Искренность в порочности

«Наступит день, когда Свет озарит мир.

Наступит день, когда тени замелькают среди ясных улиц.

Пройдут годы, и спасители ступят на прокажённые земли.

Пройдут годы, и губители зашагают вдоль цветущих владений.

Пятое дитя Короны, что отмечено самой Тьмой, поглотит Свет, словно ненасытный зверь.

И мир погрузится в тёмную, звёздную ночь.»

Бледная рука Императора стиснула пожелтевшую страницу. Бескровные от натуги костяшки дрожали, пальцы едва слушались, сцарапывая ногтями с листа типографскую краску, словно желая вырвать этот прокажённый кусок бумаги. Он был готов скупить каждый тираж, каждое издание, чтобы скормить эту жалкую книжонку пламени большого костра. Но от слов, предсказывающих гибель мира, не так-то просто избавиться. Их рассказывали на ночь детям. Их заставляли зубрить в школах, печатали на календарях, вырезали на подарочных дощечках, декламировали в церквях и храмах как предлог закинуть монетку в наспех сколоченный ящик. Людскую память нельзя вырвать и отшвырнуть в камин, словно испорченное кляксой письмо. Вдох, выдох. Ему нужно было успокоиться. Ещё одна бессонная ночь, наполненная кошмарами, не оставлявшими его и наяву. И ещё одна бессонная ночь, проведённая в Придворной Библиотеке. Хейдес выучил это древнее пророчество наизусть, но продолжал перечитывать его раз за разом. Следовал за выцветшими буквами сталью серых глаз, беспокойно потирал объеденные книжными червями страницы между кончиками пальцев. Он захлопнул книгу, поднимаясь с кресла. Довольно. Тридцать шесть лет пролетели незаметно. Но каждая секунда, проведённая в ожидании того самого дня, когда его собственный народ понесётся на него с пиками и клинками, казалась вечностью. Годы шли, и Хейдес сам начал всё чаще узнавать в своём отражении чудовище. Медленные, неуверенные шаги вновь привели его к зеркалу. Ни одна морщинка не проявилась мелкой рытвинкой на его коже с самого дня Инициации. Многие считали долголетие бесценным даром. Хейдес был готов продать его за горстку заплесневелых зёрен. Он бы предпочёл, чтобы по ту сторону зеркала стоял мужчина лет шестидесяти — поседевший, рыхлый, но с искренней улыбкой на уже немолодом лице. Последние четыре десятилетия Император видел перед собой лишь юношу, чьи глаза были неестественно пустыми и поблёкшими для его возраста. Его рука потянулась к вороту рубашки. Плотная белая ткань отлично их прятала — тёмные линии, переплетающиеся между собой в завораживающий узор, разрастались колючей лозой по его плечам, огибали его острые ключицы, тянулись вдоль его шеи, словно крохотные, пронырливые змейки. Не было на свете мыла, чтобы отмыть их. Не было на свете щётки, способной оттереть их с бледной кожи. Хейдес жил со своими отметинами долгих пятьдесят восемь лет. И все эти пятьдесят восемь лет он презирал их каждой фиброй своей души. Раскатистый грохот отразился гулким эхом от стен библиотеки. Сотни сверкающих осколков, запятнанных кровью с разбитых костяшек, посыпались на дубовый паркет как конфетти. Наступит утро, и Морок прикажет своему камергеру купить новое зеркало.

***

«Устав Объединённых сухопутных и морских территорий, находящихся под юрисдикцией Ордена Фридена, версия от 1803 г.; Статья 9, пункт 4.

При невозможности выполнения своих прямых обязанностей (см. Статья 9, пункт 3) действующий Глава Ордена Фридена обязан подать заявление об отставке в течение 2 рабочих дней. В свою очередь Совет Ордена Фридена обязан в срочном порядке рассмотреть заявление, а также организовать внеочередное избрание Главы Ордена Фридена в полном соответствии с Порядком проведения процедуры избрания (см. Статья 9, пункт 5). Вне зависимости от ранга кандидата, успешно прошедшего процедуру избрания, ему присваивается высший ранг Ордена Фридена — командор.»

Лист за листом. Стопка документов сегодня никак не заканчивалась. Запросы на финансирование, рапорты о проведённых учениях, накладные на экспорт и импорт — вместо скипетра и державы во Фридене господствовали щит и меч, но даже за ними нельзя было спрятаться от всеобъемлющей бюрократии. Холод голубых глаз командора мечтал скрыться за закрытыми веками хотя бы на пару часов. Отдыхать было нельзя. Астрид знала, на что шла. Её судьба была предрешена давным-давно — ещё когда на её узкие плечи опустилась кадетская шинель, а грубая отцовская рука подтолкнула её к воротам Военной Академии. Долг, честь, ответственность. Необычный выбор для любимых слов ребёнка. Любовь обернулась преданностью, чтобы с годами, новыми чинами и нашивками намертво прикипеть ко внутренней стороне рёбер слепой покорностью. «Это моё решение,» — то и дело твердила себе она. Буревестница старалась не думать, правдивы ли эти слова. Офицеру не положено думать. Прошло тридцать шесть лет с тех пор, как Астрид срезала с мундира погоны обер-лейтенанта. Повышение для неё, слишком молодой для звания «ветеран» в свои двадцать четыре, ощущалось как пощёчина по обветренному лицу. От солдата, сражавшегося с Бессветными на руинах Южной Империи, до обычной канцелярской крысы. Столь резкий прыжок от сплющенных временем казарменных матрасов до командорского кресла, минуя звёзды майоров и оберстов, казался незаслуженным, нелепо случайным. Ей здесь не место. Закованная в перчатку ладонь потянулась за штампом, заученным движением выбивая на листе простой в деталях, но по-своему величественный герб. Рутина отлично помогала избавиться от ненужных размышлений. Кабинеты не жаловали солдат. Они рыхлили мышцы чересчур удобными сиденьями, душили спёртым воздухом, вынуждая стянуть тёмно-синий мундир. Баловали спокойствием, невиданным на линии фронта. Как и Томас Райнер, навсегда оставшийся в стыдливом звании гауптмана, командор Райнер испытывала презрение к штабным. Порой судьба плевалась странным, на удивление язвительным чувством юмора. Ещё один рапорт. Ещё одна подпись, поставленная аккуратным росчерком внизу листа — пять сантиметров от нижнего края, три сантиметра от правого края. Хоть где-то в этом кабинете, насквозь пропахшем табаком бывшего командора Швайгера, нашлось место порядку. Выверенному, но по-прежнему хрупкому. Одного неловкого движения хватило, чтобы латунная пластинка пера соскользнула с бумаги, размазав чернильную полосу по белому бархату перчатки. Астрид вздохнула. Вторая перчатка за неделю. Ей было совестно так часто беспокоить отдел снабжения. Ведь офицер должен быть опрятным. Подошвы вычищенных до блеска сапог отбивали ровный ритм, заполняя стылую тишину коридоров. Другие офицеры не задерживались допоздна. Отдел кадров не звенел новыми строками печатных машинок, столовая на первом этаже не суетилась среди пустых тарелок и стаканов. Уборная была свободна. Зачищенный от ржавчины кран едва задребезжал ровной струйкой воды от лёгкого поворота вентиля. Жар летней ночи оставлял на лице тонкую масляную плёнку, никак не желавшую оттираться платком из нагрудного кармана. Командор стянула перчатки. Ледяная вода жгла уставшие глаза с каждым ударом рук об щёки, лезла в нос, заставляя делать резкие вдохи в мимолётном страхе захлебнуться. Отец давно умер. Кому-то же нужно бить её за него. Тёмно-синее сукно рукавов неприятно намокло, впиваясь крохотными волокнами в раздражённые запястья. Проклятые чернила никак не отмывались, лишь ещё больше расползаясь по белому полотну перчатки. Взгляд Астрид невольно упал на её руки. Нелепо мозолистые для колец и браслетов, слишком грубые, чтобы неловко сжимать букеты цветов. Идеальные для обтянутой кожей рукояти сабли. Сожжённые не дотла, но до чёрствой корки, пересечённые тут и там ломаными пурпурными линиями разрядов. Такова была цена за владение грозами, безупречно разящими Бессветных. Она поспешила натянуть перчатки обратно, ёжась от морозящей влаги на правой ладони. Последняя Инициация — торопливо небрежная, лишённая заученных клятв и пышного банкета — восполнила поредевшие ряды Правителей. Второй Катаклизм забрал кисть императрицы Брианны, а Маттиаса Швайгера наградил тростью и благородной офицерской хромотой. Огненная Дева и Дуболом больше не годились для битв. Новый император Эймиста, непривычно неуклюжий и болтливый для монарха, ушёл из Краеугольного Чертога под титулом «Морок». Астрид покинула церемониальный зал Буревестницей, пряча под перчатками впервые обожжённые Светом руки. Уже почти сорок лет она не видела их некогда гладкую кожу. Этого времени хватило, чтобы выяснить — через три дня ожоги перестанут саднить, и можно будет вернуться к тренировкам. В конце концов, офицер должен быть сильным.

***

Лошадь брыкалась, норовила выдернуть поводья из-под тонких пальцев — должно быть, чувствовала страх всадника. Колени дрожали, ещё крепче стискивая ноги вокруг опоясанного седлом брюха. Решение было безрассудным, пугающим своей неожиданностью, но мысль о бездействии, о смиренном принятии сводила с ума. Небрежно перевязанную кисть кололи мелкие порезы, изводили неутихающим зудом. Кажется, ему не удалось вынуть все осколки. В Придворной Библиотеке было много занятных книг. Уже долгие годы Хейдес искал в них ответы, но вопросы были слишком неудобными для искусных переплётов и массивных полок. Мать говорила, что отметины — гордость их рода, память о жертвах и подвигах былых лет. Тьма въелась в династию Нокс, находила себе место на коже наследника в плетёных узорах каждые два поколения. Они не достались старшему Натаниэлю, обошли стороной заботливую Кассандру, не тронули разбалованных Берти и Арчи. Только младший сын, нелепо поставленный вперёд в окружении любимых сестёр-двойняшек, изображался на семейных портретах в шейных платках и наглухо застёгнутых камзолах. В строках поэтов и писателей не находилось добрых слов для носителей отметин. Находились лишь тонкие ниточки, колючие, словно туго скрученная паршивая шерсть, что вели Морока во Фриден. Досада застряла в глотке комком холодной, пресной пищи, не давала июльскому воздуху прогреть замёрзшее нутро. Он этого не заслужил. Он не выбирал свою судьбу. Злоба бурлила, словно гадкое зелье в осаленном котле ведьмы, вынуждала сжимать поводья крепче с шипением, предательски похожим на всхлип. Был лишь один способ заставить их замолчать. Народные волнения не прекращались с тех самых пор, как младший сын императрицы Брианны занял трон. Весть о том, что из всех чудес Света он получил власть над тенями, разнеслась довольно быстро. Жизнь не цвела мягкими листьями под его ногами, как у Дуболома. На его ладонях не вспыхивали искры Огненной Девы, в небесах не сверкали молнии Буревестницы. Хейдес мало о ней знал. Все офицеры Фридена, какие встречались ему за долгие годы, были одинаковыми. Немногословными, чёрствыми. Он пытался завести с ней разговор, там, на Инициации. Однако его тщетные попытки безжалостно разбивались об лёд голубых глаз. Командор Райнер была такой же как все, легко терялась среди угловатых, бесстрастных лиц и тысяч синих мундиров. Хейдесу не нужно было знать больше. Она не будет тратить время на лишние разговоры. В её сердце не будет сомнения. Она не пойдёт против закона. Пыль пригородной дороги постепенно сменилась на стук копыт по ровной брусчатке. Было легко сказать, где начинался Фриден, и где он заканчивался. Удел ровных линий и прямых углов. Лишь час езды отделял белизну фриденских стен от золота и антрацита Эймиста, но по ощущениям прошли годы. Хейдес остановил лошадь подальше от аванпоста, похлопав на прощание по гладкому вороному боку. Больше она ему не понадобится. Главный штаб Ордена Фридена было сложно упустить. Массивное здание, давящее своим незамысловатым, гротескным величием. Острые пики редких башен сбивали с толку, напоминая церковь, но северяне не верили во что-то выше закона. Лишь в одном окне горел свет. Морок кивнул сам себе. Лишённый ночной прохлады воздух изматывал часовых, вынуждал бесцельно бродить по посту, пряча уставшие глаза под козырьками фуражек. Лёгкая добыча. Выманить по одному, отвести от света фонарей и позволить стилету оставить смертоносный росчерк над синим воротничком. Всё равно каждый из них считал императора Эймиста чудовищем, проклятым отродьем с короной на голове. Его не должно было беспокоить, сколько душ он с собой заберёт. И всё же горло сомкнулось от пугливого кома, а стилет так и остался заткнутым под ремень. Чудовищам неведом страх, но Хейдеса била крупная дрожь от одной лишь мысли об этом. Благо, фонари отбрасывали достаточно теней. Хейдес баловал младших сестёр кроликами и птичками, ловко мелькающими по стенам дворца, заставлял плюшевых мишек услужливо кивать на предложения пустых игрушечных чашек. Тени были податливыми. Но, как бы он ни старался, в их пучинах не удавалось затеряться. Вытянутые из мрака ленты удавок не затягивались на бледной шее, тёмная сталь клинков теряла жёсткость в дрожащих руках, упрямо растекалась чернильными струйками по его запястьям. Он опустился на одно колено, приложив руку к тёплым каменным кирпичикам. Тень дозорной башни набрала цвет, прилипая к жилистой ладони густым сиропом. Морок подался вперёд, целиком погружаясь в чернильную бездну.

***

«Кодекс Краеугольного Чертога; Статья 19.

Правителям строго запрещено использовать Свет с целью получения личной выгоды. При превышении своих полномочий с целью совершения противоправных действий в отношении своих или иноземных граждан, нарушения целостности и суверенитета соседних владений, Правителю незамедлительно выдвигаются обвинения в государственной измене, а также назначается высшая мера наказания. Приговор приводится в исполнение на месте.»

Сдавленный кашель упёрся в ладонь, крепко зажавшую рот. Теневые коридоры не баловали обилием кислорода, вынуждая хватать воздух каждый раз, когда Хейдес выкарабкивался из очередной тени. Холод мраморного пола под спиной освежал, позволяя перевести дух. Но он поспешил встать. Времени на отдых не было. — Я вправе потребовать объяснений, Ваше Величество. Резкий голос за спиной окатил Морока жгучей волной по всему телу. Он ждал этого, надеялся. За этим он и пришёл, в конце концов. Но в брюхе завязался тугой узел, норовивший не то стянуться сильнее, не то развязаться вовсе. Спину щипали мелкие мурашки, заставляя едва заметно ёжиться, словно обезображенная узорами кожа чувствовала на себе холодный взгляд позади. — Командор, — глухо отозвался он, не решаясь обернуться. Он не увидит ничего нового в её глазах. — Объяснитесь, — настойчиво отчеканил голос, повторяя сам за собой. Буревестница не давала ему ни шанса оттянуть неизбежное. Хейдес неохотно повернулся, надувая грудную клетку тяжёлым вздохом. Он старался не смотреть в глаза, наверняка наполненные презрением. Других он ещё не видел. — Я пришёл за Сердцем Воина. — Он долго репетировал эту фразу. Этой реликвии, якобы дарующей невиданную даже Правителям силу, было посвящено много текстов. Долгих бессонных ночей было достаточно, чтобы прочесть их все. Морок не мог упустить эту возможность. Его рука мягко легла на массивную колонну, на которую так удобно падала тень с улицы. Тьма запенилась чернильным месивом в безмолвной угрозе, вынуждая Буревестницу крепко обхватить рукоять офицерской сабли, оттянуть латунь гарды от ножен подушечкой большого пальца. Вдох, выдох. Сейчас не время терять самообладание. — Согласно Статье... — Да плевать я хотел на ваши статьи! — набравший громкость голос оборвал Астрид, опускаясь до гортанного рыка. Забинтованная ладонь дёрнулась вперёд, дрожа от неестественной смеси гнева и отчаяния. Тень оседала в ней воронёной сталью клинка, набирала жёсткость и тяжесть, с противным скрежетом царапая точёную глыбу мрамора. Но Астрид ждала. Офицер не имел права нападать первым, и командор чтила устав, лишь глазами искала в рваных движениях Морока злополучное «превышение полномочий». Обрывистый выдох опустил его нижнюю челюсть, едва обнажая враждебный оскал. Стягивающий мышцы адреналин вытеснил страх, ненависть на весь мир не давала разжать пальцы вокруг рукояти. Сейчас или никогда. — Я не отступлю, командор. И, если бы штаб Фридена снизошёл до балов, то стремительный взмах чёрного клинка был приглашением на танец. Ритмы не совпадали. Вышколенные за годы в Академии движения никак не ложились на отчаянные рывки оппонента, и дуэль выходила сбивчивой, уродливой в своей естественности. Морок по-варварски нарушал незыблемые правила, коверкал искусство фехтования, бил и бил, беспечно открываясь и путаясь в ногах. Воронёная сталь рассекала воздух не щадящими связки взмахами, безуспешно целилась в тёмно-синий мундир. Хейдес так не хотел, чтобы у его клинка была цель. — Сдохни ты уже, наконец… — едва слышно прошипел он себе под нос, отчего-то отводя взгляд от Астрид. Кончики пальцев немели от покалывающего тока. Свет Буревестницы выплясывал мелкой сеткой разрядов по белоснежной стали, выжигая грязные разводы градиента на чёрном мече, удар за ударом. Дыхание давным-давно сбилось, комбинации выпадов и блоков, рекомендованные в пособиях для старшего офицерского состава, никак не вспоминались, вынуждая импровизировать. Ожидая удар в левое плечо, запястье командора подвернуло обух сабли в защиту, но жгучая боль пронзила правый бок, выбивая из Астрид сдавленный выдох. Вспоротое сукно мундира взмокло багровым, и Хейдес, сглотнув, неосознанно отступил назад. Что-то не сходилось. Командор Райнер чтила закон. Император Нокс его нарушал. Происходящее так легко делилось на чёрное и белое, само собой разбирало места на предстоящем суде. Но офицерская сабля не осмеливалась пронзить легкомысленно неприкрытый живот, а распалённое адреналином сердце противно сжималось от одной лишь мысли об этом. Командор знала, что нарушитель должен быть ликвидирован. Астрид понятия не имела, как можно убить живого человека. Манекены не кровоточили, Бессветные не всхлипывали от боли, не сдерживались в тихом страхе навредить. Инициация даровала им достаточно Света, чтобы закончить битву в считанные секунды. Но тени оставались неподвижны, а за окном никак не сгущались тучи. Клинки лишь встречались с оглушительным звоном раз за разом, дразнили порезами и рвали ткань. Будто в этой изощрённой, мучительно долгой казни было место уважению. Кровь проступала мелким багровым бисером, обрамляя рассечённую кожу, неплотно клеила белое полотно рубашки к ноющему телу. Хейдес был измотан. Дипломату было далеко до бойца, но что-то заставляло его сжимать оружие крепче, делать взмах за взмахом, шаг за шагом, невзирая на сводящую мышцы усталость. Ещё один выпад. Неуверенный блок. Неверное движение, и командор ухватилась за возможность переложить саблю в левую руку, чтобы с силой впечатать костяшки кулака в лицо оппоненту. Слёзы брызнули из покрасневших глаз, что-то противно хрустнуло в переносице, отдалось тупой болью в виски, и Морок отшатнулся назад, путаясь в собственных ногах. Глухой удар спины об колонну выбил оставшийся воздух из лёгких, заставил бессильно осесть. Воронёный клинок выскользнул из ослабленной хватки пальцев, с лязгом приземляясь на мраморный пол. Битва была окончена. Провожая взглядом меч, постепенно растворяющийся в чернильной бездне, Хейдес вздохнул. В этом вздохе было слишком много облегчения для чудовища. Фигура офицера возвышалась над поверженным. Заточенная до царапин кромка лезвия продолжала руку ровной линией, упираясь холодом острого кончика в бледную шею. Кадык подался навстречу, слегка дёрнулся в слабой попытке смочить до колючей боли пересохшее горло. Сейчас Буревестница переведёт дух, и ему начнут зачитывать приговор. Морок небрежно размазал щекотливую струйку крови по гладко выбритой щеке, в ожидании прикладываясь темечком к прохладному мрамору позади себя. Взгляд намокших глаз не желал подниматься, лишь сполз вниз, к испачканному тьмой и порезами плечу. — А я думал отмоются, — с горьким смешком пробормотал Хейдес, лениво очерчивая чёрные линии красным. — Не отмылись. — Тебе ведь не нужно никакое Сердце Воина. Голова Морока опустилась в жалком подобии кивка. Отпираться было незачем. Наконец, он поднял взгляд на командора, позволил стали серых глаз встретиться с бледно-голубым холодом. — Убей меня. Сделай миру одолжение. — Он так давно мечтал сказать это. Уголки губ дрожали, застыли в по-детски виноватой улыбке. Боль от разбитого носа утихла, осела где-то в затылке, но слёзы текли и текли, не переставая, — ты станешь героем, Астрид. Бархат белой перчатки стянулся вокруг рукояти сабли. Закон не видел разницы между росчерками пера в документе и клинка на шее. Но она ощущалась в напряжении плеча, в нерешительности вдавить острие в уязвимую кожу. Офицеру не положено думать. Он должен делать, и делать беспрекословно. Но запястье оставалось неподвижным, а окантованный золотом воротничок мундира на мгновение показался тугой удавкой. — Во Фридене не хвалят за убийство гражданского. — Вот как, — хмыкнул себе под нос Хейдес. Гражданский. Не «дьявольское отродье», не «чудовище», и даже не «Наместник Тьмы». Словно он был чем-то меньшим, чем угрозой для всего мира. Чем-то большим, чем слова пророчества. Пренебрежение Буревестницы странно грело душу, оседало тёплым комком в саднившей глотке и жгучей солью слёз на бледных щеках. Мешая усмешку со всхлипом, он съязвил. — Значит, всего лишь гражданский? Как мелко. Свет не успеет затянуть рану. Лёгкое движение кисти, и Эймист устроит пир, встречая нового Правителя. И мир вздохнёт с облегчением, и страшное пророчество навеки останется несбывшимся. Кровь стучала в ушах нетерпеливым ритмом. Хейдес ждал. Астрид никак не могла решиться. Тот, кто находился по ту сторону лезвия, был таким же вчерашним ребёнком — брошенным в дела старших, так и не повзрослевшим с годами. Узником своего облачения. Они были слишком жалкими для героев. Слишком трусливыми для злодеев. Просто два слабака, порочные в своей человечности. Морок затаил дыхание, чувствуя кожей лёгкое движение клинка. Но серебристая сталь, не пустив ни единой капли крови, лишь спряталась в ножнах с тихим скрежетом. — Вставай. На месте сабли была ладонь. В отчего-то мокрой, измазанной чернилами перчатке. И, колеблясь, он ухватился за неё. Ноги казались ватными, норовили уронить вперёд, уткнуть подбородком в неприкрытую фуражкой макушку. Хейдес хотел отшагнуть назад, но Буревестница не отпускала, плотно прижимая запятнанную кровью рубашку к позолоченным пуговицам мундира. — Если в Краеугольном Чертоге узнают… — Не узнают, — знакомая резкость перебила его. — Состав преступления отсутствует. Я не имею права вынести обвинительный приговор. — Я ранил тебя, — Хейдес настаивал, искал довод за доводом, словно пытался переубедить Буревестницу. Она совершает ошибку. Чудовище должно быть убито, в конце концов. Но брови командора лишь сурово свелись над переносицей. Раздражённый выдох в покрытое узорами плечо заставил Императора поёжиться. — Ты не получишь того, за чем пришёл, Морок, — единственный раз, когда его титул не звучал как язвительный укол. — Ты должен нести это бремя с честью. А не искать смерти как трусливый пёс. Его боялись и презирали. А она просто стояла и отчитывала его как мальчишку. Хейдес стыдливо отвёл глаза, смиренно качая головой. Тихий голос граничил с шёпотом, не дотягивал до нужной твёрдости угрозы. — Ты пожалеешь об этом, командор. — Тогда сделай так, чтобы я не пожалела. Слова звучали нелепо, словно обещание не укусить, взятое с бешеной собаки. Но Хейдес стиснул её ладонь в молчаливой клятве, оставляя багровые мазки на белой ткани. Отдел снабжения будет в ярости.

***

Серебристая поверхность дробила отражение нелепой паутинкой сколов, разбивала вечно молодое лицо на острые фрагменты. Годы не дали им ни мудрости, ни новых морщин. Лишь стянули с напряжённых плеч тёмно-синее сукно мундира, избавили расписанную тьмой шею от болезненной тяжести короны. В нагрудном кармане непривычно простенького для монарха пальто всегда находилось место для небольшого зеркальца. Дорога не пощадила его, но огрубевшие командорские руки аккуратно склеили осколки. — Постарел, что ли. Хейдес прищурился, с трудом разглядывая своё отражение в полумраке. Трактирщик явно поскупился на освещение. Покрытые пятнами старых ожогов пальцы притянули керосиновую лампу ближе, прежде чем вновь взяться за перо. — Говорила же, побрейся. Выглядишь как несчастный пьяница, — годы шли, а скверный характер Буревестницы оставался неизменным. Морок лишь фыркнул, лениво разваливаясь на стуле. — Завтра, — жмуря горячие от усталости глаза, пробормотал он. Мягкий скрежет латуни об бумагу убаюкивал, стал привычным для тишины вечеров. До смешного прагматичная Астрид ежедневно заполняла журнал расходов. Шершавые щёки покалывали ладонь редкой, мелкой щетиной — до пышных усов командора Швайгера ему было далеко. Кончики пальцев двинулись выше, нащупали плотный бугорок между глазниц. — Тяжелая у тебя рука, командор, — он усмехнулся себе под нос, очерчивая пальцем едва заметную горбинку на переносице. Единственное напоминание о той ночи. Некогда струившийся по жилам Свет затянул раны, растворил даже самые глубокие рубцы, но обошёл стороной это мелкое несовершенство. Хейдес был рад этому. — Зато мозги встали на место, — очередная колкость не заставила себя ждать, вытянув из него тихий смешок. Однажды она научится шутить. Рука спустилась вниз, обхватив мизинцем колючий подбородок в попытке приглушить зевок. Его усталость не прошла мимо голубых глаз, и Астрид отложила перо, слегка подкрутив барашек лампы. — Ложись спать. Я погашу свет, как закончу. Морок послушно кивнул, шутливо отдавая честь. Левой рукой, без головного убора, с локтем ниже плеча. Буревестница лишь раздражённо скривилась, что-то бормоча про «этих гражданских». Забравшись на одну из кроватей, Хейдес устало выдохнул. Выстиранное, но потрёпанное временем и постояльцами одеяло казалось тяжёлым, отбивало всякое желание вставать. По привычке обняв сбитую в комок подушку, он тут же закрыл глаза. Бессонница почти не беспокоила, а сны были редкими, до приятного скучными и пустыми. Чудовище осталось там, на кончике офицерской сабли. Утопленное в крови на чёрных узорах, задушенное крепкой хваткой пальцев вокруг жилистой ладони. Он знал, что хорошо выспится.