Только мой принц (18+)

Намджун смотрит в глаза, полные лунной печали, и его огромное драконье сердце изнывает от тоски. Как можно было обидеть его — такого? Такого светлого, такого кроткого, такого… омегу? Ну, да, принц-омега — горе в семье. Народная поговорка вполне отражает реальное положение дел, но разве кто-то в этом виноват? Если и да, то точно не этот волшебный парень, что сейчас так долго и упорно смотрит ему в глаза. Большие, злые, полные мрака драконьи глаза. — Убей меня? Намджун злобно скалит пасть и фыркает, предупреждающе выпуская пока лишь лёгкое облачко чёрного дыма. Принц никогда не плачет, но в его голосе — слёзы, в его глазах — тоска, он весь — воплощение отчаяния. — Тебе же нетрудно, дракон, я же знаю. Принц склоняется ниже, высовываясь из башни уже опасно, почти по пояс, и Намджун предупреждающе рычит, чтобы не смел. Юноша усмехается, и сердце дракона гулко ухает от этой чудной улыбки на этих пухлых губах. Ни у одной принцессы во всём мире нет и не может быть такой улыбки. А Намджуну пятьсот, Намджун кого только не повидал! — Я же всё знаю, — продолжает мелодичный до дрожи где-то в серёдке груди голос, — всё. Ты не мой дракон. Мой отказался, несмотря на угрозу проклятья. Я видел его во сне — моего дракона. Он синий с золотом, у него витые рога и шипы на шее. Он страшный. Он отвратительно страшный. А ты… — Он вздыхает и снова опускает взгляд на Намджуна, который замер, лёжа под башней, и слушает его, боясь пропустить и слово. — Ты не такой… Ты красивый. Ты просто звёздно красив, дракон! Намджун прикрывает глаза и пытается сдержать рвущийся из груди тоскливый рык. В голосе Принца безнадёжность всего неба. Красивый… Разве он красив? Рядом с этим принцем, который — само воплощение красоты, Намджун всегда казался себе слишком уродливым, слишком мерзким. Может, именно поэтому никогда и не показывал ему своё человечье обличье. Чтобы принц не перестал смотреть на него восхищёнными глазами — такими, какими посмотрел в самый первый раз, когда его, принесённого сюда силой, скрученным по рукам и ногам, швырнули на мощённый булыжником двор к лапам Намджуна. Тогда юноша вскочил, упал и снова попытался вскочить, повязка, что прикрывала ему глаза, соскользнула, и он уставился в морду Намджуну, который с изумлением наблюдал за его метаниями. — А-ахх!.. — вырвалось у принца из груди. — Ты… ты такой… И всё. Больше ничего не надо было опытному дракону Намджуну, чтобы понять, что он согласится на этот дикий контракт, полулегальный, так как это было против всех законов — стеречь чужую принцессу и драться с чужим… Ну, да. Тут явно всё будет очень интересно. Но не это было важно. Главное — его глаза. Большие, выразительные, полные солнечного восторга. «Ты такой…» — это Намджуну часто снилось. И приносило странную щемящую боль вкупе с томным восторгом. Ему говорили и до этого, что драконом он красив, он это, дьявол вас всех побери, и так знал! Но… «Ты такой…» Чего он не знал тогда, так это того, чем всё у них закончится. — Убей меня, дракон, — тихо шепчет принц. Намджун шевелит острым длинным ухом и нетерпеливо дрожит шикарной кисточкой на нём. — Убей… Ещё одну течку я не переживу здесь… так… Никто не придёт, неужели ты не понимаешь? Никто не придёт за таким уродством природы, как я! Омега должна быть девочкой. Мы оба это знаем. Деньги тебе заплатили, никто ведь за эти два года и не вспомнил обо мне, вестей не было. Все о нас забыли. Убей меня — я больше не хочу мучить тебя и мучиться сам. Умоляю… Намджун больше не в силах сдержать ярость, он вскакивает на лапы, выгибает спину и шею — и посылает в небо оглушающий злобный вопль. Нет! Нет, нет, нет! Так не должно быть! Вслед за диким криком уходят в небо две огненные полосы, они словно охватывают тучи, озаряя их с краёв так, будто Намджун подпалил это проклятое небо, которое послало этому милому омеге его жестокую судьбу. Как же он ненавидит этот мир, что так терзает его Принца! Как же он благодарен этому миру за то, что этот Принц в нём есть. Намджуна разрывает от боли и сомнений, он взмахивает огромными крыльями — и взлетает стремительно, почти отвесно вверх, несётся с огромной скоростью, ныряет в облака и в ярости начинает плеваться огнём, зажигая небеса. Но огонь тает, распадается на искры — и ничего не происходит. Небеса по-прежнему пустынны, холодны и безжалостны. Они не будут помогать ему. Они не будут помогать его Принцу. Он должен помочь им обоим сам. И ведь он точно знает как. Знает, но безумно, просто безумно боится в этом себе признаться.

***

— Зачем тебе всё это? — недоверчиво косится на него Юнги. — Эй, Джун, что ты там задумал? Брось. Я уже вижу, что какую-то херню собираешься творить! Голос у него хриплый: видимо, опять всю ночь горланил человеческие песни в придорожном трактире. Сам-то вон с людьми постоянно якшается, мальчишку себе нашёл человеческого, тоже, говорят, был принцем… А туда же, советы ещё давать и упрекать… Намджун вздыхает и подтягивает подпругу на великолепном атласно-чёрном жеребце. — Джун, не дури, — снова хрипит Юнги и кидает вороватый взгляд вбок, где суетится у огромной яблони, собирая румяные яблоки, Чимин. Он понижает голос и продолжает: — На меня не смотри, у меня ситуёвина была — сам знаешь — чрезвычайная. — Вот и у меня, — едва слышно произносит Намджун и быстро достаёт из ножен мощный меч, грозу и гордость его рода. Когда-то его прапрадед грохнул кого-то важного из людей, чтобы завладеть им. Если бы знал, для чего его будет использовать его праправнук, им же бы и закололся, честное слово. Намджун усмехается своим мыслям и понимает, что пропустил что-то из ворчания Юнги. — …поэтому и взял его! А у тебя что? И принцесса твоя давно в могиле, никому ничего ты не должен! Жил бы себе вволю, потрахивал бы заезжих ведьм да русалок каких-нибудь пошлюховатее, залётных драконов из свободных, молодых да ранних, кому неймётся, ловил бы да раскладывал или на золото разводил — чем не жизнь? Жил же ведь ты так, радовался! Зачем тебе всё это надо было? Намджун ответа на этот вопрос не знает. Что-то чувствовал. Когда пришли просить — чувствовал. Когда трижды выгонял с отказом — уже понимал, что согласится. Когда опалил огнём карету отца своего Принца — тоже чувствовал. И теперь вот — чувствует. Он осматривает меч и пробует остроту. На пальце — кровь. Отлично, значит, будет не так сложно и не так больно. Не то чтобы боль была страшна, но ведь он и так собирается на жуткое дело, зачем ещё и мучиться? — Я задницей своей чувствую, что ты задумал полное дерьмо, — мрачно говорит Юнги. — Потому что с такой мордой ничего хорошего не замыслишь. — Тебя ждут, — кивает ему на приплясывающего невдалеке с огромной корзиной яблок Чимина Намджун. — Спасибо за всё. Расчётом доволен? Юнги вздыхает и подбрасывает на ладони небольшой мешочек с монетами. Не простыми — старинными, хасарскими. Вторая большая ценность Намджуновой семьи. Не все, конечно, но пять — это больше, чем небольшая гора обычного человеческого золота. Так что… — Доволен. Жеребчик справный, когда закончишь, сможешь превыгодно продать, да смотри не продешеви. Всё хорошо будет, да ведь? Да, ты у нас молодец, я знаю. — Морда у Юнги сильно противоречит его словам, но Намджун на это уже не смотрит. Надо делать, пока решимость не иссякла. И он, лихо вскочив на коня, который тут же поднялся на дыбы, желая скинуть ездока, пришпоривает его жёстко перехватывает поводья и прижимается к нему, показывая, что падать не намерен. Он внутренне грозно рычит — и конь тут же отвечает жалобным ржанием, признавая в нём зверя сильнее, хозяина. — Прощай, Юнги, — говорит Намджун. — Если что — не поминай лихом. — Трахай его аккуратнее, — отзывается Юнги и щурит свои хитрые лисьи глаза. — И помни, что у тебя слишком большой, для узкой человеческой… Намджун его недослушивает, пришпоривает коня — и мчится со двора этого бесстыдного развратника со скоростью молнии, ощущая, как горят его щёки и невольно лезет на лицо совершенно тупая улыбка.

***

Чёрная кровь капает в тёмно-синюю прозрачную воду и расплывается по ней пятнами, омутняя её, делая серой, страшной. Дикий вопль боли ещё отдаётся эхом в вершинах Чёрных скал. Намджун падает мордой в воду, обессиленный только что совершённым, жадно глотает её, задыхается, вода заполняет ему нос — и он отфыркивается, чуть повернув морду в сторону. Дьявол! Кто же знал, что это будет так больно! И то, что меч острый, сделало эту боль короче, но не слабее! Он пытается встать на лапы, но они не слушаются его, палец скользит по острию меча — и он снова чувствует боль от пореза. Переступает передними лапами и отшвыривает меч дальше. Мотает огромной, тяжёлой, словно свинцом сейчас налитой головой, в ушах всё ещё стоит собственный тройной вопль. «Слабый, — мучительно глотает он горькую, отдающую пламенем слюну, — какой же я… слабый. Куда что девалось? Трёх принцев грохнул, с войском псоглавцев — уж на что воинами были — справился, считай, в одиночку. Такой замок себе отгрохал… А сейчас… Два года мыслей о нём — и вот он — я… Жалкий. Оценит ли он? Поверит ли? И главное — что дальше? Отвезу его к его отцу, скажу, что не по нраву — пусть ищет кого-то. Больше клейма неспасённой омеги на нём не будет, найдёт себе кого-нибудь… — Он почувствовал, как запекает ему глаза и начинает выжигать горло гнев. — А я? А что мне? Почему, в конце концов, а? Почему не… почему не…» Додумывать он не решается. Это слишком больно. Дракон, влюблённый в человека, — это почти табу. То есть было табу. Но в последние пару десятков лет все словно посказились, и Намджун лично слышал штук десять историй о том, что драконы нынче не те, что чуть не поголовно влюбляются в людей, то в принцесс, а то и в принцев… «Чуден свет, — думал он, слыша эти истории, — наверно, к концу всё идёт». И что же теперь? Сам, как один из этих скажённых, не может думать ни о ком, кроме всеми забытого, печального, невероятного и волшебного юноши, заточённого у него же в темнице. И ждущего своего принца. Своего, дракон, слышишь? А если всё напрасно? Вот приедет он сейчас к нему — весь такой из себя герой — а там и нет никого? Может, как раз принц-то его и пришёл? Вытащил из замка, порыскал в поисках дракона да на радостях, что и нет никого, убежали они? Намджун поднимает голову к небесам и снова, как уже было не раз, громко и тоскливо рычит, так, что деревья гнутся и скалы дрожат. Всё без толку. Боль и страх, тревога и сомнения не уходят. И никуда не девается из сердца такая неправильная, саднящая и сладкая нежность при воспоминании о тёплых тёмно-карих глазах, пухлых розовых губах и родинке на левой скуле. Ма-а-аленькой, но такой манящей… Намджун рассматривал её не раз, когда нагло заглядывал ночью в окно его узкой спаленки в башне. Принц всегда спал на спине, чинно вытянув руки вдоль тела на покрывале. Сказывалось королевское воспитание. Лицо его и молочно-белую в обрамлении кружев ночной рубашки шею часто-часто освещала благосклонная к Намджуну луна. И он смотрел и смотрел в это лицо. А ещё он мечтал узнать, чем пахнет этот омега. Драконом это почуять было нельзя, а в человека он так и не решился обратиться. Даже когда принц, приготовив себе из принесённого Намджуном мяса что-то вкусное, ласково звал его, пытаясь угостить и прося принять человеческий облик. Даже когда страстно хотелось подглядеть за моющимся юношей в низенькое окошко купаленки, куда нельзя было заглянуть из-за драконьего роста. Не мог. Боялся, что тогда просто не сможет удержаться. Влюбится окончательно — человечьим-то слабым сердцем. Не зря боялся. Вышло даже хуже: влюбился сердцем драконьим, которое раз — и навсегда. И что вот теперь было ему делать? Но это всё потом, потом. Сейчас надо было сделать над собой усилие, утишить кровь и быстро залечить раны на человеческом теле, чтобы и следа не осталось от того, на что он решился ради этой своей сумасбродной идеи. А потом — на коня и к знакомой башне. Вперёд, Намджун. Вперёд, сумасшедший дракон, лети навстречу своей горькой судьбе.

***

— Что это?.. Голос принца срывается, а глаза, покрытые странной блестящей влагой, стекленеют, когда останавливаются на том, что Намджун гордо и небрежно швырнул к его ногам. — Это кисти с его ушей, — внушительно проговаривает он. — Чтобы никто не сомневался, что я победил его и… — Так ты… — Принц туго сглатывает и пытается оттянуть от шеи кружевное жабо. — Ты, что ли, на самом деле убил… его? — А как иначе это… — Намджун презрительно усмехается и, поддев грязные окровавленные ошмётки своей былой гордости, чёрных ушных кисточек, откидывает их немного в сторону. — …оказалось бы у меня? Он одним махом вынимает из ножен меч и, перехватив его другой рукой, протягивает Принцу. — Это его кровь! — Под сводами башни его голос звучит резко и, кажется, слишком громко. Но с непривычки — всё-таки человеческим горлом он не пользовался слишком долго — он не может его утишить. — Посмотри, ради тебя, омега, я сделал то, что… — Зачем?.. Принц почти шепчет это, а дальше происходит то, от чего Намджун совершенно теряется. Словно подкошенный, Принц падает на колени и, склонившись над окровавленными кистями, закрывает лицо руками. — Зачем? Зачем ты это сделал? — Его голос звучит глухо, но Намджун, весь трепеща от изумления и какого-то дикого, тревожного недоверия, слышит в нём слёзы. — Он был таким красивым! Он был мне другом… Он единственный… Ни за что не осуждал меня… — Но ведь это… ммм… — Намджун впервые в жизни представления не имеет, что сказать, да и сами слова не идут с языка. Он растерян. Он сметён этим искренним и таким ужасно непонятным ему горем, что звучит в голосе Принца. — Он же, ну, дракон! Ты же ждал пр… меня же ждал, разве нет? — Я никого не ждал. Неожиданно Принц поднимает глаза, и Намджун в очередной раз изумлённо распахивает свои: на лице юноши нет и следа слёз. Оно словно заледенело, застыло в мраморе — прекрасное, но холодное, почти жестокое. Лицо… убийцы. Взгляд Принца приковывает поражённого Намджуна к месту, и он не сразу понимает, что юноша медленно поднимается. И только когда тот кидается к нему и у его горла, едва не впиваясь в кожу, замирает стальной клинок, Намджун осознаёт, что одно движение, одно неверное слово — и он труп! — Подожди, — хрипит он, — ты… ты спятил? Я принц, принц этой… Аркави! Я твой спас… Да тиш-ш… ммм… Горячая ладонь накрывает ему рот, Принц дёргает ею — и чуть не сворачивает Намджуну челюсть. Больше пользуясь замешательством дракона, чем своей силой. И острие ножа уже всерьёз, больно царапая кожу, впивается в основание шеи дракона. Пальцы Принца стискивают ему волосы и снова дёргаются, причиняя странную, какую-то сладкую боль. Намджун вообще не понимает, что происходит и как он, такой сильный, такой умелый боец, оказывается взятым в плен этим нелепым, тонким, гибким, как лозинка, мальчиком. И откуда, демоны его побери, у этого щенка нож?! — Где ты его оставил? — негромко и очень холодно спрашивает Принц. — Где его… Где он? — Кто? — тупит Намджун и тут же хрипло охает, когда Принц стискивает его волосы сильнее и нажимает на нож. — Да сука же… Зачем он тебе? Зачем тебе его тру… — Заткнись! — Принц почти кричит, он словно пугается слов Намджуна. — Я не верю! Не верю, чтобы он так просто сдался тебе! На тебе ни царапины! А он огромный, сильный, он божественно красив и столь же могуч! Он царственно мощный, он дышит пламенем! А ты… ты! Кто ты вообще такой, чтобы на него… Ты! Мерзавец! В его словах столько гнева, боли и отчаяния, что Намджун прижмуривается от постепенно озаряющего его осознания: этот мальчик восхищается им! Этот мальчик вне себя от горя, потому что думает, что он, дракон Намджун, погиб от руки какого-то там грёбаного освободителя! — Погоди, — сипит он, — погоди, послушай… Я приехал спасти тебя, я приехал дать тебе… — Он вдыхает тяжко, так как нож царапает его шею вполне ощутимо. — …свободу я дам тебе! Свободу! Я отвезу тебя родителям, и ты сможешь жить… Жить дальше! — Вся моя жизнь была здесь! — слышит он яростный шёпот. Кажется, Принц уже не может говорить в голос. — Здесь, рядом с ним! Он один заботился обо мне! За всю мою жизнь он один был рад мне! Он смотрел на меня — и мне было тепло! Он грел меня, когда мне было страшно и холодно! Воду мне грел, комнату и… и… — Принц захлёбывается воздухом, закашливается, его руки дрожат, и Намджуну бы ничего не стоило сбросить их с себя, но он стоит, словно громом поражённый, не в силах и двинуться. — Но ты же хотел умереть, — шепчет он потерянно, — ты у него смерти… просил… — И замирает, только сейчас понимая, что сказал. Пальцы Принца разжимаются. И опускается рука с ножом. Намджун стоит, не смея глубоко вдохнуть, обернуться и посмотреть на него. Придурок… какой же он придурок! Так бездарно выдать себя! Так тупо, так… — Ты?.. — Голос Принца звучит тихо, он явно напуган, но, кроме страха, в этом голосе есть и что-то другое. — Это ведь… ты? Намджун, всё так же, не поворачиваясь, подходит к распахнутому окну и, запрокинув голову, глубоко вдыхает. Ему надо успокоиться. Ему срочно надо прийти в себя! Он взрослый. Он умный. Он опытный. Он должен что-то сделать, чтобы немедленно всё исправить, чтобы всё расставить по местам. У него должно получиться! Столько книг прочитано, столько знаний о мире, драконах, людях в его голове — неужели он не справится с каким-то мальчишкой, который даже и… Неожиданно сильные руки обвивают его за пояс, а к спине прижимается гибкое, крепкое тело. Намджун замирает, невольно глубоко вдыхая, и, закрыв глаза, сжимает губы, чтобы не выпустить позорно сладкий стон от того, что чует… Этот омега пахнет лавандой… Пронзительно-свежей, утренней, когда цветы полуоткрыты, на них прозрачная роса и они легко качаются под дуновением ветра, который приносит отдалённую травяную терпкость только что скошенных лугов… Намджун дышит этим божественным ароматом откровенно, грудь его вздымается, а руки невольно находят пальцы омеги, переплетённые у него на поясе. — Я не принц, — хрипло давит из себя Намджун. — Я не могу дать тебе то, что тебе… — Как тебя зовут? — перебивает его юноша и укладывает голову на его затылок. — Намджун. — Собственное имя отчего-то кажется вдруг странным и смешным. Он прикусывает в досаде губу. — А меня зовут Хёнджин, — звучит мягкий высокий голос. — Я омега. Я принц Олимпии. Я… Я твой Принц. — И чего же ты хочешь от меня, мой Принц? — тихо спрашивает Намджун, прикрывая глаза. Его дыхание рвётся, потому что тёплые, чуть влажные губы оказываются слишком близко к его шее, и когда они шевелятся, по ней идёт тепло, а по телу — невыразимо приятные мурашки. — Отвези меня к себе. Я знаю, что у тебя есть замок. Я знаю, что ты возился со мной два года, а значит, в твоём сердце никого нет. Я знаю… — Голос принца становится тише, более робким, нежным. — …что те кисточки… Они ведь на самом деле с твоих ушей, да? Ты… Ты принёс их мне в дар, Намджун. Так вот я принимаю этот дар. Они будут выкупом за меня. Я знаю, как дорого всё такое вам, драконам. Намджун хмурится и, осторожно разомкнув руки Принца на своём поясе, поворачивается к нему. Хёнджин отступает и немного растерянно, с затаённым страхом смотрит ему в лицо. — Ты… не хочешь? — тихо спрашивает он. — Ты просил тебя убить, — упрямо хмурясь, произносит Намджун. — Почему? А если бы я… — Нет. — Хёнджин мотает головой, мягко и печально усмехается. — Ты бы ни за что не причинил мне вред. Но я безумно хотел увидеть тебя человеком. Думал, что ты пожалеешь меня — и обратишься, чтобы утешить. А ты… А ты — вот. У Намджуна вертится на языке ещё один вопрос — стыдной, но слишком желанный, о течке, о которой говорил Хёнджин. Но он не смеет: слишком много наивного восхищения и света в огромных полумесяцах напротив. Принц рассматривает его, как картинку. — Красивый, — говорит он и смущённо улыбается. — И драконом, и… — Я нравлюсь тебе? — перебивает его Намджун. — Очень нравлюсь? Хёнджин заливается румянцем и быстро отводит глаза. Кажется, до него только сейчас начинает доходить, о чём он тут так отважно болтал с практически незнакомым ему чело… драконом. — Если нравлюсь, то я заберу тебя, — быстро договаривает Намджун. — Унесу в свой замок. И сделаю своим мужем. До конца твоих дней. Хёнджин поднимает на него взгляд, и у Намджуна перехватывает дыхание — таким потрясённым и счастливым он видит Принца впервые. Это понятно, конечно, но сбивает с ног и заставляет сердце выпрыгивать из груди. Принц ничего не отвечает, лишь покусывает свои невозможные губы и чуть кривовато улыбается, словно никак не может эту улыбку исправить, так как не владеет собой. Но Намджуну уже и не нужны слова. Он быстро снимает со своего пальца единственное своё человеческое нательное украшение — старинное кольцо своего рода, тяжёлое, старого золота с большим, заговорённым на удачу и долголетие сапфиром посередине, берёт левую руку принца и надевает ему это кольцо на средний палец — Ты мой, принц, — тихо говорит он, пристально глядя в потемневшие и блистающие звёздами глаза-полумесяцы. — Ты только мой принц, ясно тебе? И Хёнджин поднимает руку к губам и целует кольцо. — Я твой принц, — едва слышно шепчет он. — Наконец-то я только твой… принц.