Voluntary

      Пожалуй… весь мир кричал ему о глупости совершаемого, но Форд не видел, не слышал, не брал в расчет. Он делал наперекор всем, даже себе, но искренне верил, что безумное действие окупится. Он изучал. Исследователь в душе, ученый по жизни. Ему пришлось отказаться от того, что люди зовут любовью, пришлось закрыть глаза на будущую семью, на карьеру. Оттого терять ему было нечего. Ничего ведь не приобрел, а себя растерял окончательно и бесповоротно в погоне за новыми исследованиями в этом аномальном лесу.       Он читал громко и выразительно, выплевывал слова на неизвестном ему языке в попытках призвать того, кто принесет ему боль и знания. Форд едва ли верил, что что-то получится. Мир не изменился через минуту, не изменился через час, не изменился через день. Он… не расстроился… хотя глубоко в душе теплилась надежда на что-то неизвестное.       Ему приснился странный сон. Форд не уверен, что спал тогда, но происходящее было настолько сюрреалистичным, что не походило на явь. Трава зеленая, небо голубое, но лес, в котором он очутился, выглядел ненастоящим. Серые деревья, стволы которых исчерчены подобием глаз. Все внимание на него, на Форда, который, кажется, потерялся…       Кто-то треугольный, желтый, шумный. Кто-то единственный живой в этом молчаливом лесу снимает с себя цилиндр и тянет ему руку в качестве приветствия. Форд никогда не видел таких, совсем не похожих на людей, но подражающий их поведению. Безо рта, но с элегантной бабочкой и тростью. С одним глазом, который выражает множество эмоций, одновременно оставаясь беспрестанным.       — Так-так-так, — заливается существо нечеловечески-звонким голосом. Сжав руку Форда, оно мерцает и веселится.       — Стэнфорд Пайнс, какая встреча! И что же привело тебя ко мне? Стой! Не говори! Я догадаюсь сам! — существо, кажется, брезгливо откидывает руку Форда от себя и резко осматривается. И потом, похлопав глазом, возвращает свое внимание к мужчине.       — Я дам все! Я дам совершенно все, что желает эта головушка, — существо нашло в себе наглость коснуться рукой чужих волос и растрепать их. Форд молчал. Его губы словно слиплись, он не мог разинуть рта. Мычать тоже не мог. Просто слушал, пугался и восхищался одновременно. От мерцания на фоне серости мира болели глаза.       — Но тебе не нужно все… Тебе нужны знания… Что ж… О чем мне рассказать сначала? — кто-то желтый и яркий на секунду расстроился. Разочарование сквозило в его голосе. Но потом, поправив бабочку и хитро прикрыв глаз, оно застыло в ожидании вопросов.       Форд смято улыбнулся.

_____

      Он… более не бывал в том лесу. Истоптал весь город и прилежащие к нему территории, но не нашел. Хотел призвать вновь, но забыл слова. Он их в принципе не знал.       Существо, именующее себя Биллом, явилось к нему в новом сне. Форд точно знал, что это сон, ведь нет в человеческом мире таких мест, которые он увидел тогда. Все пусто, эфемерно. Темно, но глаза каким-то образом видят на много метров… метров?.. вдаль. Сухо и немного холодно. Тихо. Настолько тихо, будто в вакууме. Но Форд дышит, значит, воздух есть.       Он идет куда-то вперед. Плывет и порхает, отталкиваясь от невидимых преград. Вокруг него множество книжек. Старых, новых; тонких, толстых; ярких, монохромных. В одной из книг он определил свой дневник, протянул руку, чтобы схватить, но от касания книжка сгорела, истлела и осыпалась в пустоту.       Здесь летают шахматные фигуры, здесь витают игральные кости. Пустота осыпана смазанными фотографиями. Такими знакомыми, но безликими и тусклыми. Здесь без света блестят осколки зеркал. Здесь планируют чашки и чайники, но Форд не может поймать ни того, ни другого.       Здесь. Здесь!..       Здесь Билл сидит за странным столом и ждет его. Предлагает чай, кофе, виски. Сказав последнее, он отмахивается и смеется. Шутка. Сегодня они пьют лучший чай этого измерения, попутно играя в шахматы.       Стэнфорд не спрашивает о том, где он. Лишь касается коня и ходит им, съедая чужую пешку. Билл не глядит на доску и выглядит незаинтересованным. Он крутит пальцем в воздухе, принуждая фигуры ходить самостоятельно. Затем отпивает чай. Ну как отпивает… Вытягивает веки, касаясь ими чашки. Форд щурится и отворачивается. Уж больно странная картина, но Билл куда страннее, оттого не стоит удивляться.       Сегодня им предстоит совершить сделку. Цена сотрудничества не названа. Стэнфорд помнит брошенное ненароком обещание рассказать все и обо всем. За это он готов отдать самое ценное — всего себя. Биллу целый Форд не нужен. Хватит одного только разума и возможности проникнуть в него.       А пока они играют в шахматы.       Форд проиграл.       Билл прищурился и рукой небрежно смахнул фигуры в пустоту.

***

      Их сотрудничество оказалось весьма плодотворным. Впуская в свое тело Билла, Форд полностью доверял ему, ожидая только лучшие результаты. Билл что-то писал, чертил, мастерил, а потом, передавая контроль над телом обратно ученому, бесспорно возвращался в царство пустоты и сна. Он — оно — рассказывал много-много-много, прыгал с темы на тему, по одному только взгляду Стэнфорда понимая, что тому интересно, а что не очень.       Вчера они поговорили про нашествие пришельцев, сегодня про звезды, про бесконечные вселенные и подобные друг другу измерения, а завтра обсудят… Форд не знает, что они будут обсуждать завтра, но Билл придумал тысячу и один тезис, чтобы заинтриговать ученого.       Сейчас же, во сне Форда, Билл порхает высоко и черной рукой проводит где-то там, где могло бы быть небо. Он указывает длинным пальцем на мерцающие точки, объединяя их белыми сияющими линиями. Он говорит что-то про созвездия. Рассказывает, почему люди придумали столько странных названий простым звездам. Потом углубляется в термины, рассказывает химический состав звезды Бетельгейзе и неосторожно уточняет, что та медленно сгорает и завершает свой цикл.       Форд немеет, пугается. Билл отмахивается. Смеется и крутится, трясет ножками. Брезгливо поправляет бабочку и, качнув рукой, уточняет, что это случится через пару тысяч лет. Хотя люди насчитали больше. И что Форда тогда попросту не будет, оттого не стоит волноваться и тревожиться. Стэнфорд отвернулся. Утешение прозвучало неутешительно.       Билл изогнул голографическое небо и продолжил пальцами соединять звезды. Он рассказал теорию Темного леса, затем прищурил глаз. «Это не может быть правдой!» — возразил Форд, но Билл сильнее сощурился, ткнул пальцем в какую-то блеклую звезду и оставил чужой возглас без ответа.       — Форди, друг мой, — замечая чужое напряжение от простого рассказа про звезды, Билл решил остановиться. Он, наверное, улыбнулся. Глаз как-то добродушно прикрылся.       — Не надо так волноваться о таких глупых событиях, — Сайфер начал звать его другом сразу после сделки. Форду это льстило, ведь он правда верил в то, что может стать другом кого-то такого сильного, странного и непонятного.       — Расслабься. Не стоит думать о том, где нас точно нет, — его руки легли на чужие плечи и ощутимо сжали. Форд не почувствовал тепла, но от касаний расслабился. Невольно подумал о том, как давно никого рядом с собой не чувствовал, как давно не говорил с кем-то живым. Живым и умным. Даже его брат оказался кретином, с которым ни о звездах, ни о пришельцах, ни об аномалиях не поговорить. Билл иной, другой, гениальный в своих сладких и четко поставленных речах. Его поведение отчасти дергано и непредсказуемо, но интересно и привлекательно. Форд соврет, если скажет, что ему не интересны эти беседы.       Сейчас под его безжизненно холодными, но материальными руками Стэнфорд расслабляется. Благодаря безумной сделке он нашел не только источник всех знаний, но и вечного собеседника, прямо сейчас на ушко нашептывающего о том, что люди тоже немножко звезды. Форд правда не понимал схожести в силу своей неосведомленности, но слушал.       — А расскажи мне что-нибудь… — Пайнс задумался. Из-под полуприкрытых расслабленных глаз он посмотрел на свою шестипалую ладонь.       — О чем? Об аномалиях? Или о тебе самом? — Билл потянулся к его руке. Медленно загнул пять пальцев, а шестой большой палец оставил нетронутым.       — О тебе, — Форд повернул голову и посмотрел на чужую бабочку. Сайфер закатил глаз и задумался. Рассказывать было нечего.

***

      Форд тянул из него жилы. В переносном смысле, конечно, ведь у такого, как Билл, жил попросту не было. Он расспрашивал много и часто. Существо почти всегда отвечало. Только вопросы о себе оно, он, оставляло без ответа. Лишь единожды проговорилось.       — А почему ты треугольный? — ляпнул Пайнс неподумавши.       — А почему ты шестопалый? — засмеялся Билл, пальцем провел по чужой руке и безболезненно отрезал мизинец. Тот волнами расплылся и исчез, а Форд тупо уставился на руку, в надежде, что привычный палец вернется.       — Мне нужно рассказывать о том, почему я шестопалый, или не стоит? — ученый не знал, как реагировать. Хотел было рассуждать про аномалии развития плода в утробе матери, но Билл опять засмеялся и отмахнулся.       — Знаю лучше тебя. А что насчет меня… я появился в двухмерном мире; меня окружали простые фигуры, подобные мне. От отрезков до бесконечных многогранников. Иного мы не представляли, ведь никогда не видели. Ты ведь тоже не сможешь представить четырехмерный мир, оттого попросту считаешь, что его нет? — он рассуждает и глядит как-то пусто, но Стэнфорд в его глазу видит едкий огонь. Эта тема, наверное, пробивает Билла на странные и нетипичные эмоции, но он рассказывает сейчас, чтобы не вспоминать потом.       — Но если я не могу представить четырехмерный мир, то ты априори не можешь представить трехмерный. Но ты здесь… — Форд сжимает губы.       — Хах. Априори. Смешное слово с неправильным смыслом, — Билл хихикает.       — Как это возможно?! — возвращает к теме обсуждения. Присутствие Сайфера в этом мире — одна сплошная аномалия, которую Форду жизненно-необходимо разгадать.       — Ну мне же нужно где-то быть? — огонь в его взгляде горит ярче. Пайнс не пугается. Он глядит внимательнее.       — Там я не гость и тем более не хозяин. Тогда буду тут, — существо увиливает и опять смеется, кажется радостным и настроенным на разговор. Но что-то в нем сквозит агрессией.       — А почему не гость?       — Моего измерения больше нет.       — А что с ним?       — Сплющилось, — Билл это буквально выплюнул и даже глазом не похлопал. Форд с трудом сдержал смешок от глупости диалога и интонации говорящего. Сайфер пару раз повальсировал вокруг головы Стэнфорда, затем отлетел на полтора-два метра, поправил цилиндр и продолжил.       — Что-то еще интересует? — спросил без издевки.       — Ты, как бывший житель двухмерного мира, имеешь двухмерное тело? Перейдя в трехмерный мир, получил ли ты доступ к трехмерному телу? — в голове вопрос звучал умнее.       — О, так тебе больше нравятся пирамиды, чем треугольники, — Билл щелкнул пальцем и без замедления превратился в пирамидку. Но лишь на пару секунд, чтобы потом стать привычным двухмерным треугольником.       — Ой. О-о-ой! Слышал про пирамиду Бернарда Мейдоффа?! — Сайфер ткнул пальцем в его щеку и невинно похлопал ресницами.       — Нет, не слышал…       — Тогда я расскажу! — перебил и взмахнул руками, приготовившись говорить. Но Форд потянул внимание на себя.       — Я не про треугольники и пирамиды, — протараторил. Билл замер. Карикатурно поднял руки и широко распахнул глаз, не зная, как реагировать и что говорить.       — Я про человеческое тело. Или тело животного. Ты можешь обратится в это? — простой интерес, не больше… Хотя… говорить с кем-то человеческим куда приятнее. Он плавно сходит с ума от разговора с треугольником, даже Макгакет это заметил.       — О-ох, это так му-уторно, — всхлипнул тяжело.       — Ваше тело несовершенно, хотя считается лучшим из того, что создала природа. Ваше тело пахнет, перегревается или остывает. Ваше тело нуждается в пище, жидкости и отдыхе. Вашему телу необходимо выделять для комфортного существования. И кислород. Вам всем необходим кислород, но он ваше тело медленно убивает, окисляет, заставляет стареть, — рассуждает Билл. Это особенности организма, которые он понимает и принимает.       — Вашему телу дарованы зубы. Хоть и не очень острые и крепкие. Вашему телу дарованы глаза, хоть и не очень зоркие, и уши, хоть и не очень чуткие. У вас есть ноги, хоть и не очень сильные, и руки, хоть и не очень гибкие, но чаще всего имеющие по пять пальцев, а это весьма удобно, — он качает руками и сам качается из стороны в сторону. И еще очень странно щурится при упоминании зубов. Форд глядит на свою шестипалую ладонь. Сжимает крепко. Свои шесть пальцев он все еще не принял.       — Жить в человеческом теле сложно, оттого я не спешу принимать именно такую форму. А что? Хочешь? — застыл на мгновенье. Форд хочет. Хочет видеть перед собой человека и верить, что не сошел с ума, чтобы говорить с мерцающей фигурой в своем сне.       — Да, — говорит коротко. Билл трет место между глазом и бабочкой, подобно людям, что трут подбородок.       — Да будет так, — соглашается и отдаляется от него на пару метров, чтобы перевоплотиться. Пайнс смотрит внимательно, но не может понять процесса метаморфоз. Он видит белый яркий силуэт, при взгляде на который глаза жгутся и слезятся. Очертания этого силуэта расплывчаты, представляют лишь тень, что увеличивается в размере, отращивая что-то наподобие человеческих ног и рук.       Мгновенье — и перед Фордом рассеиваются тени, туманы, пучки света, а на их месте оказывается юноша его роста, аккуратной комплекции и смазливой внешности. Ученый давится то ли воздухом, то ли собственной слюной. Он… представлял человеческое тело Билла иным. Вернее… он долго думал о том, каким бы был Сайфер, будь он человеком, но каждый раз сознание рисовало разные, отчасти похожие варианты.       И все-таки он… красивый. В желтой рубашке и фраке, простых брюках. С неизменными цилиндром, бабочкой и тростью. Бледный, будто болеющий анемией. Тонкие губы изогнуты в хитрой улыбке. Глаз, единственный ярко желтый, другой сокрыт повязкой и волосами, прищурен и глядит торжествующе.       Форду нравится. Форд восхищается и хочет вытянуть руку, чтобы потрогать и убедиться в том, что это тело материально. Билл знает, что Форду нравится. Сайфер слишком часто присутствует в чужом смятом разуме и пустых снах, оттого изучил все воспоминания, влечения и предпочтения. Он знает, каким должен быть, чтобы привлечь Стэнфорда и еще сильнее расположить к себе. Чем больше доверие, тем проще общение. Биллу хочется быть кем-то большим, чем партнером по исследованиям, собеседником, другом. Даже титул «музы» его не устраивает. Хочет больше, намного больше.       Он глядит в чужие глаза и точно знает, что своей новой человеческой формой сразил и заинтриговал. Эффектный, лучезарный, подобный звезде, про которую рассказывал, сочетающий в своем образе наглый бунтарский взгляд и сдержанное классическое одеяние.       Билл… золотой. У него золотые глаза и волосы. Он тянет аккуратные руки к Форду, молчаливо призывая схватить и следовать за ним.       Форд хватает. Форд доверяет. Форд следует.

***

      Его сны становятся красочнее. Не каждый раз в них он видит Билла. Но желает видеть чаще.       «Где это мы?»       «В твоей голове»       «Здесь так пусто и эфемерно…»       «Да, мне тоже нравится»       Пейзаж меняется, картина наполняется новыми деталями. Форд не знал, что его разум такой — пустой, тревожный, наполненный множеством важных, но с течением времени брошенных и забытых вещей. В темноте порхают часы. Циферблат искажен, стрелки замерли на двенадцати. Книги изорваны, изрезаны, сожжены. Страницы жалкими клочьями летают вокруг.       Сегодня Форд в своей голове один. Знакомый голос не звенит над плечом. Пайнс пытается его найти. Он долго-долго идет куда-то вперед. Темнота рассеивается, окружающий его воздух светлеет и все больше походит на родное серое небо. Под ногами в какой-то момент хрустят колосья пшеницы. Он идет через поле, виляет, протаптывает себе дорогу. Кроме него, ветра, пшеницы и неба, здесь ничего нет.       А нет… где-то далеко виднеются руины чего-то большого, рукотворного, грандиозного. Форд идет туда, но не может дойти.       Идет на протяжении всего сна. Просыпается. Помнит смутно. Помнит, что не дошел. Помнит, что рядом не было Сайфера, который мог бы вести за руку и направлять. Тревога окутывает его.       Заснуть больше не получается. Беспокойно.

***

      Билл… игнорировал предложения встретиться где-то, помимо сна и сознания ученого. Он мог перенять контроль, мог управлять телом Стэнфорда, мог тенью бродить меж тусклых зеркал и смотреть с многочисленных гобеленов. Но появляться наяву рядом с Пайнсом он не желал.       «Я хоть и всемогущ, но являюсь демоном снов и разума. Мне нет места среди неспящих людей», — объяснил раздраженно на очередной призыв выйти и покрасоваться. Его брови нахмурились, а губы недовольно сжались. Он потряс руками, показывая, что расстроен. До Форда дошло. Его нисколечко не смутило то, что Сайфер назвал себя демоном. Даже если он и демон, то точно дружелюбный, иначе как объяснить такую активную помощь и поддержку?       Пайнс… старался оправдать его, хотя с каждым днем отчего-то тревожился сильнее.       «Но я бы хотел видеть тебя рядом!» — возразил пусто.       «Я всегда рядом, Форди. Я вот здесь», — улыбнулся счастливо и бледным тонким пальцем два раза постучал по чужому лбу. Пайнс похлопал глазами. Лениво проследил за тем, как чужая тонкая рука плавно опускается. Молча потянулся за ней. Билл удивленно распахнул глаз, но не дернулся, не отдалился. Равнодушно отреагировал на пугливые касания, а после позволил свою ладонь прижать к чужой груди. Сердце Пайнса стучалось беспорядочно. Они оба это знали.

_____

      Форд подумал, что раз уж нет возможности встретиться вживую, то он сделает свои сны похожими на явь. Он представит свою хижину, свой кабинет. Он представит город, в котором живет и уберет из него людей, чтобы ничего не мешало. Он представит лес, кишащий аномалиями. Он представит, он представит!       Он представит Билла на постели в своем кабинете и наконец-то назовет это место родным и уютным домом.       Так все и вышло. Сайфер ждал его в постели, отвернутый к стене. Имитировал сон. Он знал мысли Форда, потакал им, не смел отказать.       Подобное его даже забавляло, заставляло радостно улыбаться. Пайнс мог бы назвать эту улыбку искренней.

***

      Изящный и притягательный, на фоне исписанных стен и аномальных фотографий выглядящий более чем уместно. Он сидит, поджав одну ногу под себя, глядит нагло и хитро. Молчит, статно выпрямившись. Губы растянуты в улыбке. На нем одна только рубашка. На этот раз белая. Немного велика в плечах, но подходит по длине. Рубашка Форда. Хотя он сам давно носит водолазки.       Сайфер тонкими руками тянется к воротнику. Не дышит, не моргает, не вздрагивает. Расстегивает одну пуговицу. Заглядывает в чужие глаза. Расстегивает вторую. Оголяет росчерк ключиц и горделиво приподнимает подбородок, демонстрируя кадык. Замирает. Форд внимательно следит, запоминая представление в мельчайших деталях. Расстегивает третью. Пайнс делает шаг ближе, замирая в нескольких широких шагах от него и постели.       Билл улыбается шире и счастливее, тонкие руки укладывая на свою шею и прогибаясь в пояснице. Его щеки окропляет легкий румянец. Всего лишь реакция организма, всего лишь быстро текущая кровь, что напитывается гормонами и приливает к коже. И не только коже.       Он падает на постель. Его кидают. Наконец-то дышит. Глядит серьезно. Выжидает. Форд не сдержался, уперся ладонью в грудь и прижал сильнее, не позволяя извиваться. Сайфер и не пытается. Во снах Стэнфорда он позволяет главенствовать именно Стэнфорду. Это окупится. Билл знает. Билл чувствует. Он дает Форду абсолютно все. Дарует знания и удовлетворение, постанывая под его руками и безропотно принимая.       Это окупится. Цена пока не озвучена.       Рубашка расстегнута, оставлена висеть на чужих предплечьях. Его теплое… теплое!.. тело содрогается от множества поцелуев. Форд целует везде. Горячий взгляд, горячее дыхание, горячие стоны, горячие руки, нагло вплетающиеся в его волосы. А поначалу Билл на ощупь был очень холодным, Пайнс это четко запомнил.       Форд целует шею. Не смеет кусать. Плавно переходит на ключицы, особое внимание уделяя рисунку треугольников, что набит… нарезан?.. нацарапан?.. под правой ключицей. Его он касается языком, пробует на вкус. Это место холоднее остального тела и чувствительнее, оттого Билл стонет и звенит, прогибаясь в пояснице.       — Почему именно я? — фраза разорвана, не сказана до конца. Но Билл понимает, ведь слышит чужие мысли.       — Люди такие удивительные. Среди них есть… менее удивительные… и более удивительные, — Сайфер оглаживает узкой ладонью свой живот, будто старается прикрыть. На деле просто дразнится. Его ноги быстро сгибают в коленях и ставят на постель по обоим сторонам от себя. Билл не стесняется физиологии этого тела, искусно измененного специально под желания ученого. Поэтому он не сдвигает ноги, позволяя смотреть и трогать.       — То есть я… более удивительный? — хмыкает Форд. С течением времени он все проще принимает идею своей исключительности и важности для Билла. Но тревога отчего-то растет и клокочет под ребрами.       — Именно! — восклицает Сайфер, укладывая ладони на чужие щеки и притягивая ближе. Стэнфорд не упускает возможности коснуться своими губами чужих. Билл не понимает смысла поцелуев, но не отворачивается, позволяя терзать свои губы. Наоборот напористо отвечает на поцелуй, ладони опуская на чужую шею и запрещая отдалиться.       — И что во мне… — пальцами проходится по его бедру. По бледной коже бегут мурашки… — такого удивительного? — Форд верит, что нужен Биллу так же сильно, как Билл нужен ему. Ведь Сайфер слишком близко подпускает его, слишком много позволяет. Он сам приходит; он сам зовет; он смотрит сквозь его глаза и ждет, когда же Форд уснет.       — Твой разум… аномальный и сладкий. Впереди еще столько открытий. Сначала ты, благодаря мне, конечно, исследуешь аномалии этого городка. Потом иные аномальные места. Затем я плавно проведу тебя в иные науки. Мой милый ученый… — юноша не звенит, а приторно мурчит. И этот тон так нравится Стэнфорду.       Он не медлит больше. Не слушает тягучие речи Билла, а обращает внимание на свое простое человеческое возбуждение. Гладит его живот, как бы предупреждая. Билл не реагирует. Лишь ногу одну нагло закидывает за чужую поясницу, показывая, что готов. Под подушкой имеется небольшой бутылек со смазкой, любезно подготовленный для удобства обоих.       Форд обильно льет на пальцы смазку и ими проникает в чужое тело. Совсем не удивляется, когда понимает, что тело уже подготовлено для него. Удивляется разве что от того, что видит легкое замешательство и задумчивый взгляд Сайфера. О чем тот думает? О них? О близости? В его глазах — глазу — что-то болезненно пылает, светит страхом, душит холодом. Руки его, напротив, слишком нежные, вьющиеся вокруг шеи, заставляющие целовать и быть ближе.       Пайнс не реагирует, не лезет в чужие самокопания, хотя хочет. Пальцами старается надавить туда, где у здорового мужчины должна быть простата. Билл вздрагивает всем телом, быстро моргает и переводит взгляд на ученого. Вспоминает, чем они здесь занимались, оттого опять гнется, мурлычет, льнет ближе. Игнорирует вопросы о самочувствии и безостановочно просит начать.       «Еще. Еще! Еще!» — навязчивый шепот у самого уха. Билл дышит медленно и горячо, бесится с того, что чувствует в себе только пальцы. Он качает бедрами, он сжимается, он охает и требует большего. Форд слышит этот шепот везде, даже в своих мыслях. Да что говорить, если все происходит во сне.       Он потакает чужим желаниям. И своим, конечно же. Биллу не нужна физическая близость, но через нее он может приблизить к себе Стэнфорда. Он знает. Он принимает, закатывая глаз от ощущений и облизывая губы. Он царапается, бьется, хнычет и будто бы светится. Такой красивый, в глазах Пайнса идеальный, кусающий свои тонкие пальцы, чтобы быть тише.       Он переигрывает? Он показывает свои истинные чувства? Его тело, существующее только в сознании Форда, настолько чувствительно?       Кожа идет мурашками. Мышцы сжимает легкой дрожью. Стоны переходят в требовательные поскуливания. Ближе к моменту оргазма… он умеет кончать?.. скулеж сменяется смятым молчанием, быстрым и поверхностным дыханием. Билл изгибается в его руках изящно, сильно прижимаясь к телу бедрами, грудью, руками и ногами. Костенеет и жмурится.       Форд чувствует, что близок. Пару движений, и он в холодном поту и с противным жжением где-то в районе затылка просыпается. Один в своем пустом и холодном кабинете. Он возбужден, зацелован и недолюблен. Это все похоже на злую шутку. Но даже при сильном возмущении он не забудет сегодняшнюю встречу, что зашла дальше касаний, поцелуев и длительных крепких объятий.

***

      Опять во сне, опять в кабинете. Сердце отчего-то больно и волнительно покалывает.       Сон так похож на обычный день, проведенный за исследованиями. Но рядом Сайфер. Сидит за столом, крутит свою бабочку и методично рассказывает Форду анатомию русалки. Пайнс выловил случайно хвост. Заинтересовался этой темой. Билл показал ему кости, чешую. На карте указал места, где когда-то обитали и, быть может, все еще обитают русалки.       Потом тема плавно перешла обратно к космосу и к тому, что где-то в долине Гравити Фолз лежат останки разбитого космического корабля. Глаза Стэнфорда загорелись. Он найдет. Обязательно найдет и изучит.       — А для чего инопланетяне летели сюда? — задался Форд вопросом. Билл закатил глаз, задумался, покачал ножкой. За столом он сидел в своей привычной простой треугольной форме. Своим нынешним видом он питал именно разум Пайнса, а не плоть.       — Хороший вопрос. Может, они стремились попасть сюда, чтобы изучить аномалии? Или, напротив, когда они прилетели, то аномалии и начались? — Сайфер посмеялся и увильнул от вопроса. Ответ он знал, но говорить не планировал. Планировал… обхитрить.       — Есть ли где-то место на Земле, где аномалий больше? — Форд не мог спокойно усидеть на месте. Его исследовательский дух требовал активности.       — На Земле, пожалуй, нет. Но есть одно место, где аномалий точно больше. И многие из них чудесным образом просочились сюда, — в глазах — глазу — Билла мелькают кадры неба, леса, реки, города. Мелькает все, где могут быть аномалии.       — И что это за место? — Форду жизненно-необходимо там быть.       — Это место в другом измерении… — Сайфер вздыхает и обреченно складывает руки, будто сделать ничего нельзя.       — Ваша планета… чудесна. А этот город особенно. В нем искажены не только законы физики, но и законы мироздания. Где-то здесь — в лесу, у озера, в горах — грань измерений стирается, истончается и ломается. Я пока не разобрался с этим. Мне нужен кто-то, кто поможет, — он — оно — смотрит на него внимательно. Тянет руку, что горит адским синим пламенем. Хочет предложить очередную сделку. Форд готов ее принять.       — Как раз по моей специализации. Думаю, мы можем изучить вместе. Ты ведь помогал мне, и я… — Пайнс начинает что-то продумывать, рассуждать. Его перебивают.       — Проблема не в этом! — голос Билла дребезжит.       — Чтобы искривить грани измерений, установить врата между ними, нужно построить портал, — он объясняет, складывает пальцы треугольником.       — Ну так… построй? — Стэнфорд хлопает глазами. Билл всемогущ, так что его затрудняет?       — Невозможно. Я существую в твоей голове и твоих снах, — его глаз устало прикрывается. Билл пальцем осторожно касается лба Форда, то есть головы, глаз, то есть снов, и потом, будто случайно, опускает руку на грудь. На сердце. Он тонко намекает на то, что существует еще и в его сердце. Щеки Пайнса легко краснеют.       — Я существую в мыслях тех, кто призывает меня, кто знает обо мне, кто заключает со мной сделки. Для остальных я лишь закадровый голос, лишь ветер без тела. Проникая в чужие мысли, я могу найти ответы на многие вопросы. В этом и не только заключается мое могущество. Но тела у меня нет! Оттого я прошу тебя, Форди… Мы ведь оба заинтересованы в этом, — опять тянет руку. Форд мнется. Сердце колется. Что-то опять кричит не делать этого. Что-то кричало не призывать Билла, но Стэнфорд крик проигнорировал. И сейчас… он опять игнорирует.       Сайфер держит за руку его крепко. Ликует, радуется! О портале он хотел сказать с самого начала, но увиливал и считал, что они недостаточно близки для этой авантюры.       Сегодня же они вместе корпят над полупустыми чертежами, выводя странные древние символы. Форд пишет уравнение, а Билл его правит. Форд считает, а Билл пересчитывает, чтобы наверняка. И потом, замечая, что ученый устал, он меняет форму, превращаясь в юношу. Тянет руки навстречу и зовет за собой. Пайнс отвлекается, следовательно, отдыхает. В таком темпе работа не кажется сложной.

***

      Измазав руки в чернилах, натерев пальцы ручкой до мозолей, он, изможденный, уснул за столом. Опять очнулся в поле. Пустом, немом и холодном. Только пшеница, серое небо, легкий ветер и руины чего-то. Чего-то знакомого.       Он идет туда. Ноги заплетаются в колосьях. Сегодня удается подойти ближе и внимательнее разглядеть обломки. Сердце клокочет. Давит ладонью на грудную клетку. Инспираторная отдышка. В руинах он узнает свое изобретение. Он видит остатки портала. Он чувствует боль.       Списывает все на усталость и подавляемый страх перед испытанием.       Отказывается даже допустить мысли о том, что Билл врет.

_____

      Они с Макгакетом несут к порталу манекен для краш-тестов. Держат крепко. Притяжение портала оказалось куда сильнее, чем можно было подумать и просчитать. Вместо манекена в портал летит Фиддлфорд. Размахивает руками, кричит, сопротивляется. Веревка путается у его ноги. Форд среагировал молниеносно, вцепился в эту веревку и тянул, тянул как можно сильнее, лишь бы не потерять друга.       Они оба упали. Форд на спину, Макгакет на живот. Пайнс смотрел на портал, с трудом дышал от удара и пытался усмирить свое сердце. Фиддлфорд задыхался, трясся, припадочно ползал по полу и хотел что-то сказать, но не мог выдавить из себя что-то больше хрипа.       — Что?! Что там?! — придя в себя, ученый подскочил к другу, с трудом усадил его и пару раз потряс за плечи. Макгакет дергался. Его глаза с неприлично расширенными зрачками смотрели куда угодно, но не на Форда.       — Оно не даст нам знаний, — постепенно пришел в себя. Все еще дрожал, говорил тихо.       — Оно приведет нас к Армагеддону, — наконец-то расслабился. Затем оттолкнул чужие руки, вскочил, отошел на пару шагов.       — Я не буду строить это! — его ярости не было предела.       Пайнс не контролировал свое лицо. Он брезгливо искривил рот и удивленно приподнял брови. Ожидал чего угодно, но не этого. Фиддлфорд продолжил.       — Я ухожу! — рукой дернул повелевающе.       — И очень надеюсь, что ты… не будешь это испытывать более, — на последних словах его голос дрогнул. Макгакет знал, что Форд строил точно не это. Но вышло то, что вышло. Пайнсу оставалось лишь выбрать, кому из них верить — очевидцу ужасного или музе, что вьется у его тела.

_____

      Он блуждал во тьме своего сна и не находил слов, чтобы описать то, что чувствовал. Ведь чувства и эмоции сплелись в странный отягощающий ком, который давил и не желал распутываться.       «Ты мне врал!» — он хотел обвинить Билла. Но подумал, что такое громкое заявление ничего не изменит и не исправит.       Во тьме сознания его встретил урод в желтом. Его встретила трещина измерений, из которой тенями глядели сонмы таких же уродов. Они смеялись и клокотали. Они осуждали. Они презирали. Но вместе с тем они желали свободы, подарить которую им мог лишь Форд.       Уродом в желтом, как и ожидалось, оказался Билл. Не было любимой Пайнсом нежности и утонченности. Была противная физиология, противные увечья. Бесфигурный и отталкивающий материальным мерзким естеством, Сайфер благодарил его. В голосе не было благодарности, лишь насмешка.       Форд не нашелся в ответе.       Его сны перестали быть любовными, превратившись в один сплошной кошмар. Вина давила на грудь, мешала дышать. Он боялся будущего. Боялся, что портал, лишенный питания, в один день без его контроля заработает и выпустит в город то, чего так испугался Макгакет. Он перестал спать. Во сне его ждал Билл. Он боялся думать. Он боялся жить. Из зеркала доносился знакомый смех, а с гобеленов на него смотрел некогда любимый. Форд старался не размышлять о том, что его использовали с самого начала. Что если бы он был чуть внимательнее, то заметил сразу, а не тянул месяцами и привязывался сильнее. Привязанность ломала его. Он все еще любил.       Его захлестнули паранойя и паника. Форд воззвал к самому близкому. И этот близкий по неосторожности… из-за тупости, вредности, упертости и нежелания помогать… окунул его с головой туда, куда ученый так боялся попасть. В портал.

***

      Тридцать лет прошли одним мгновением. Он спал, выживал. Иногда вспоминал о том, что был когда-то человеком. Сил на то, чтобы вспомнить, как неумолимо бежит время, у него не оставалось. Остаток лета в собственном измерении пролетел и того быстрее, хотя событий произошло намного больше, чем за тридцать лет.       Он встретил брата. Чуть не убил его от обиды. Познакомился со своими внучатыми племянниками. Спас их всех. Себя спасти не сумел. И сейчас время идет неумолимо медленно, пока он, закованный в цепи с головы до ног, ползает по холодному полу и корчится от боли. Конечности сводит от холода и неудобной позы. Ему голодно. Ему страшно.       До этого он и вовсе был закован в золото и поставлен подобно милой фигурке куда-то на комод. Но сейчас он понадобился Биллу. И сейчас Билл, будто змей, вьется вокруг него в попытке получить что-то. Он берет его лаской и грубостью. Он целует, а потом бьет по цепям, заставляя взвыть. Издевается. Изнуряет. Форд непримирим. Кусая свои губы и сильно жмуря глаза, он молчит и терпит. Мотивирует себя мыслью, что его молчание сохранит жизнь остальным жителям Земли.       Его племянники и брат бродят где-то в городе. Сайфер добраться до них не может, а иных точек давления не знает. Поэтому он в который раз опускается на колени перед Фордом. Такой красивый, человеческий. Некогда любимый и зацелованный. Он тянет к нему белые руки и что-то шепчет, но Стэнфорд, избитый и измученный, не понимает смысла слов. Смотрит пусто. Губы тянет в больной улыбке. Он льнет к теплу, жмется и позволяет себе закрыть глаза, расслабиться. Ему совершенно все равно, оттолкнут ли его или прижмут ближе. Он просто устал.       Билл притягивает. Обнимает его тонкими руками. Прижимает к своей груди сильнее. Шепчет. О чем-то просит, что-то обещает. Форд не слышит, не хочет слышать. И Сайфер, отбросив попытки что-то объяснить ему, замолкает и обнимает.

______

      Он бредит. Лихорадит. Его тело, в порыве ярости брошенное на пол с большой высоты и протащенное на пару метров куда-то в сторону, ужасно болит. Белая пена капает с губ, мышцы сводит спазмом и дрожью. Приступ посттравматической эпилепсии после черепно-мозговой травмы? Возможно. Да черт знает, Билл не врач. Знает только, что ему больно, и он стонет. Травмирована не только голова. Сломано что-то еще. Под одеждой расцветают синяки.       Выглядит унизительно.       Сайфер сдавливает голову ладонями. Как он устал. Он залечит раны, срастит переломы. Не даст умереть, ведь шестопал ему нужен живым. Живым и… разговорчивым! А он не говорит, лишь бессознательно бьется. Какие люди слабые, как их легко травмировать!       К нему обращаются его шестерки. Говорят, что Гидеон не сумел сдержать Диппера. Сайфер злится. Сайфер грозится сожрать их живьем. Между тем он продолжает смотреть на чужой слабеющий припадок, судорожно думая, что сделать и сказать в другой раз, чтобы расколоть.

_____

      — Все было так просто когда-то… — Форд плачет. Излеченный, но болезненный. Сознание помнит множество увечий.       — За что это именно мне? За то, что я призвал тебя? — его губы с трудом размыкаются от усталости, но глаза кажутся привычно серьезными. Он все еще не признался.       — За то, что ты владеешь нужной мне информацией, — Билл краток и слишком строг. Нет довольного мурчания, нет странных грубых шуток и безумного веселья. Он сидит и из своего замка смотрит на звезды, пока Гравити Фолз окончательно превращается в хаос. Его рука методично поглаживает чужие волосы. Пайнс, лежащий на его коленях, тоже смотрит в темнеющее небо.       Они помнят. Они оба помнят. Пока Сайфер не обращает на это внимание, считая очередным скучным эпизодом своей долгой жизни, Форд углубляется в воспоминания. Ведь то, что было тогда между ними в какой-то момент, и стало его жизнью. Ведь тогда, когда он был юн, ему ужасно нравилось в компании кого-то, кому он безгранично верил, смотреть на звезды.       Ах, сколько раз это было. Когда они только-только начинали сотрудничество. Когда Билл в форме треугольника летал по небу и чертил линии пересечения. Когда потом, спустя множество встреч, он в виде человека лежал с ним на траве, пальцем тыкал в Сириус и говорил, что вот там на самом деле есть жизнь.       Форд помнит, как тепло тогда становилось в груди. Как он жался ближе и верил. Безостановочно верил. Он и сейчас верит, хотя понимает, насколько это глупо. Он сжимает чужую ладонь и не хочет отпускать. Он старается видеть в Билле человека, но вместе с тем знает, что он монстр, желающий смерти ему и его близким. Осознание отрезвляет.       А еще он помнит, что они мокрые из-за дождя бежали из лесу бежали домой. И что Билл потом долго-долго отогревал его, гладил и целовал. Извращал своей доступностью и легкостью. Демонстрировал одну только мокрую рубашку, липнущую к телу. Эту рубашку тогда было так просто снять. Кажется, Сайфер сам расстегивал пуговицы в ту ночь. Они жались тогда к холодной стене и не отрывались друг от друга. Пайнс придерживал его ногу и наваливался со стороны. Проникал слишком медленно, издевался над собой и партнером. Так становилось жарче. Это был один из тех нежных и горячих снов, после которых долго-долго не хотелось вставать. Билл назвал его звездой. Посоветовал с годами сиять только ярче.       Его окутывают чужие руки, вытаскивая из воспоминаний. Форд отталкивает. Шепчет смятое «хватит», словно по щелчку сковывает свои эмоции, возвращая привычную строгость, сдержанность и непреклонность.       — А я ведь любил тебя тогда, Форди, — Сайфер чувствует страх, тревогу, щемящую боль в груди другого. Он улыбается почти искренне, подавляя безумный смех.       — Я и сейчас люблю. И мне так тяжело от мысли, что ты холоден ко мне, — он врет. Завирается и не краснеет. Его касания холодны, а улыбка наиграна. Форд верит и открывает рот, чтобы что-то сказать, но кусает себя за язык и отворачивается.       У Билла дергается глаз.

***

      Билл смеется. Бежит, топая множеством ног, за собой оставляя жгучее пламя. Не похожий на человека, являющийся искаженным треугольником. Он бежит за Диппером и Мейбл. В подробностях описывает, как будет убивать. Как отделит сухожилия от мышц, а мышцы от костей. Смеется-смеется! Остальные твари с дикой улыбкой наблюдают. Ждут своей доли.       Форд виснет на прутьях причудливой клетки, понимая, что проиграл. Голова болит ужасно. Сердце стучит медленно из-за унынья. Стэн с дури бьет по прутьям кулаками. Он хочет выбраться и задать жару этому треугольнику многорукому, хотя знает, что намного слабее. Надо ведь что-то делать! Надо ведь спасать племянников.       Ученый поднимает голову и устало глядит на Стэнли. Стоит ли жизнь этого старика жизни остальных людей? А жизни Мейбл и Диппера? Стоят ли? А его жизнь? А кто сказал, что если Форд заключит очередную сделку с Биллом, то тот не обманет и не убьет их всех? И все же нужно попробовать. Они в любом случае потеряют все.       — Я согласен, — Форд расслабляет плечи, демонстрируя смирение и доступность. Стэн глядит на него, как на идиота.       — Я расскажу ему, как покинуть Гравити Фолз. Быть может так он оставит в покое племянников, — объясняет, а во взгляде Стэнли читается еще больше осуждения.       Они молчат с минуту. Знают, что Билл почти поймал детей.       — У меня есть идея лучше, — отмахивается Стэн и кажется каким-то таким расслабленным, каким не был с начала Странногедона. Форд в недоумении.       — Просто поверь мне. Раз терять нечего, то мы обязаны попробовать, — его глаза азартно блестят. Он выглядит таким живым, каким не был давно. Протягивает руку.       Форд хватает. Форд доверяет. Форд следует.