который был заколдован так, что никто его не нашел. После смерти ведьмы чары развеялись, и она смогла выбраться, а потом уже пробралась в телегу одного из торговцев и добралась в другую деревню, где ее приютила знахарка. — А потом я выросла, бабушка Мира умерла, и я вернулась отомстить, — Серафима, в отличие от Игоря, говорит ровно. Спокойно. Только рука под пальцами Оли холодная, словно лед. — За то, что даже разбираться не стали. За то, что те мальчишки… сами были виноваты. Они не стоили жизни моей мамы. Оля на это лишь вздыхает. — Я сожгла их всех. Старосту, который ее тогда приговорил, оставила самым последним. Чтобы знал, что его сын будет… будет как я. Жить, вспоминая тела своих близких, — Серафима почти шипит. Пугающая, незнакомая, словно змея. Такой Оля ее еще не видела и от нее по спине мурашки. — Я сказала Игорю, что это все из-за него. Что он видел тогда, как они надо мной издевались. Что не вмешался тогда, наверное, детскими играми посчитал. Что он мог тогда не допустить всего – смерти моей мамы, смерти всей деревни. Но он не стал. Вот оно, значит, как. Ну да. Игорь, и правда, вроде должен быть старше, наверное, тогда больше думал о невесте своей, если она тогда была, или еще чем-то, а в детские игры и ссоры мало кто вмешивается, серьезными не считая. Даже если ссорятся с ведьминской дочерью. Или даже «тем более», если ссорятся с ней. Серафима молчит. Дышит часто, зажмурилась, руку Оли не выпускает, сжимает до боли, словно хочет сломать. Ждет. Внезапно приходит усталость. Сильная, словно ей по огромному валуну на каждую ногу и руку привязали. Оля, наверное, должна разочароваться. Должна возненавидеть Серафиму — прижимающуюся к ней, почти дрожащую, со спутанными длинными волосами, которая, вообще-то, и на ее родную деревню умудрилась болезнь наслать. — Пойдем, тебе отдохнуть нужно, — наконец, говорит она, поднимается, тянет ту за собой. Серафима неверяще распахивает глаза, смотрит на нее, удерживая соскользнувший было платок, но покорно идет следом, к разобранной кровати. Замирает, смотрит на Олю. Не отпускает ее руки. — Останься со мной, — шепчет тихо она, ее губы дрожат, на щеках — пятнами румянец. — Пожалуйста. Не бросай меня, Оль. Оля слабо улыбается, касается ее лба поцелуем и освобождает свою руку, чтобы начать раздеваться. — Не брошу. Никогда. Утром она открывает глаза и не сразу понимает, где находится. Серафима ночью обвилась вокруг нее, словно плющ какой, закинула ногу, прижалась всем телом, руками обхватила — Оле не приходилось прежде просыпаться так, но… Но ей даже нравится. Вот только выбраться, не разбудив Серафиму, возможным не представляется: та хмурится недовольно, стоит попытаться высвободится, и Оля смиряется. Лежит, любуясь ею, в тусклом свете едва поднявшегося солнца. Сколько же ей пришлось пережить! Неудивительно, что она так не любит людей, если видела настолько яркую несправедливость. Конечно, сожженная деревня была перебором, но Оле сложно ее действительно осуждать. Она не может представить, какого это: ей в смерти отца винить некого, но, быть может, если бы это был какой-то человек, она бы тоже не удержалась от мести. — Оля?.. — сонно бормочет Серафима, поднимает голову, смотрит неуверенно. — Мне надо идти, родная. Отпустишь? Серафима хмурится, все еще не проснувшись, такая милая, что сердце заходится от нежности и желания оберегать. Кажется, еще мгновение, и та всерьез ответит, что нет, никуда не пустит, но она с сожалением отодвигается, садится в кровати и устраивает подбородок на согнутых и притянутых к груди коленях. — Спи дальше, — говорит Оля, торопливо одеваясь: вчера на ночь никто из них печь не растопил, а без Серафимы и одеяла слишком холодно. — Я приготовлю тебе поесть и вернусь в деревню. — А с Игорем что? — негромко спрашивает Серафима. Придвигается ближе к краю кровати. — Давай я заплету твою косу. Оля покорно садится на край, чувствует, как уверенно та принимается за дело. — Пока не решила. Но что-нибудь придумаю. Я пыталась его убедить, что это не ты, но он все равно может прийти лично убедиться… И это тревожит. — Он не найдет мой дом, — Серафима завязывает ленту и обнимает Олю со спины. — Не волнуйся. Тени меня скроют. Это хорошая новость. Оля топит печь, Серафима, вопреки щедрому предложению досыпать, выбирается к ней, одетая, но все еще невозможно сонная. Смотрит, как та готовит, подперев подбородок ладонью, так, что расцеловать хочется, а не делами заниматься. — Ты же правда не уйдешь? — негромко спрашивает она, и сразу понятно: речь не о возвращении в деревню. — Правда, — Оля улыбается ей, доставая чугунок с кашей. — Поешь и ложись. Ты вчера хорошо потрудилась, — Серафима довольно улыбается от похвалы. — Так что отдыхай. Я вечером загляну, как обычно. Они завтракают, после чего Оля с трудом, после нескольких прощальных поцелуев, все же уходит. И летнее утро за порогом встречает ее не только свежей прохладой, но и необходимостью принимать решения. С Игорем стоит поговорить. Может, не сегодня, чтобы тот не понял, насколько она перепугалась — пусть считает, что и правда ошибся. Что Оля уверена в безопасности ведьмы, и, раз он не сможет на нее посмотреть лично, этим мнением ему придется обойтись. Остальные деревенские знают про Серафиму и того меньше, так что и они не поверят ему и будут говорить, как им повезло с ведьмой, не то, что та старая карга, что в Горках живет. — Что-то Волчица наша хмурится больше обычного, — беззлобно замечает Игнат и Оля моргает, чуть было не споткнувшись на месте, вырванная из своих мыслей. — Да об Игоре, небось, думает, — хмыкает Сашка, смотрит сомневающимся взглядом на замершую на одной из веток белку, но за стрелой не тянется: мелковата добыча, они сегодня хотели что покрупнее забить, надо все же старосте подарок сделать. — Он же засватался за тебя? — Что-то вроде того, — не спорит Оля, подныривая под ветку. И правда ведь, думает об Игоре, пусть и не из-за свадьбы. — А когда я тебе предлагал за меня выйти, ты мне чуть стрелой в ногу не попала, — продолжает Сашка, даже как будто бы с ноткой обиды. Звучит, конечно, как шутка, но… — Мал ты для меня, — отмахивается Оля. — Тише уже, всю добычу распугаете, с цветами на застолье явитесь. Саша послушно замолкает, но она спиной чувствует его обиженный взгляд. Тот, и правда, пару лет назад что-то такое говорил, но она не приняла тогда его слова всерьез. Зря, быть может?.. Но, в любом случае, жалеть смысла нет. У нее есть Серафима, так что всем лучше так, как сложилось. — Скоро Купальская ночь, кстати, — вспоминает Игнат уже позже, когда они выбираются из леса с добычей. — Жениха своего захватить не забудь. Оля, у которой от охоты на душе полегчало, лишь качает головой. Если и брать кого на купальскую ночь — то точно не Игоря. Продумать разговор с ним оказывается довольно сложно. Оля привычно разделывает принесенный улов, откладывая то, что потом отнесет Серафиме, и то, что будет для застолья старосты. Конечно, стоит и дальше уверять Игоря, что тот ошибся — но разве это будет звучать убедительно, если он так и не сможет встретиться с Серафимой и убедиться в этом лично? Оля бы вот не поверила точно. Сказала бы, что, если это правда не та ведьма, так дайте я посмотрю сама. И Игорь, если не дурак, скажет то же самое. Можно и вовсе не затрагивать эту тему. Общаться о другом, может, забудется. Игорь не кажется человеком, у которого есть силы на месть, эти месяцы он был скорее уставшим от всего. Такие потом либо вешаются в сенях, либо в речку ныряют, чтобы, наконец, отдохнуть. …И так стало бы легче им всем. Оля морщится на эти мысли. Они — словно чужие, больше подошли бы Серафиме, но если бы та хотела убить Игоря, то сделала бы это давно. Тот, все же, человек. Пусть и не без вины, но… Когда она заканчивает, то примерно представляет, что делать дальше. Ополоснуться, смывая кровь и пот, потом — поговорить с Игорем, зайти к старосте, а затем — снова к Серафиме. И разговор с Игорем, ожидаемо, оказывается самым сложным пунктом. Он открывает ей не сразу: Оля уже почти решает попробовать, закрыта ли дверь, когда та распахивается перед ней и появляется Игорь. С темными кругами под глазами, взъерошенный весь, заросший словно бы еще сильней, как какой-то леший. Отчаянно воняющий перегаром. — А. Явилась, — без восторга отмечает тот и, пошатываясь, отступает в сторону, пропуская ее. Оля пару секунд колеблется, но, в самом деле, ее честь и так уже давно не спасти, так что она шагает внутрь, осматриваясь. Избу тот за прошедшие месяцы не особо обжил. Появились какие-то вещи, да, но дом уютным и жилым не выглядел, словно тут только спали и… Взгляд цепляется за череду бутылок. Ну, да. Пили. Он что, все запасы в деревне скупил? — Так дело не только в усталости, — хмыкает она, кивая на находку. Игорь лишь кривится, идет к умывальнику, сунув под него голову. На взгляд Оли, легче было бы уж на улице в бочке — но тут тот словно читает ее мысли. — Дай мне чуть времени, — и выходит во двор. Оля послушно ждет, не двигаясь с места. С вернувшегося Игоря течет вода, он оставляет мокрые следы, но выглядит куда вменяемей и теперь напоминает скорее водяного. — Так чему обязан, женушка? — Посмотреть решила, как ты тут живешь, — Оля пожимает плечами. — Пить меньше не пробовал? Жажду так-то можно медовухой утолять, она послабее, раз вода тебе не по нраву. Да и не верится, что тебе так часто пить хочется. — Не твое дело, — огрызается Игорь, проходит в дом, грузно оседает на табуретку и опирается спиной на стенку, смотрит тусклым взглядом. — Чего пришла? Подружку свою оправдывать? — Снотворное принесла, — Оля показывает прихваченный флакон, ставит на стол. Игорь даже в его сторону не смотрит. — Как обещала. — Ну и вали отсюда. Оля, нахмурившись, смотрит на него. Пытается понять, что же в нем ее так неприятно цепляет —- и внезапно осознает. Игорь не выглядит усталым. Выглядит злым, раздраженным, словно истощавший пес на цепи, но в нем теперь нет прежнего смирения. — Вчера ты был вежливей. — Вчера ты не пыталась заморочить мне голову, защищая ведьминское отродье. Рука Оли дергается, но вместо стрелы хватает пустоту: лук и колчан она с собой, конечно, сейчас не взяла. Игорь усмехается, замечая это движение. — Что, правда глаза колет? Напела она тебе уже про то, какая несчастная и как ее надо защищать? — Ты бред несешь. — Это ты бред вчера несла. Не выспался? Я лицо этой твари ни с чем не перепутаю, каждую ночь вижу! — от удара кулаком по столу флакон с зельем опрокидывается, катится по столу и разбивается об пол, рассыпавшись осколками и оставив переливающимся зеленым лужицу. Ни Оля, ни Игорь даже в его сторону не смотрят: не сводят взглядов друг с друга. — Не смей так говорить о ней. — А не то что? Лицо мне расцарапаешь? — хмыкает Игорь, встает, шагает к ней. Оля не отступает, не отводит взгляда. — Ты не видишь, с кем дружбу водишь-то? Пойди что не так, она и от твоей деревни пепелище оставит. Ей плевать на людей, Оля, — он качает головой, в его глазах лихорадочный блеск — Плевать на всех, кроме себя. И тебя прикончит, если поймет, что ты мешаешься. Не защищай её, она того не стоит. Оля не выдерживает: улыбается широко ему в лицо. — А кого защищать? Тебя? — Просто не мешай, — Игорь сжимает ее плечо. Больно, крепко, но Оля даже не морщится. Нащупывает у пояса кинжал. — Дай мне с ней встретиться. — Самому никак? — с ее губ все еще не сходит улыбка. Игорь сжимает ее плечо крепче. Оля подозревает, что он бы с куда большим удовольствием сжал ее горло, но, видимо, понимает: это уже будет перебором. — Всю ночь бродил, не могу найти. Значит, тени и правда надежные. Это успокаивает. — Сам разбирайся. — Оль… — он замолкает, когда она приставляет к его горлу лезвие кинжала. Замирает на пару мгновений, потом убирает ладонь с ее плеча и отступает, подняв руки. — Только попробуй к ней приблизиться, — цедит Оля, все еще с улыбкой, но взгляд — ледяной. — Поверь мне, хватит малого, чтобы на общинном суде судили уже тебя. Она разворачивается и уходит, игнорируя хриплое «ты пожалеешь», брошенное в спину. Не пожалеет. К старосте она приходит уже порядком на взводе, но в разговорах успокаивается. Ее пристраивают в помощь готовящим женщинам, все перешептываются о новорожденном — мальчике, — но обсуждать особо нечего. Мать и ребенок пока на людях не показывались, только после того, как в Горки на крестины съездят, смогут среди остальных быть, но и счастливый отец, и дед с бабкой не собирались откладывать празднование на столь долгий срок. Оля с трудом вырывается из круговерти бесконечно сыпящихся заданий, утягивает несколько кусков пирога и немного еды с собой, после чего, зайдя домой и захватив утреннюю добычу, отправляется уже к Серафиме. Та уже выглядит как всегда идеально, тасует колоду гадальных карт, которых прежде Оля у нее не видела. Она ставит корзину с едой на лавку, разбирая ее под задумчивым взглядом Серафимы. Спиной чувствует, как в воздухе словно гроза собиралась, но не решается говорить первой. — Ко мне сегодня за зельями от похмелья забегали, — ровный голос застигает ее врасплох, но Оля лишь бросает взгляд на нее, убирая мясо в подпол, где благодаря чарам чуть ли не зима была. — Вечером рождение племянника старосты празднуют. — Да, я знаю… А свадьбу твою когда? А, так вот в чем дело. Оля слабо усмехается, бросает взгляд в корзину — вроде бы, все разобрала, — и подходит к Серафиме, которая от ее приближения словно прямее садится. — Все уже отменилось. Я…. Поругалась с Игорем. — Когда ты мне сказать собиралась? Когда пришла бы за чарами на первенца? — Серафима смотрит зло, взгляд — золотой, стекло в окнах опасно дрожит. Оля оглядывается, чувствуя, как мурашки по спине. Никогда прежде она не видела такого яркого проявления магии. — Или за чарами на брак удачный, а, Оль? Чтобы получше да понадежней, как подружке? — Это была бы не такая свадьба! — мотает головой Оля, вскидывает руки, словно пытаясь дикого зверя успокоить. Серафима лишь брови поднимает, все еще отстраненно мешая карты в руках, и это выглядит даже как-то жутко, учитывая, что весь дом уже словно дрожит. — Это чтобы от нас с ним отстали, он пообещал, что и пальцем меня не тронет и лезть не будет, мы бы могли спокойно быть вместе! — Ах, не тронет? — Серафима нехорошо улыбается. — И ты ему поверила? Человеку, который меня убить хочет? — Я тогда не знала, правда! — Оля вздыхает отчаянно, кидается к ней, опускается на колени, сжимает ее запястья. — Если бы я знала, я бы даже думать не стала, клянусь! Мне только ты нужна, Серафима, — она тянет ее руки на себя, трется щекой о ее пальцы. Выпущенные карты сыпятся на колени, на пол. — Никто другой. Становится тише. Стекла перестают звенеть, дом не ходит ходуном. Губы Серафимы дрожат, глаза снова стремительно синеют. — Ты мне не врешь? Оля мягко улыбается, качает головой, целует ее ладони. — Нет. Никогда. — Ты права, — горько говорит Серафима, касается ее лица, гладит щеки пальцами. — Они не отстанут от тебя. Ты же должна выйти замуж. Давай уедем, прошу. Уедем в другое место, ты будешь моей помощницей — от ведьм никто брака не ждет, никто и не заикнется. Будем вместе всегда. Только ты и я. Оля наслаждается лаской и тем больнее говорить следующие слова. — Я не могу. Это моя деревня, я тут всю жизнь живу, — она улыбается с ноткой грусти. — Я думаю, со временем они отстанут. Еще лет пять, и я буду совсем старая. — Они же будут тебе вдовцов сватать… Я знаю, как это происходит. — Насильно не выдадут, — пожимает плечами Оля, ободряюще улыбается грустной Серафиме, у которой крупные слезы по щекам катятся. Она поднимается, чтобы их сцеловать. — Все будет хорошо. Я умею отказываться, сердце мое. Серафима молчит, но не отстраняется, когда Оля целует ее, и она думает, что это хороший знак. Оставшиеся дни до Купальской ночи Оля и близко не подходит к Игорю. Наблюдает издалека как тот обсуждает что-то то со старостой, то с кем-то еще, прислушивается к перешептываниям: «с ума что ли Игорь наш сошел, ведьму найти не может, страшилки рассказывает какие-то». — Намекнуть Ефиму, что ли, что, похоже, разозлил Игорь Серафимочку нашу чем-то, — задумчиво говорит бабка Агафья у колодца, пока ее невестка набирает ведра воды. Оля ждет своей очереди, посматривает на нее. — Пусть скажет, чтобы тот прощения просил или уехал куда. Не доведет до добра если ведьма на кого-то обозлится. Олечка, а ты не знаешь, что у них случилось? Симочка не говорила? Оля не сдерживает усмешку: Агафья, пожалуй, была единственной, кто обращался к Серафиме как к «Симочке», причем даже пару раз в глаза. — Нет, баб Агафья, — пожимает она плечами, сдувает с носа подлетевшего комара. — Говорила только, не понравилось ему, что она сказала, что на нем заговор на помутнение разума наложен, вот и бесится теперь. Вокруг зашептались, обсуждая, и Оля на секунду закрывает глаза. К Серафиме с расспросами все равно не рискнут лезть, а так веры словам Игоря будет и того меньше. Ее слово против слова приезжего, и так ясно, кому поверят. Костер в купальскую ночь выходит на славу. Огромный, яркий, горячий — Оля, поводив с остальными хороводы, отходит в сторону, когда начинают прыгать парочки. Устраивается на притащенном бревне, кладет рядом лук: на случай, если все же выйдет какой зверь на шум или в лесу кто-то в неприятности влезет. Серафима на ее предложение пойти вместе лишь усмехнулась, напомнила, что через костер вообще-то прыгают чтобы нечисть и всяких ведьм от себя отвадить. И правда, глупо вышло, но Оля все равно до сих пор чувствует укол разочарования. Венок-то хоть вреда не принесет? Она и плетет его. Собирает цветы вместе с остальными девушками, сплетает в узор — думает, что, наверное, лучше бы подобрать и лекарственные, из тех, что Серафиме нравятся. Но они обычно не очень красивые и в венке смотрятся плохо, так Оля с сожалением отказывается от этой идеи. От костра постепенно расходятся кто куда. К утру там остается Оля, поддерживающая уже не такой большой огонь, и еще несколько человек, то негромко поющих, то шумно что-то обсуждающих. Серафиму она не то, что слышит, хотя она не слишком пытается скрываться — чувствует спиной. Та подходит сзади, и на голову Оли опускается… Она поднимает руку, трогает пальцами — да, венок. Немного колючий, но, определенно, он. — Я тебе тоже сделала, — она берет лежащий рядом и Серафима садится на бревно, чтобы ей было удобней. Оля надевает на нее венок, любуется тем, как красиво смотрится зелень в рыжих волосах… Но вся Серафима сейчас красивая, красивей обычного, как будто волшебная ночь и ее внешности магии добавила. — Я думала, ты травы собирать будешь. — Собрала, — Серафима с улыбкой касается венка на голове Оли, потом — ее щеки. — Вот, за душой прекрасной девы для ритуала пришла. — Она и так твоя, — Оля сжимает ее запястье, не давая убрать руку с щеки. Серафима вспыхивает румянцем, отводит взгляд, нервно прикусывает нижнюю губу. — Ты же знаешь. — Не шути так, Оля, особенно в такую ночь, — говорит она, вздохнув грустно. Смотрит на костер, кутается в накинутый на плечи платок, на котором листья прицепившиеся — видать, и правда только из леса вышла, наверное, просто корзину в дом закинула и сюда пошла. К ней. От этого в груди теплеет. — Не шучу я, — качает головой Оля, но Серафима лишь вздыхает еще раз. Думает о чем-то своем, кусает губу, прежде чем подняться и протянуть Оле руку. — Пойдем? Ты же хотела прыгнуть. — Так это же от ведьм защита, сама говорила? — Ты что, в глупости эти веришь? — у Серафимы ведьминские огоньки в глазах, улыбка широкая и игривая, как тут отказать? Тем более, что Оля, и правда, хочет, даже если это глупая традиция. — Не боишься, что увидят? — спрашивает, покорно сжимая ее пальцы и поднимаясь. Серафима пожимает плечами. — Ты же сказала, что твоя душа и так моя. Боишься, что другие узнают? Оля не боится, так что тянет ее в сторону огня. Пламя едва обжигает их сцепленные руки, прыжок дается даже слишком легко, легче только не выпускать пальцы Серафимы из своей ладони. До ушей Оли доносятся громкие шутки и смех со стороны оставшихся, но она едва ли их слышит, сейчас смотря лишь на стоящую рядом Серафиму. Раскрасневшуюся, то ли от жара, то ли от смущения. Но в следующее мгновение та уже бледнеет, смотря куда-то ей за спину, во взгляде мелькают золотые искры — и Оля знает, кто там, даже до того, как резко разворачивается, закрывая собой Серафиму. Игорь подходит к ним. Безоружный, но лицо такое, что даже жар от близкого костра не спасает. — Да мне повезло, — хмыкает он, смотрит за плечо Оли. Скалится довольно. — Не думал, что выползешь. — Иди куда шел, — отрезает Оля. Жалеет об оставленном в стороне луке: с оружием говорить с ним куда лучше, особенно когда Серафима сжимает ее запястье ледяными пальцами. — Нам нужно поговорить. Отойди, Оль, не мешайся. О, Оля собирается мешаться. Она открывает рот, чтобы это сказать, но Серафима сжимает ее руку чуть крепче, прижимается к уху губами. — Дай мне поговорить с ним. Все будет в порядке, правда. — Но, Серафим… — Я ведьма, забыла? — та отпускает ее запястье. Оля окидывает Игоря оценивающим взглядом, но потом покорно вздыхает, отходит в сторону, как раз к оставленному до этого бревну. Цепляет колчан за спину, сжимает рукоять лука, смотрит внимательно за этими двумя. Игорь говорит что-то, Серафима кутается в платок, смотрит хмуро, но с усмешкой на губах. Оля со своего места чувствует, как та нервничает, и руки чешутся от желания подойти, обнять за плечи, поддержать своим прикосновением. Стрела ложится на тетиву сразу же, стоит только Игорю поднять руку, а Серафиме — сделать шаг назад. — Ты в кого стрелять-то собралась? — рядом с ней плюхается порядком подвыпивший Сашка, обнимает за плечи, машет в сторону Серафимы и Игоря. — Что, увела ведьма твоего жениха? — Саш… — Оля не отводит от них взгляда. — Руку убери. Не твое дело. — Или ты переживаешь, что он ее уведет? Оля сжимает губы. — Через костер с ней еще прыгаешь. Поэтому мне отказывала, да? Саша, наверняка, слишком пьян и только поэтому вообще рискнул полезть к Оле, когда у нее в руках лук. — Я тебе руку сломаю, если не уберешь ее с моего плеча, — уже порядком раздраженно говорит она и ловит взгляд Серафимы, которая сощуривает глаза и Сашка в следующее же мгновение с истошным криком отшатывается, тряся ладонью и сваливаясь с бревна. Игорь окликает Серафиму, и та снова смотрит на него, шипит что-то, от чего тот бледнеет и напрягается, и Оля уже без раздумий встает на ноги. Чуя опасность. Игорь подается вперед, стрела царапает его запястье — хватает, чтобы Серафима успела увернуться. Саша, дернувший в последний момент Олю за косу и сбивший прицел, ругается, получив локтем в живот, но затылком по носу добавить не выходит: тот накручивает косу на руку, фиксирует голову. Прижимается со спины, придавливая и колчан. Оля никогда так не сожалела о том, что не взяла с собой кинжал. Обеспокоенные голоса встревожившихся парней глушит рев вспыхнувшего высокого пламени, который блестит в глазах Серафимы, и Оля отчаянно выдыхает, встречаясь взглядами с Игорем. Тот бросается к Серафиме, в его руке мелькает кинжал. Оля дергается, но уже поздно. Костер вспыхивает, как никогда ярко. Пламя, словно речной поток, скользит по траве, яркое, горячее, обжигающее — смертельное. За мгновение до того, как оно окутывает ее, Оля жмурится, но ее лишь обдувает горячий ветер да покалывает кожу. Сашка же сзади орет, хватка на ней исчезает, и Оля открывает глаза, оглядывается растерянно. Огонь вокруг бушует, но не вредит ей. После секундной растерянности, она бросается сквозь него, натыкается на Игоря — такого же не тронутого, растерянного, оглядывающегося в поисках Серафимы — и без раздумий, пока тот не осознал ничего, выхватывает из-за спины стрелу и втыкает ему в горло, поваливая на землю. Выхватывает из ослабевших пальцев кинжал и одним ударом заканчивает начатое, чувствуя, как по пальцем течет горячая кровь. Впервые — человеческая. — Нет! — визжит Серафима совсем рядом, кидается к ней, пытается оттащить, но уже поздно. Игорь под ней — абсолютно точно мертв. Пламя становится ярче, сильнее, и Оля в какое-то мгновение думает, что вот тут-то Серафима ее и сожжет. За то, что испортила всю ее месть. Все ее планы. Она сидит на трупе, чувствует, как та загнанно дышит, сжимая ее плечи. Серафима сглатывает. Отпускает ее. Оля рискует повернуться. Смотрит в золотые глаза, смотрит на текущие по щекам слезы — касается окровавленными ладонями ее лица, оставляя алые разводы вместо прозрачных. — Спасибо, — говорит негромко, но Серафима слабо усмехается в ответ. Оля целует ее, словно вокруг нет поднявшегося на землю Ада. Словно не знает, что пламя выжигает вокруг все — и всех. Серафима в ее руках важнее. Всегда — важнее.