unconscious selfharm

Сколько Кашин себя помнил, всегда на его теле были повреждения. Неудачно вписался в проход — синяк на видном месте, на который Даня флегматично нажимал при любом удобном случае. Сильное волнение — проткнутая ногтями кожа на ладонях в форме полумесяцев и незаживающих похожих шрамах. Руслан, общающийся со Шпагиной, — прокушенная губа, всегда щиплющая, всегда отдающая привкусом металла. В какой-то момент удовольствие перестало быть полноценным без привычного укола боли. Нет, Кашин не был тираническим ревнивцем своего лучшего друга. Наоборот: он был образцом порядочности и сдержанности. Со Шпагиной общался даже лучше, чем с некоторыми своими друзьями. И даже внимательный взгляд Руслана, будто удивленный, забирающийся под кожу, не мог на это повлиять. Отходя и привычно сливаясь с толпой гостей Кашин воровато вытирает кровь с угла губы. В туалете и вовсе сплевывает пинту в раковину и морщится от неприятного привкуса, заполнившего все вкусовые рецепторы. Прикусил слишком сильно. Мажет языком по солёной вспухшей ране изнутри щеки, не в силах прекратить и дать ей хотя бы немного затянуться. Точно также быстро Кашин выскакивает из туалета, боковым зрением на порядочном расстоянии замечая скользнувшего внутрь Руслана. Странное совпадение и какое счастье, что Даня успел выйти. Внутри все в противовес мыслям переворачивается, теплеет неуверенно и боязливо, может, от голода — он не ел уже пару дней точно. Кашин позволяет себе поджать губы в подобие улыбки от внимания друга. Кашин прячется в толпе и падает на диван, где никто его уже не узнает от выпитого, складывается пополам и выдыхает долго, сдерживаясь и возвращая прежний невозмутимый вид. Кашин без жалости кусает щеку ровно в том месте, где только что прекратила идти кровь. Сглатывает, глядя на подходящего, чудом нашедшего его Руслана. Улыбается естественно, кажется, слишком открыто. Опять. Неуверенность растет, а внутри все замораживаются. Эйфория бьёт совместно с болевыми импульсами. Виноватый Руслан не задерживается в размякшем мозге. Теперь реакции организма похожи на поколачивание бессознательного тела: вроде шевелится, а вроде не по своей воли, да и не чувствует ничего. Если бы Кашин знал, что эта не отличающаяся от других тусовка оставит такой несгладимый след, то не приходил бы вовсе, хоть и обидел бы именинника. Ведь Кашин начал замечать, но так, будто кто-то насильно удерживал веки его открытыми. Когда удовольствие истончилось из-за притупленной боли, а боль уменьшалась с каждым днём, он открыл глаза. Запертые эмоции просачивались грунтовыми водами, приносили похожую, но слишком легкую эйфорию. Какое право он имеет наслаждаться этим? Взглядом лучшего друга, его обращенными к нему словами, его учащенным присутствием, его красотой. Последнее было лишним и слишком откровенным. Расставание Руслана грянуло громом и было чем-то ожидаемым, даже не принесло никаких эмоций, кроме странной боязливости. Ведь Кашин даже отговаривал лучшего друга, по крайней мере сделал попытку. Но наткнулся на уставший взгляд и ощутил формальные постукивания по плечу, мол, не нужно, все в порядке. Скрученная вина тем вечером обернулась привычным лишением ужина, отсутствием сна из-за колющих переживаний и сильной болью в груди, что не нужно было никаких случайных физических повреждений. Физические повреждения настали другими днями. Удовольствие и боль, ставшие обязательной переменной в его складном уравнении, преследовали его все несколько недель, только теперь Кашин смотрел прямо, смотрел открытыми глазами. Руслан. Его касания между делом и сорванный до крови заусенец. Его меняющийся смягчающийся тембр при обращении к Кашину и оттянутые до боли волосы. Его короткие взгляды, выискивающие среди толпы друзей и при особо скучных разговорах, озабоченные, при эмоциональных ямах Кашина. И конфликт. Не важно с кем, чаще тогда, когда его терпение испытывали не первый месяц. Ссоры и разочарование от бывших приятелей, на следующий день после тусовки — драка. Чтобы вне его глаз, чтобы не волновать и не волноваться. Синяки слишком яркие, чтобы не просвечиваться под тоналкой. Кровь на скуле все такая же влажна, рана — не заживающая из-за вечного пластыря. Когда-то он схватил заражение, ведь не менял пластырь несколько недель. Опыт повторять не хочется, но рука не поднимается сорвать старый. Рана болит и щипет, скула странно увеличивается в размерах. В воспоминаниях — наркотическая эйфория и нездоровое желание боли. Кулак летит, целясь точно в лицо, и Кашин забывает обо всем. Зачем с его языка срываются эти слова, мало конфликта вчерашнего? Масло в огне разгорается пуще прежнего. Для чего он язвит так несвойственно себе? Почему добивает? Для чего провоцирует? Первый удар выбивает все мысли. Кашин позволяет себе насладиться парой больных ушибов и лишь тогда бьёт в ответ. Не рассчитывая сил и того, что он не ел уже пару дней. Внутренности сжимаются от методичных ударов в живот. Кашин укрывает локтями лицо, которое, по его ощущениям, слишком опухло, и пока не чувствуется нужной боли. Он допустил ошибку и сполна расплачивается за нее сейчас: его смогли повалить. Метаясь в придорожной грязи, он почти перестал отвечать и уворачиваться: силы оставили его. Ноги по ребрам проходятся подобно ударам арматурой — это кажется слишком унизительным и вызывает инстинктивное и грубое желание бороться. Кашин удачно сжимается и хватается за ступню. Наконец, влезает на противника, фиксируя коленями. Лицо под и так сбитыми в кровь суставами пальцев рук превращается в сплошное красное пятно. Больница слепит белым пронзающим светом. Руслан стоит рука об руку, ухудшая его самочувствие, всполохами поднимая со дна ядовитую вину, ощущается привкусом металла, о который бьешься и который не сдвигается с места. Врач смотрит с подозрением, постоянно покашливает и часто пишет в журнале. Лампа трещит, когда Кашин в третий раз повторяет, что упал с лестницы и не будет ложиться в больницу. Врач смотрит исподлобья и, кажется, тянется к телефону для звонка в полицию. Но нет, на зов приходит медсестра. Первая помощь и длинные рекомендации сливаются в белый шум. Голод скручивает внутренности, но это ощущение сейчас кажется правильным и нужным: он заслужил. На улице они заваливаются в чей-то двор на скамью. Руслан ругается. Сквозь зубы, низко и тихо, но каждое слово отпечатывается клеймом на груди. Руслан что-то отчаянно пытается донести, говорит уже прямо, без намеков и подтекстов, признается, думал, что все и так понятно. Кашин морщится, трёт солнечное сплетение и пытается слушать, а не слышать. Попытка вызывает тошноту, похожую на тошноту от волнения, которое было с ним последние дни. Эмоции давят и рвутся, желают выйти с кровью и содержимым желудка. Он сглатывает и вслушивается. Руслан говорит, говорит, что волнуется за Кашина, что здесь не понятного? Зачем Даня задаётся этим вопросом, разве неравнодушие не естественно? Да, оно всегда возникает у друзей. Открытые эмоции, отсутствие боязни осуждения, общие интересы. Руслан говорит, что Кашин молчит много и много оглядывается тревожно, выглядит нервным и зачем он вообще так ведёт себя при нем? Почему стал таким закрытым? Вначале дружбы все было по-другому. Проще и яснее. В их отношениях была лёгкость и можно было расслабиться в шутках и выражениях — сейчас это давно пропало. Что стало с ними? И к чему все ведёт? Кашин поджал губы, делая вид, что слушает, незаметно ковыряя рану на бедре. Через пару дней он не может вспомнить в подробностях тот разговор. Вина тащит на самое дно, Кашин хватается за волосы, за ручку, пытаясь пересказать сумбурные мысли и выстроить нить реальности. Тщетно: в голове все перемешалось от усталости и голода, остались только швы от наскоро залатанных дыр, в которые просачивалось все больше и больше чувств. Грусть стискивает горло, патологическое желание увидеться становится прозрачным и осознаваемым — не зря Кашин в последние несколько дней так яро отмечал каждое их взаимодействие и каждое чужое движение. Рука дрожит и телефон выпадает из рук. Даня вылетает из комнаты в ванну, не замечая, что на звонок ответили. Тело будто окоченело. Если внутри все бушевало и ломалось, а прорванные эмоции затапливали подобие порядка, то снаружи все было страшно пусто. Тело исходилось от желания почувствовать хоть что-то. Кашин кусает губы, расчесывает руки в синяках, бьёт себя по гематомам и чуть ли не плачет. Не то, все не то. Чувства блеклые, дешёвые, не дают желаемого облегчения. Эмоции топят изнутри, рвут ткани, протыкают органы, стопорят кровь. Как их выпустить? Что нужно делать, чтобы исчез вросший страх показать слабость и допустить, чтобы он все узнал? Кашин даже не догадывался, продолжая истязать себя. Не то, нужно больше, нужно ярче. Мысль пронзает ножом грабителя из подворотни. Кашин дёргает дверцу, хватает лезвие, держит над чистым запястьем подрагивающей рукой. Погружает сталь на пару миллиметров и, будто неумелый портной, ведёт поперек. Боль яркая, бьёт из раны из-за соприкасания с воздухом. Темная кровь медленно струится вдоль пальцев. Губа дёргается от отвращения, Кашин швыряет лезвие в ванну. В противовес дыхание учащается, боль становится ноющей, тупой, замедленным действием расходится эйфория. Доза недлинная, живот поджимается от противоестественного удовольствия, тонущего в отвращении и ощущении безнадёжности и жалости. Кашин дышит шумно, прислушиваясь к себе. Закрывает глаза — так даже не настолько мерзко от вида и самого себя. Топит ноющее чувство, просящее на таком подъёме позвонить Руслану и признаться в своем состоянии. Воспоминание о друге чуть отрезвляет, на что Кашин раздражённо морщится. На автомате тянется в ванну, скользкими пальцами с трудом выуживая лезвие. Слышит звук открывающейся двери с каким-то заторможенным удивлением. Звонко бьётся падающий обратно металл об эмаль. Отдергивается от ванны Кашин, всем телом разворачиваясь в сторону прохода. Вздыхает изумлённо Руслан, глядя с каким-то неверием, быстро оценивая глазами чужое состояние. Кашин не видит. Лишь дёргает головой и слабо просит фигуру напротив: «Помоги». Из открытого окна скользит ветер, покачивая прозрачную штору. Неуверенно проглядывался солнечный свет сквозь редеющие по вине осени деревья. Фигура Руслана впервые не вызывает тревоги. Эмоции отхлынули, оставив усталое тело в покое. Лишь крохи искрились слабым и неуверенным удовольствием: от теплоты чужого дыхания на запястье, от мягких гипнотизирующих движений бинта вокруг руки, от ощущающегося колкими мурашками неравнодушия в частых скользящих по его лицу взглядах. Даня чуть улыбается: Руслан выглядел, как свет в ладонях, как согревающая в морозную зиму надежда. Руслан отвечает стискиванием кончиков пальцев своими. Мысль солнечным зайчиком мелькает в голове: «Все-таки это не смертельно». Выход эмоций тяжёлый, что каждый раз хочется отдернуть руку, убежать от близости, вернуться на привычную дорогу недосказанности и лже убеждений. Пред глазами встает ванна с дорожками крови к сливу. Сразу стало дурно, что Даня мучительно морщится. — Нахуй это надо, пойду к психологу. — всё-таки от себя было мерзко. Руслан уже завязал крепкий узел, и сейчас, вскинув брови, молчит пару секунд. После будто поощряет осторожным успокаивающим проглаживанием выше бинта. — Сходишь. Обязательно. Но... Поживешь у меня пока. — Даня не нашелся чем возразить.