92 дня

      После будничной прогулки по пролеску, отделявшего пристань от остального пионерлагеря, я решил вернуться обратно. «Совёнок», каким я его знал, совершенно изменился. Он и так-то был странным: в то время, как обычно в советских лагерях смена длилась от двадцати восьми до сорока дня, в детских и того меньше она протекала ещё меньше — всего лишь двадцать один день. Но сегодня наступили уже девяносто вторые сутки моего пребывания в «Совёнке».       Что странно — я успел перебывать во всех местах — и ни единый человек не попался мне на глаза. Ни пионерки, ни пионеры, ни вожатая, ни медсестра. Абсолютно никто. Периодически возникали мысли по типу: а может, они уехали? Но в таком случае почему мне ничего не сказали? Это во-первых. А во-вторых, тем более почему они не взяли меня с собой? Повторюсь, странно всё это…       Наконец я дошёл до домика Ольги Дмитриевны, нашей пионервожатой. На ступенях сидела коричневато-бурая кошка, которая уставилась на меня цепкими глазами, едва я появился в её поле зрения. Конечно, в этом животном не было ничего экстраординарного — самая обычная кошка, каких я много видел и в реальном мире. Не успел я подойти к ней и погладить, как она на моих глазах обратилась миниатюрной полуголой девушкой. Она показалась мне очень даже миленькой. Но вот кошачьи зрачки, заострённые мохнатые ушки, растущие из обрамлённой коричневыми спутанными волосьями головы, длинные когти на руках и ногах, а также слегка выпирающие из небольшого ротика клыки портили впечатления от первого созерцания этого существа. — Эй… Ты кто?! — крикнул я, оставаясь в стороне и раздумав приближаться к ней.       Кошко-девушка засмеялась, гортанно помуркивая, и, ни слова не говоря, поманила меня когтистым пальчиком к себе. Пересиливая возникший иррациональный страх, я всё же оказался вплотную к ней. Несмотря на первобытный инстинкт самосохранения, противоречивое чувство любопытства пересиливало боязнь непонятного существа, которое явно пришло сюда из другого измерения.       Как только я вплотную приблизился к ней и уселся на ступеньку, она заговорила человеческим голосом: — Поласкай меня, Семён… Почеши мне за ушком! «Вот те раз, бабушка, и Юрьев день!..» — Откуда… ты знаешь… моё… имя? — только и оставалось мне, как промямлить эту нелепую фразу в крайнем смятении. — Ой… — вздохнула кошко-девушка. — Ну тебе жалко, что ли? Или ты кошек не любишь? — Люблю, — сказал как отрезал я. — Впрочем, ты капризулина ещё та, но зато очень даже миленькая!       Протянув руку, я провёл её по мохнатой спине. Кошко-девушка изогнулась и начала кататься. — Мур-мяу, Юле очень приятно! — сладко фыркнула она. — Так тебя Юля зовут? — спросил я.       Она кивнула. — А против шерсти как? — с этими словами я разгладил волосы на пушистом животике, и мои пальцы случайно задели её небольшие выпуклости, которые просвечивались алыми сосцами через порванную тряпичную накидку туманного происхождения.       Юля зарычала и куснула меня за руку. — Ай, твою за ногу, больно же! — вскрикнул я, отдёргивая прокушенную до мяса ладонь в сторону.       Она тем временем начала бодать меня головой, словно пытаясь что-то сказать, хотя, как уже было ясно, природа не обделила её внятной речью.       Я поднял голову.       Напротив домика вожатой в некотором отдалении стоял пионер, как две капли воды похожий на меня. Братьев-близнецов у меня и в помине не было! Но даже не это самое страшное. Правой рукой он держал за плечо моего друга Толика, а левой приставил кривой канцелярский нож к его горлу. — Семён, — обратился ко мне пионер голосом, идентичным моему на все сто процентов, — Толик у меня в заложниках! Если ты не спасёшь его сиюминутно, я перережу ему глотку, и он захлебнётся собственной кровью по твоей же вине! Понял меня, кретин?! — Ах ты, паскуда… — прошипел я, поднимаясь с колен медленно от шока. — Отпусти его, ублюдок! Отпусти Толика, поганая мразь! — А ты вызволи друга из беды и не сотрясай своим пафосным ртом здешний воздух! — мерзко осклабился пионер, приближая страшный канцелярский нож всё ближе к глотке Толика. — Дерзай, дерзай, Семён! И я освобожу Толика…       Не помня себя от неописуемого исступления, я сорвался с крыльца и со всех ног ринулся на помощь к Толику. Он и этот противный пионер стояли от меня всего лишь в каких-то десяти метрах. Но я не успел добежать. На моём пути уже стояла Юля, продолжающая гадко и приторно мило улыбаться, будто ничего не происходит. — Уйди с дороги!!! Убирайся!!! Пошла прочь!!! — яростно заорал я во всю глотку.       Она сбила меня с ног, и перед своим падением я успел увидеть, как пионер вогнал Толику нож в горло по самую рукоять. Толик отчаянно закричал и заплакал, орошая землю под собой кровью и слезами. Меня как будто парализовало, я был полон сил, но каким-то мистическим образом не мог заставить себя пошевелиться.       Пионер несколько раз провернул нож в глотке Толика, причиняя ему невыносимые предсмертные страдания, торжествующе рассмеялся, вынул инструмент и оттолкнул. Толик упал, но попытался доползти до меня, в слезах мучительно хрипя моё имя, которое превратилось в набор отвратительных булькающих звуков, издаваемых зверски изувеченными голосовыми связками, однако, не успев проделать половины пути, он повалился оземь, глаза его закатились, и Толик испустил дух, затихнув навеки. — Каналья!!! Паскуда!!! Тварь!!! Мразота!!! Чудовище!!! Ненавижу тебя!!! Я тебя ненавижу, урод!!! Будь ты проклят! Чтоб ты сдох!!! — неистово возопил я как никогда раньше, осыпая загадочного изувера проклятьями. — Чтоб я сдох? — идиотски и нарочито спокойно переспросил пионер. — А впрочем, обязательно сдохну… Но ты вместе со мной…       Он подошёл вплотную ко мне, беспомощно лежащему на земле, и помахал перед моим лицом окровавленным канцелярским ножом, на котором ещё осталась биологическая жидкость мёртвого Толика. С самой извращённой и безумной ухмылкой, которую мне только приходилось когда-либо видеть, пионер сначала легонько прикоснулся к лезвию языком, а потом слизнул часть крови, обронив пару капель на землю. — Ты псих законченный! — рявкнул я.       Пионер тут же изменился в лице и с размаху вмазал по лицу грязным жестоким ботинком. — Заткнись, подлый паскудник! Не смог спасти друга, а теперь попусту злословит! Не хочешь кровушки Толяна попробовать? Она солёненькая, но её стоит распробовать, и вкус заиграет новыми красками! — Можно мне человечьего мясца, хозяин? — раздался вдруг голос Юли. — Конечно, Юлька, можешь даже не спрашивать! — бросил ей кровожадный пионер.       Я услышал чавканье, и вскоре мне на грудь склизким выпотрошенным студнем упала вырванная сонная артерия. Юля подползла ко мне и одарила самым ужасным поцелуем за всю мою жизнь. Её губы не были похожи ни на слегка шершавые Алисины, ни на нежно бархатистые Ленины, ни на ванильно-кремовые Славины. Во рту у себя я ощутил дико солёную чужую кровь и вонючие кошачьи слюни, перемешенные со спермой и блевотиной. — Кхе-кхе-кхе!..       Раскашлявшись, я почувствовал, как надорвал себе горло.       А пионер властно хлопнул Юлю по филейной части и коротко кинул: — Хватит играться! Нам пора! — Ай, хозяин, не трогай мой хвост! — пискнула кошко-девушка. — Не артачься, поэтому не за чем будет трогать! — был ей ответ.       Я впал в очень странное состояние и теперь едва мог осознавать происходящее вокруг, а способности к движению и говорению будто утратил…       Пионер и Юля взяли и потянули меня за плечи. На мгновенье я увидел бездыханное тело Толика, лежащее в луже напущенной им же крови. Бесчинствующие существа, навсегда изменившие жизнь в «Совёнке», взмыли в воздух вместе со мною. Пролетали они над всем, чем угодно: горами и реками, пустынями и озёрами, джунглями и вулканами, лесами и степями. При этом время пролетало очень быстро, хотя прямо на моих глазах солнечный день молниеносно сменялся лунной ночью так же, как молниеносно лунная ночь сменялась солнечным днём. В этом новом мире, в этом новом измерении время вообще бежало иначе.       Вскоре они вернулись туда, откуда и начинали полёт, — над лагерем. Там я увидел такое, что окончательно повергло меня в бездну уныния. Все мои друзья остались умерщвлены этими извергами, в чьей бесправной власти я оказался. Алиса, Славя, Лена, Ульяна, Женя, Мику, Ольга Дмитриевна, Виола, Электроник, Шурик, мой некогда закадычный друг Толик… Их одежды порвались, кожа истлела, кости выступили, а в глазах копошились могильные черви и мокрицы. — Смотри внимательно! — приказал мне пионер.       Мертвецы воззрились на меня с дикой печалью и, что самое душераздирающее, все как один принялись петь:

На наших глазах разрушаются стены, Срастаются руки, теряя контроль, И время уходит с загаженной сцены, Его заменяет вселенский покой…

      От подобного зрелища у меня навернулись слёзы, я приготовился заплакать навзрыд, но даже они не выходили, лишь наоборот, глубоко спрятались в недрах моих глаз. — Попрощайся с друзьями, Семён! — «великодушно» промурлыкала Юля.       Я что-то невнятно пробормотал и разрыдался. Вволю излив не один десяток слёз, я поднял воспалённые опустошённые глаза и увидел пред собой парящую в воздухе обнажённую девушку с огненно-красными волосами и отдающей белизной кожей. Правда интимные места мне разглядеть не удалось, так как они были скрыты за непонятной тёмной дымкой. — Ещё увидимся, Семён! — радостно сказала она и исчезла.       Пионер и Юля тут же схватили меня и устремились вниз.       Чем глубже они спускались под землю, тем становилось мне холоднее и хуже.       Вдруг я и они очутились в тёмном коридоре, поросшем странноватыми растениями, напоминающими борщевик, только намного более крупного размера. Неожиданно мои спутники по неволе, явно посланные злым роком, изменили свои облики до неузнаваемости. Пионер превратился в высоченную скрюченную антропоморфную лягушку с причудливым набалдашником на голове, напоминающим поломанную чёрно-белую корону с лёгким золотым оттенком. А на месте Юли я увидел человека с кошачьей мордой злющего вида, завёрнутого в мешковатый обесцвеченный балахон.       В полном молчании они провели меня по коридору, и перед ними и мной вдруг возникла та самая девушка, которую я видел чуть раньше. Она по прежнему улыбалась, но ни сколько не изменилась, а лишь похорошела ещё больше. Теперь мне стали видны её внушительные груди, которые увенчали упругие горошины розовых сосков. А в области лона, над плотоядно сверкающими и немного раздвинутыми тройными половыми губами, на меня смотрел багровый глаз, который то и дело осматривал вошедших с ног до головы. — Баал, Белет! Уходите! — приказала она.       Мои мучители-конвоиры низко поклонились и вышли вон. — Рада приветствовать тебя, Семён, на девятом кругу Преисподней! Ты имеешь честь находиться в присутствии Великой Княгини Мрака и Владычицы Тьмы, Лилит! — мрачно улыбнулась девушка. — Раньше я была простой девушкой, меня звали Елизаветой. Потом мать прокляла меня, и сам Князь Тьмы соблазнил меня, назначив главенствующей на девятом кругу! Если ты читал «Божественную комедию», то наверняка знаешь, что здесь место предателям. А ты как раз самый натуральный предатель. Иуда, бросивший своих друзей. Когда мой слуга Баал пытался убить Толика, ты мог его спасти, но не смог! In umbra malitae ambulate, in aeternum in triumpho tenebrarum, vi sonas veris nigrae malitiaes audiens! Fiat Tenebra Domina Ipsa excellet super te semel pro semper! Obscuritatem advoco amplectere te!       Вся ничтожная жизнь промелькнула у меня перед лицом, будто старый, давно забытый диафильм на пыльной киноплёнке.       Я обнаружил себя лежащем на поляне у въезда в пионерский лагерь «Совёнок». Передо мной стояли пионеры и пионерки, а также вожатая и медсестра. Все они продолжали быть ожившими трупами. И вновь из их закрытых ртов донеслась эта музыка:

На наших глазах исчезают потери,

Души выпускают скопившийся страх, Мы слышим шаги, открываются двери, И смерть исчезает на наших глазах…

      Постепенно я смирился с судьбой и услышал последнюю строчку:

На наших глазах, на наших глазах…