Кузнецов.

Кузнецов. Прошла битва за Сталинград. Наконец-то победа. Я потерял многих людей своего взвода, не мог смириться месяц, все терзали мысли о том, что я не смог их защитить. Гогу и других отвезли в тыл, в госпиталь. Мне пришло письмо, что он был повторно ранен, и ему нельзя было возвращаться на фронт. Так я с ним больше и не виделся. Уханов, Нечаев, Рубин остались живы из моего взвода. Другие все погибли в следующих боях. Дроздовский поменялся, я очень это заметил. Стало легче, я нашел общий язык. Он долго думал, что я не прощу ему смерть Тани и Сергуненкова. Он ошибался, я простил. Я не буду врать, что тоже остался таким. Я стал серьезнее. Я общался со всеми хорошо, но не испытывал того тепла и большой любви как в боях под рекой Мышковой. Я мог сказать Нечаеву-«Перестань.» когда он начинал петь «В парке Чаир.» Гитару ему подарили пехотинцы. Сейчас были бои за Днепр. Дроздовского ранило на Курской дуге, осколками в бок. Я его тащил по полю до ближайшей медсестры, которая лечила других, весь вспотевший, в июльскую жару, падая, поднимаясь, держал под плечи и тащил. Я уже капитан, на груди виднелись награды. В сентябре получил медаль «За Сталинград!». Стою сейчас, говорю с каким то парнем, белокурый, с голубыми глазами, тараторит постоянно, словарный запас у него интересный. Я все не понимал, как меня не ранило за все бои в последнее время. Постоянно выходил целый. Только старая контузия, когда меня еще на Сталинграде отбросило взрывной волной от пушки на ящики, она давала о себе знать. Звон в ушах, резкие боли, темнота в глазах и бывало, что терялся, но продолжал стоять и командовать. Взвод новый не мог заменить старый, только может и Нечаев, который оставался радостным меня радовал. Рубин в последнее время не разговаривал, да и в бой особо не тянул его, он помогал старшине-повару. Уханов всегда был со мной, я мог ему рассказать все что накопилось, и более того если нужно проплакаться в плечо. Этого никто не видел, кроме него. Когда я ели живой выбрался из окружения, потеряв почти всех и того паренька белого, я стал еще больше другим. Я помню, как рвал себе волосы, сидел в окопе и бил себя по коленям, задыхаясь от крика. Я потерял Рубина, Нечаева. Уханов..Уханов был живой. Из того взвода остались пятеро,считая Уханова и меня. Я послал полковника, нагрубил, сказал, что он сухарь и что за человека я его не считаю. Как и хотел обнял Сергея. Сергей один поддерживал меня с того берега. А сейчас, Берлин, мое лицо не находило время для улыбки, седые волосы просвечивались на волосах, мне 25. Синяки под глазами стали как основной вид, губы всегда были сухие и потрескавшееся. Как же мне не хватало тех ребят. 8 мая, 5 часов утра, мы указывали людям дорогу из метро, которое наполнялось водой. Я остался один. Я понял, что не успею выбраться. Вот и все...сколько же еще будет идти война? Последнее,что я подумал. Так и закончилась история Николая Кузнецова, который несколько часов не успел дожить до победы. В памяти Уханова он всегда останется тем самым пацаном, таким пацаном, которым он его видел и запомнил больше всего у тех эшелонов. Где все стояли и смеялись, пели, играли на гитаре, где шла к ним Таня с проверкой на здоровье.