Сикомор

я мечтаю об огне.

мои мечты несутся вдаль и не знают устали.

я смотрю на играющие языки пламени и бегающие тени,

и моё распалённое воображение рисует его образ.

– Sting «Desert rose»

Самым могущественным из всех существующих мест по праву считались Пирамиды, чьи белоснежные камни возвышались над хребтами всех гор, и чья сила признавалась в любой точке планеты. Пирамиды, величие которых заставляло трепетать и падать на колени, вбиваясь лбом в песок. Пирамиды, где были похоронены тысячи людей, строивших их в муках и пожертвовавших собой ради них.  От южных морей до северных лесов каждый почитал народ Солнца, посвятивший жизнь служению богам, нисходившим к смертным. Никогда на него не выступали с войной, как никогда не покушались на земли и не пытались свергнуть. Народ Солнца был священ едва ли меньше, чем сами божества, поскольку отвечал за всё человечество и был надёжно скрыт от посторонних глаз опасными, практически смертельными пустынями. О жителях слагали легенды, а единицы, сумевшие повстречать выходца из Солнечной империи, были благословлены до конца жизни. Самые могущественные князья и императоры посылали им в дары драгоценные камни, рабов, самые дорогие вина только ради возможности стать частью истории священной нации. Народ Солнца был проводником между двумя мирами, что означало одновременно и божий дар, и вечное заточение в служении. Хонджун разглядывал огромные блоки, сияющие даже глубокой ночью под светом звёзд, чувствуя, как и без того смуглая кожа за день покрылась липким загаром. Прошёл сезон разлива рек, а значит вот-вот должна была наступить пора самой яростной и кровожадной жары, и он уже ощущал её присутствие. Конечно, сам Хонджун никогда не боялся жажды – являясь сыном достойного и почитаемого жреца, он как никто другой знал, что значит власть и всемогущество. Кроме отца и пары таких же жрецов, над ним стояли лишь сами боги. Хонджун омыл руки в ледяной воде из священного сосуда, покорно застегнул золотые браслеты, такой же золотой ошейник – как знак преданности и подчинения, и закусил губу, чтобы скрыть улыбку. Всем ритуалам он был научен едва ли не с младенчества, а молитвы стали его первыми словами, но с возрастом отношение к ним поменялось. Конечно, для отца он оставался достойным сыном, для народа готовился быть верховным жрецом, но молился он лишь на то, чтобы никто не узнал о том, что происходило внутри пирамид. Впрочем, Хонджун давно пришёл к мысли о том, что он далеко не первый, кто вышел именно на такой путь. Сам Великий бог Солнца снизошёл в мир смертных всего пару суток назад. Перед рассветом, когда свет только коснулся неба, оставляя кроваво-красные подтёки на рассеянных облаках, над головами жителей вспыхнуло золотое свечение. Хонджун уже не спал, а потому один из первых вышел на главную площадь, чтобы хотя бы мельком заметить божество. Сонные жители, не успевшие толком проснуться, любопытно выглядывали из жилищ, и лишь самые смелые крались позади верховных жрецов. Божество в первые минуты своего пребывания было уязвимо, а потому его сразу же уносили в пирамиды, где оно и оставалось настолько, насколько желало. Хонджун успел только разглядеть тёмные длинные волосы и смуглую кожу, но даже этого хватило, чтобы сердце бешено забилось, пуская по телу разряды тока. Он всего на мгновение столкнулся с золотыми глазами, прежде чем их разделила ткань шатров, и видят небеса, этого было мало. По обычаю, такое событие сопровождалось бесчисленным количеством ритуалов и праздников, в которых Хонджун, конечно, был обязан принимать непосредственное участие. Но к божеству пускали лишь семёрку избранных, в чьё число Хонджун только готовился войти, поэтому к аудиенции со Святейшим из Святейших он был допущен только сейчас. Почти допущен. Хонджун кивнул стражникам у входа, не посмевшим его остановить. Он был уверен, что мешок золотых, которые он передал им сегодня утром перед общей молитвой, сделал их слепоглухонемыми хотя бы на эту ночь. Конечно, на всякий случай, он перестраховался – в случае чего можно было оправдаться необъемлющим желанием поприветствовать божество и воздать почести (что было, вообще-то, практически правдой). Всё равно будет наказание, но в таком случае не настолько сильное, как если бы Хонджун пришёл, проигнорировав абсолютно все ритуалы, на которые, как он знал наверняка, самим божествам было плевать, и которые они сами выдумали из-за скуки и желания помпезного служения. Хонджун прошёл через дверь, устроенную на сложных механизмах, проследил, чтобы она так же с тихим шелестом закрылась до щелчка за его спиной. Тусклые факелы, создававшие дополнительную духоту в коридорах, едва освещали путь, но даже в кромешной темноте, он смог бы найти нужную дорогу.  Вопреки молвам, Пирамиды, конечно, не были полыми внутри. Они кишели лабиринтами коридоров, тупиками, скрытыми комнатами, бесчисленными секретами и тайнами. Хонджун знал далеко не все, но даже от тех, что подслушал, у него поднимались волосы на затылке. Вопреки молвам, боги были очень жестоки и немилосердны. Молве вообще мало в чём можно было доверять. Хонджун прошёл через несколько потайных проходов, предназначенных только для смертных и исписанных сотней рун, пока наконец, не вышел в широкий коридор. Он был чуть светлее обычных, но освещался уже не факелами – божества могли позволить себе гораздо больше, и несмотря на то, что мир смертных приглушал их силу тысячекратно, такую мелочь как синие светлячки, служившие исключительно ради света, пропускал. Хонджун улыбнулся. Его ждали. Величайшему богу Солнца вовсе не нужно было освещение. Он еле сдержал себя, чтобы не ускорить шаг, но подойдя к огромному залу, совсем остановился, спрятавшись в тени у стены. Бог Солнца держал в руках фолиант, в котором были прописаны древнейшие руны самых первых людей. Хонджун, кажется, даже узнал в нём свод правил жизни в городе. Он один из немногих, кто знал древнюю письменность, и мог прочитать эти свитки, но прикасался к ним всего пару раз за жизнь, когда отец водил его по Пирамидам. На божестве практически не было одежды – лишь золотые сверкающие украшения, как путы, оплетавшие всё его тело с ног до кончиков ушей, обтягивающие запястья кожаные рукава и набедренная повязка из шёлка. Церемониальный наряд, в котором он встречал только избранных, в первые дни его снисхождения, далее сменяя на более простую и удобную одежду. По-видимому, он не менял свой облик с вечерней встречи со жрецами, лишь распустив волосы, по обычаю убранные в тугие косы. А может остался в своём лучшем облике специально для него. Эта мысль тешила эго. Взгляд золотых глаз бегал по строчкам. Он, казалось, был полностью погружён в чтение, и Хонджун воспользовался моментом, бессовестно рассматривая каждую деталь его земного тела. Он был абсолютен и совершенен, внушая трепет даже на расстоянии. От его мощи изменялось пространство, и воздух накалялся до невозможного от бурлящей лавы, текущей по венам божества, а кожа сияла, словно вместо сердца в груди у него находилась крошечная звезда. Хонджун вполне мог предположить, что это является полуправдой, поскольку привычного пульса у него он никогда не слышал. Его внешний облик мало чем отличался от обычного человека. Разве что безупречным изяществом и эфемерным ощущением нереальности, которое он источал. Как финальный мазок кистью на картине величайших художников, в то время как сам Хонджун ощущал себя лишь наброском. В голове промелькнула мысль о том, как с малого детства Хонджуна приучали едва ли не к самому важному правилу – не касаться бога и не смотреть ему в глаза. Он усмехнулся, и тут же божество скосило глаза, впиваясь в него взглядом. По коже пробежали мурашки. – По-твоему, я смешон? – низкий голос эхом отразился в полупустом зале. Хонджун приветственно склонил голову и вышел из тени. Сердце в груди восторженно затрепетало.  – Вовсе нет. Ты блистаешь ярче всех звёзд во всех бесчисленных галактиках, Сонхва. Сонхва звучно захлопнул фолиант, небрежно откидывая его на стол. Древнейшие рукописи жалобно хрустнули, но Хонджун даже не поморщился, глядя ему прямо в глаза. – Ты посмел прийти в такой час, нарушив мой покой, – голос Сонхва был сладкой патокой, приправленной крошкой битого фарфора. Хонджун давно не боялся его показательно величественных тонов. Сонхва не был рассержен на самом деле, а потому Хонджун позволил себе подразнить его. – Я готов… понести любое наказание, светлейший. Сонхва улыбнулся краешком рта, слегка приподнимая брови, приказывая подойти чуть ближе. Хонджун послушно сделал несколько шагов, вставая перед ним. Сонхва был совсем немного выше, но даже эта разница казалась колоссальной, когда он смотрел на него так – полуприкрыв веки и вздёрнув подбородок. – Мальчишка. «Любое» наказание ты не переживёшь, не будь так самонадеян.  Сонхва коснулся его подбородка пальцем, поворачивая голову в разные стороны. Хонджун ощущал жар в том месте, где их кожа соприкасалась. Он прикрыл глаза, позволяя этому жару расплываться по лицу, затем по шее, опускаясь вниз. Сонхва изучал его точно так же, как минутой ранее сакральный фолиант, внимательно ведя взглядом по новым шрамам, заострившимся скулам и напряжённым мышцам. – Ты изменился. – Тебя не было полтора года. – Мгновения. – Для тебя. Не успеешь заметить, как я постарею и иссохну. Сонхва стоял так близко, что Хонджун сходил с ума. Он коснулся пальцами его обнажённого торса, ведя кончиками по тончайшей коже. Словно полупрозрачный хлопковый платок, под которым перекатывались мышцы, напоминая о силе божества даже в смертном теле. От него пахло терпким вином и сладким виноградом. Стол в углу зала ломился от угощений – от сочных плодов сикоморы до конфет из фиников и орехов, сделанных вручную и выложенных на безумно дорогих стеклянных поддонах. Самое лучшее всегда доставалось божествам, и, как правило, сгнивало в залах, почти нетронутое. – Я могу избавить тебя от этих тягот. – Единственный бессмертный человек во всей вселенной? – Хонджун улыбнулся, делая небольшой шаг, уменьшая пространство между ними ещё сильнее. – Звучит заманчиво. Сонхва провел пальцем с подбородка на губы, очерчивая контур. Он наслаждался им ничуть не меньше, и от этого осознания Хонджуну сносило голову. Сонхва мягко улыбнулся, опустив взгляд. – Не здесь. Хонджун нахмурил брови, несколько секунд вспоминая, а потом рассмеялся, понимая, к чему он клонит. – Жертвоприношение? Значит, отдать тебе душу, чтобы ты забрал её с собой? – В глазах Хонджуна промелькнули холодные огоньки. Сонхва внимательно следил за его реакцией, подушечкой большого пальца надавливая на его губу. По нему нельзя было считать ни одну эмоцию, поэтому Хонджун приблизился к его лицу, опаляя горячим дыханием. – Вот ещё. Моя душа останется при мне. Сонхва среагировал, быстро кладя ладонь ему на горло, показательно давя на золотой ошейник. Хонджуна толкнуло назад, но Сонхва перехватил его за локоть, фиксируя на одном месте. Его обдало жаром с ног до головы, кровь в венах вскипела. Ему наконец удалось вывести Сонхва на эмоции. – Твоя душа и так принадлежит мне. И не только она, Хонджун. – Сонхва подцепил пальцем ошейник, подтягивая его к себе, и хищно улыбнулся. – Ты весь целиком и полностью в моей власти, и не смей забывать об этом. Хонджун сухо сглотнул. Ошейник перекрыл ему кислород, но он не позволил себе даже нахмуриться, с достоинством выдержав холодный взгляд. Он миролюбиво улыбнулся, невесомо касаясь тонкой талии, щекоча прикосновениями рёбра. Сонхва позволил ему поцеловать себя – медленно, тягуче. Натяжение от ошейника не пропадало, а жар чужих рук сжигал, но Хонджун упрямо не отступал. Его руки без стеснения грубо сжимали кожу, небрежно откидывая тончайшие золотые цепочки. Он безжалостно кусался, и точно знал, что Сонхва нравится, когда он ведёт себя так. Даже божеству может наскучить тотальное послушание. Хонджун давал ему то бунтарство, искру, которой так не хватало в бессмертии. Жрецы не смели поднять головы при разговоре с божеством. Простые люди не могли себе позволить даже дышать одним воздухом с ним, и любой, кто нарушал запрет – сгорал в алом пламени. Но Хонджуну волей судьбы было дозволено куда больше. Он отстранился, пытаясь отдышаться. Сонхва не отпускал, но сжимал горло уже не так сильно, и раскалённый воздух наконец поступил в лёгкие. – Пока я слишком молод, чтобы уходить.  – Я уже говорил, вы зря боитесь смерти физической. Жизнь здесь – и есть ожидание перехода в другой мир, но вы упорно пытаетесь достичь бессмертия здесь, – Сонхва наконец отпустил его, рукой поправляя прядь волос и заправляя за ухо, – мне всё равно, в каком обличии ты предстанешь передо мной. Но имей в виду, душа тоже меняется с возрастом, а я не буду вечно потакать твоим прихотям. – Боишься, что я наскучу тебе, будучи дряхлым стариком? – Хонджун заискивающе заглянул ему в глаза. Сонхва улыбнулся,  – Будет печально, если с тобой нельзя будет повеселиться, – уклончиво ответил Сонхва и поцеловал первым. Хонджун не стал продолжать разговор. Он мягко подхватил его на руки, заставляя оплести его ногами, и донёс до кровати, сваливаясь в бесчисленное количество подушек и нежнейший шёлк постели. Среди прочих ритуалов было и подношение божествам юных девиц и юношей, но насколько Хонджун знал, Сонхва ни разу не впустил их в свои покои. А ещё он думал о том, что снесёт голову любому, кто посмеет коснуться его божества. Жрецы славились своим ревностным отношением к всевышним, и Хонджун не стал исключением. Их внимание пьянило, и даже само нахождение рядом одурманивало больше любых благовоний. Сонхва выгибался под его поцелуями, в его глазах горели самые яркие звёзды, а Хонджун чувствовал себя голодным нищим, дорвавшимся до пира. Хонджун закинул его руки над головой, зная, что тот может сломать ему шею даже коснувшись кончиком пальцев, но понимая, что ему дозволяют вести себя так. – Скажи, ты жаждал встречи со мной эти полтора года? Хонджун отстранился от его ключиц, потерянным взглядом разглядывая лицо Сонхва. Оно выражало только лёгкое любопытство, хотя на блестящих губах угадывалась хитрая улыбка. Хонджун не понял, к чему был этот вопрос, а потому ответил честно:  – Да. Сонхва выгнулся, приближаясь к его лицу, и ещё тише продолжил: – А будешь ли ты взбешён, если я скажу, что не вспоминал о тебе? Хонджуна будто облили ледяной водой. Он замер, не зная, как реагировать, и бестолково хмурил брови. Сонхва, кажется, получал истинное удовольствие, довольно и хищно скалясь. Он полюбовался чужой растерянностью, а затем легко перевернул их, освобождая руку, чтобы поправить волосы. Его голос стал мягче, он оставил лёгкий поцелуй под скулой и шепнул: – Власть, Хонджун. Ты даже сам не осознаёшь, какой властью я обладаю над тобой, управляя лишь словами. – Сонхва аккуратно подцепил его подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. – Я выбрал тебя в первую очередь за то, что ты смог позабавить меня своей искренней верой в непокорность. И ты не подвёл. – Он склонился ещё ниже, практически сталкиваясь с ним лбом. – А теперь говори. Что ты почувствуешь, если я скажу, что низошёл в ваш жалкий мирок исключительно ради встречи с тобой? Хонджун прикрыл глаза, не справляясь с потоком мыслей. С виска медленно стекала капля пота. Сонхва усмехнулся, расслабляясь, и опустился поцелуем на его плечо, медленно перемещаясь ниже.  – Хочешь сказать, что я наскучил тебе? – Голос стал сиплым из-за пересохшего горла. Хонджун рвано выдохнул, когда чужие пальцы коснулись низа паха, и приподнялся на локтях, наблюдая за его действиями. Сонхва закусил губу. Ему действительно было очень весело. Он толкнул Хонджуна в грудь, накрывая его губы поцелуем. – Отнюдь.

***

Начало светать. Хонджун больше почувствовал нутром, поскольку в пирамиде не было окон, а предрассветная прохлада не ощущалась из-за горячего тела рядом. Сонхва, разумеется, не спал, но лежал рядом, нежась в мягкой постели, и держа в руках чашу с вином. Хонджун выпрямился, с неохотой вылезая, но только чтобы дойти до стола и взять сладкий инжир. Второй чаши не было, поскольку с божеством запрещено было выпивать, поэтому он по-простому взял мутный кувшин и вернулся обратно, приобнимая Сонхва за плечи. Тело приятно ломило. – Так к чему ты? Про власть. Сонхва не среагировал, даже не подняв голову. Несколько минут они провели в расслабленной тишине. Хонджун досадно цокнул, отпивая из кувшина. – Послы жертвовали собой, чтобы добраться до вас, сохранив столь прекрасный напиток, а ты так просто портишь его? А люди нас прозвали жестокими. Человеческая натура куда более суха, чем вы её преподносите. Хонджун пожал плечами. – Скоро ты покинешь нас? – Кто знает. Стало заметно прохладнее. Сонхва словно ушёл глубоко в себя, прикрыв глаза, и не среагировал, когда Хонджун поднялся, ставя кувшин обратно на пол, и осторожно поправив ему прядь волос, стал удаляться. Совсем скоро проснётся город, и стража сменит друг друга. Будут проблемы, если его увидят здесь. Хонджун не прощался, хотя не знал, удастся ли им ещё встретиться. Сонхва мог остаться на месяцы, а мог уйти уже через полтора часа. Ему оставалось только жить от встречи до встречи, поклоняясь прочим божествам, решившим снизойти до них – далёким и холодным. Ни с кем более Хонджун не имел такой связи, и не мог себе представить другого существования. Эта ночь внесла слишком много смуты в его жизнь, и возможно, ему бы пригодилась та спокойная суета обычных дней, чтобы подумать. Но прежде, чем Хонджун вышел из зала, он услышал тихий голос: – Но советую делать выбор быстрее, Хонджун. Время скоротечно. Хонджун обернулся. На языке застряла лишь одна фраза, отделяющая его от совсем иной жизни. Отделяющая его от смерти физической и неизвестности после. Он смаковал её, лишь на секунду затормозив, но не сумел. В конце концов, если для Сонхва их годы были лишь мгновениями, он вполне мог принять решение чуть позже. Тихие шаги скрылись в глубине коридоров, а бог Солнца расстроенно хмыкнул. В пределы города впервые в истории входили люди в доспехах.