Солнце и звёзды.

Временами Драко ненавидит поэтов и писателей. Не за то, что они пишут в принципе, нет. Малфой чёрной ненавистью ненавидит временами романтиков, из-за которых в головах людей приедаются абсолютно неподходящие некоторым словам клише. Романтики ужасны, ведь именно из-за них Рона почти всё его окружение называет и считает «солнцем». Они подразумевают, что Уизли улыбчивый, добрый, что он тёплый и хороший, что Рон как летнее тепло, ведь рядом с ним всегда солнечно, ярко, приятно и ласково. Но Драко — реалист. И даже если сравнивать Рона с солнцем, то вовсе он не тёпленький, вовсе не сплошная улыбка и совсем не как ласковый лучик, как привыкли считать остальные. Потому что солнце очень больно жжётся. Солнце — это огромный, раскалённый добела шар, который своим жаром уничтожает, если подойти чуть ближе, чем оно позволит. Солнце сжигает посевы, оно провоцирует лесные пожары, сжигает кожу, выбеливает голые кости и не щадит путников в пустыне. Солнце сушит, яростно жжёт, плавит и убивает долго, мучительно настолько, что Авада Кедавра не кажется такой уж плохой перспективой в сравнении с ним. Точно также, как и сам Рон, которого с этим проклятым шаром часто сравнивают. Рон не чувствует своего жара, поэтому не знает, насколько сильно обжигает им окружающих. Уизли как острая специя, как раскалённый добела клинок, как медленная, мучительная смерть в полыхающем пламени. Рон очень больно ранит своим взрывным, горячим темпераментом, Рон может ударить так сильно, что пробьёт стену в порыве ярости, он так уничтожающе злится, что своей злобой, своим жаром может уничтожить всё вокруг, оставив после себя лишь наголо выжженое пепелище. Рональд Уизли — чистая ярость, разрушительный гнев, жгучие искры, горячее нутро. Рональд Уизли не похож на солнце. Рональд Уизли — и есть настоящий огонь, особенно, когда овладевает невербальной магией. Также, как Драко ненавидит, когда Рона сравнивают с солнцем, он ненавидит, когда самого Малфоя сравнивают со звёздами. Звёзды холодные. Звёзды — бесчувственные. Они где-то там, далеко-далеко, за пределами книг и сознаний, поглядывают своими пустыми светилами на людей, которые так любят на них смотреть. Звёздам до людей нет дела. Они, эти пустые газовые шары, висят на своём небе, равнодушные ко всему миру, равнодушные к чужому страданию, к чужим боли, страху, обидам и потерям. И люди, касательно звёзд, мечтают только об одном — чтобы звезда побыстрее упала, ведь так можно загадать своё заветное желание. И плевать ведь людям, что тогда звезда упадёт и уже никогда не вернётся на небо. Драко не хочет быть звездой. Не хочет быть холодным и бесчувственным к миру, он уже был таким, он уже поплатился, до сих пор расплачивается, пусть, после войны прошло семь лет. И также он не хочет, чтобы люди на его го́ре наживались. Неужели позора на весь магический мир окружающим мало? Мало отданных и проданных реликвий, артефактов и вещей, мало отданного под новую больницу Малфой-Мэнора, мало пьющего в депрессии Люциуса, мало худой, тонкой, вечно заплаканной Нарциссы, мало самого Драко, который пашет в аврорате неделями? Неужели, чёрт возьми, магическому миру всего этого мало? Мало, Драко об этом знает. Предателей и подлецов не прощают, хоть всю жизнь они потом за своё предательство плати. И ему платить, и его предкам, если таковые будут, да не одно, как вариант, поколение. И Малфою каждый раз от этого жутко больно. Каждый раз хочется выть, каждый раз выворачивает грудину, каждый раз будто выламывают кости — и каждый мерлинов раз он закрывается в себе, становится холодным и чертствым, когда в него летит очередная шпилька, когда какой-нибудь человек снова пытается сорвать его с неба. Малфой ненавидит это признавать, но он — звезда, холодная и отстраненная, а Рон — солнце, яростный и жгучий, уничтожающий всё на своём пути. Чёртовы романтики правы, как ни крути, несмотря на то, что их сравнения далеко не так близки к истине, как они хотели бы верить. — Завалите еблеты, оба. — рычит, уже почти утробно, в конце концов Рон на Дне Камина в Норе, где собралась все Уизли и их вторые половинки, чтобы устроить семейную посиделку. — Заебали, будто полные рты говна набрали. — А Малыш Ронни у нас ничего не попутал? — скалится только что глумившийся Фред, вмиг теряя всю свою игривую гадливость и превращаясь в живую гадюку, готовую к укусу. — Кажется, пора попросить папу провести для него хорошую порку! — А то совсем обнаглел, живя со своим хорьком. — фыркает стоящий тут же Джордж, уже, кажется, готовый к драке. — Мы ведь говорили, что возня с Малфоями до добра не доведёт! Надо было выбивать дурь сразу! — Я сейчас из тебя всё дерьмо выбью, хренов ублюдок. — тихо, угрожающе хрипит Рон, сжимая свой стакан с соком так, что по тому ползёт трещина. — Самих ещё не заебало давиться парашей, которую говорите в лицо людям? — Рональд, что за выражения? Немедленно… — И ты, наконец, захлопни свой хавальник! — уже на пределе ярости рявкнул Рон на Перси, что подошёл сзади. Изо рта младшего Уизли уже вылетают искры — явный признак того, что кому-то вскоре придётся лечить ожоги. — Ты мне не мать, не начальник и не опекун, чтобы читать нотации! Когда же ты, наконец, поймёшь, что до твоих сраных речей никому тут нет дела?! Драко подходит где-то на середине скандала, тихо, аккуратно и незаметно выходя из тени за спиной мужа. Ему не нужно спрашивать, он знает, что Рон уже готов вцепиться собственным братьям в морды и разнести тут всё — сжечь, подпалить, по-настоящему наказать за слова, которые никто, по его мнению, не имеет права говорить. Драко слышит, как он рычит, Драко знает, что ещё чуть-чуть и сорвёт башню и тогда разбегайтесь все, кто куда — прилетит даже Биллу и Чарли, которые, кажется, уже заметили накал страстей и собираются подойти. Драко хватает лишь одного движения — положить Рону руку между лопаток, аккуратно там проведя. Почувствовать кипящую кровь через два слоя одежды, кожу, напоминающую раскалённый металл, хрип, который вскоре станет огнём, что вылетит изо рта Уизли. И всю злобу с Рона мгновенно снимает это простое, ласковое движение. Хватает одного прикосновения, даже через рубашку и майку, чтобы огонь, кипящий где-то глубоко внутри Уизли, затаился, стих, перестал бурлить и рваться наружу. Рональд Уизли затихает, разжимает кулаки, выдыхает тонкую струйку огня в воздух и говорит спокойно, беспристрастно, холодно: — Иногда я действительно жалею, что вы — мои братья. И таковыми вас не считаю уже много лет, чтобы слушать ваше мнение. — и, пока близнецы с Перси пытаются набрать в грудь немного воздуха, Рон берёт Драко под локоть и ведёт его в сторону кресел, отмахиваясь от Билла, как от назойливой мухи. К оставшейся компании уже ураганом несётся Молли, готовая задать засранцам адскую трёпку — и Драко догадывается, что она с ними прекрасно разберётся. — Эм… Спасибо. — говорит Малфой девчонке, что принесла ему подарок на День Аврора, в качестве признательности и восхищения — самый простой зелёный шарф, связанный своими руками, из явно недорогой пряжи, без изысков и украшений. — Вы хорошо постарались. — Что-то не так, мистер Малфой? — мгновенно тушуется почти что девочка из Отдела Тайн, смотря на него этими своими невозможными, оленьими, карими глазами. — Вам не понравилось? — Понравилось. — цедит Драко сквозь зубы, держа подарок вычурно, холодно, на расстоянии чуть вытянутых ладоней. — Очень. — Мне жаль, мистер Малфой. — опускает она голову и Драко хочется выть — ему нравится этот подарок! Ему нравится! Но он, кровавый ад, не может выдавить нормальной благодарности, не может сказать «Он прекрасен», он ничего сказать не может, чёрт возьми! На День Аврора в Министерстве, на вечеринке, на него весь вечер смотрят так, будто он наложил кучу рядом с могилой Дамблдора. Он уже пять с лишним лет работает аврором, он пашет, как пыльцовая фея, он раздаёт половину жалования на благотворительность и в Мунго, но, блять, людям этого мало! Людям вечно мало, они никогда не будут сыты его искуплением! На него не смотрят, с ним подчёркнуто почти не общаются, кидают в него едкие замечания, шутят про бесконечно пьющего отца и Драко ещё до входа в зал надел свою каменную маску, ледяную защиту — и, проходив с ней почти четыре часа, уже не может её снять. Он не может сказать, что растроган, не может искренне поблагодарить, не получается посмотреть с теплом во взгляде. Драко — холодная, чопорная, ледяная глыба, не способная на эмоции и, кажется, ещё немного и он потеряет почти единственного человека во всём Министерстве, который смотрит на него с восхищением и действительно ценит то, что он делает для магического мира. Мерлин, Драко этого не хочет, но он не может ничего с собой поделать. — Я заберу. — уже поджав губы, чуть не плача, говорит девочка и тянет руку, чтобы забрать подарок, который, наверняка, вязала не один день, чтобы почтить и уважить аврора, которым так восхищается. — Простите меня, мистер Малфой. Я должна была принести что-то более стоящее. Кровавый ад, нет! Драко вдруг чувствует, как на его плечи падает самая настоящая жердь вулкана и шумно выдыхает, ощущая, как его холодное, черствое нутро тает, греется, наконец, выходит из состояния вечной мерзлоты, подчиняясь чужой, искренней, обволакивающей теплоте. Драко чуть косит взгляд и натыкается на горячую, искрящуюся улыбку и веснушчатую руку, которая тепло и крепко обнимает его дрожащие плечи. Уизли, что с интересом разглядывает подарок в его руках, весело говорит, восхищённо глядя на девочку: — Мерлин, Драко, да ведь ты совсем недавно жаловался, что надо бы прикупить хороший шарф, а то нынче холодно! Мисс, да вы попали в точку! Какие у вас были оценки на прорицании, не поделитесь? И пока девочка хлопает глазами, Драко понимает, что его извечная маска тает, сходит на нет, исчезает, сейчас совсем не нужная. Малфой расслабляется, его вытянутая фигура перестаёт быть такой напряжённой, кажется, бледные щеки заливает яркий румянец и он тянет губы в широкой, искренней улыбке, прижимая тёплый подарок к груди: — Мисс Корбетт, вы не представляете, насколько мне приятно! Я польщён, ведь он восхитителен! Огромное спасибо вам за заботу обо мне! Корбетт сама краснеет, что-то лопочет, отмахивается, смущенная и Драко снова и снова благодарит про себя судьбу, которая подкинула ему когда-то так ненавистного в школе оборванца Уизли. Он ходит в зелёном, простеньком шарфе весь вечер, улыбается, шутит и совсем не замечает взглядов, пропускает мимо ушей шпильки и колкости. Мерзлота отступает и кажется, будто бы добрые улыбки, обращённые к нему, уже совсем не за горами. Шарф он носит, не снимая, всю последующую зиму, каждый раз заставляя Корбетт краснеть в коридорах. Они с Уизли нашли друг друга на обочине жизни, уже, казалось бы, почти никому не нужные и погруженные в свалку проблем, горечи, обиды и скорби, которая три года тянулась за ними глумливой, бурлящей, чёрной рекой. Рональд, спустя год в аврорате овладевший невербальной магией огня, рассорился с Золотым Трио, очень плохо и некрасиво расставшись с Гермионой и послав нахуй Гарри, который никак не мог понять, что с его вагоном пережитого надо хотя бы к штабному психологу и хотя бы изредка говорить друзьям о проблемах открыто, а не копить в себе до победного. Рон почти не общался и с семьёй, спустя годы осознав, насколько хреново, всё-таки, они к нему относились. Он не говорил им об этом, но винил Молли и Артура, не способных справиться с оравой собственных детей, в низкой самооценке и целом вагоне травм, которые прорабатывал лишь сейчас. Он чуть не спалил волосы Перси, который, кроме как поучать и читать нотации брату, прошедшему войну, ничего не умел. Он буквально спалил Фреду и Джорджу половину двора, когда те вздумали над ним глумиться и так виноватые в его поганом детстве, арахнофобии и ненависти к себе. Мощно и сильно прилетело даже Джинни за то, что та никогда не умела попридержать язык за зубами и вечно лезла со своим триста раз никому не нужным мнением тогда, когда реально не просили. Рон сдержанно общался лишь с Биллом и Чарли, но второй вечно был в командировках, а у первого недавно родился ребёнок, ценности уже были сбиты, им теперь и вовсе было не до брата, который и так рос почти без их поддержки. Рон был вспыльчив, горяч, утопал в работе, прослыл ходячей проблемой и чуть несколько раз не вылетел из аврората за драки, которые не мог контролировать. Драко был не лучше. Сразу после отдачи Мэнора под больницу, он съехал от родни и топил себя в работе, каждый день надеясь, что умрёт на каком-нибудь задании. Люциус запоями пил, не выходил из новой квартирки, заживо гнил, уже явно понимающий, что его никогда не вернут в Министерство и он не сможет восстановить былые власть и достоинство. Бледная, худая, вечно растрёпанная Нарцисса в каких-то мешковатых маниях и заношенных вещах устроилась во второсортный магазинчик зелий, чтобы не заплесневеть с депрессивным, вечно беспамятным мужем в доме и зашивалась в этом магазине, совершенно не приученная ни к какому труду. В доме царили уныние, отчаяние, застыл запах перегара, там было пусто, холодно и донельзя тухло, из-за чего Драко раз в месяц отсылал родителям деньги и не чаще раза в два месяца заходил на час в гости, потому что находиться там было просто невыносимо. У него тоже практически не осталось друзей. Паркинсон доучилась год в Хогвартсе, под дикую травлю и гонения, после чего сбежала в Трансильванию, работать в каком-то Мерлином забытом баре для полунечисти, жутко перерабатывая и надеясь, что там никто и никогда её не узнает — даже списываться было некогда. Забини подался в Уэльс, в теплицы, обрезав почти все связи, вроде бы даже подрабатывал у магглов на заправках. Нотт убивался в Мунго, задушенный запахом струпьев, болезней и проклятий, вечно опплеванный взглядами родственников тех, кого навсегда засадили в Мунго Пожиратели. Малфой закопался в дикое желание кинуть в себя Аваду, закостенел в своей вечной ледяной маске, язвил направо и налево, ненавидел весь мир и проклинал своего деда, Абраксаса Малфоя, который когда-то помогал Волан-де-Морту строить его ненавистную империю смерти, разрушения и хаоса. И встретились-то они с Роном вот такие, никому ненужные и утонувшие во тьме, на совместной смене в штабе аврората, первый раз попав туда за два года работы вместе, на одно дежурство. Они разодрались тогда на кулаках, подбили друг другу носы и губы, наставили синяков и были поставлены на недельное задание где-то далеко в болотах, по поиску стаи оборотней. Они буквально ссались кипятком при виде друг друга, ненавидели до дрожи и они же спасли друг другу жизни, когда оборотни невовремя их обнаружили. Они продолжали неконтролируемо сраться даже на соседних койках в Мунго, под тяжёлые вздохи Нотта и закатанные глаза одной из Патил. Прошла почти неделя их бесконечной ругани и на шестой день они на одной из этих же коек переспали, вскоре получив страшный нагоняй и выволочку от Нотта, который чуть на месте не кинул в них непростительным. Патил же ограничилась таким воплем и разносом, что слышал, наверное, даже Хагрид в своей избушке. О, несмотря на то, что всё было с первого взгляда понятно, они ужились на одной территории только спустя полгода, прекратив превращать свои квартиры в авроратские полигоны. Рон вспыхивал по поводу и без, швырялся в Драко вещами, мебелью, один раз дрался с ним на метлах, дважды залечивал сожителю ожоги. Малфой немилосердно душил и давил Уизли своими замечаниями и едкими мозгомойками, профессионально швырялся в него проклятиями, плевался ядом и природным сволочизмом так, что слюна фонтанами летала. Они грызли друг друга, расходились и сходились, выносили мозги и травили душу — а теперь на носу была трёхлетняя годовщина свадьбы и пятилетие отношений, кровавый ад. Драко ни о чём не жалел. Ни о сорванном голосе, ни о разбитых и сломанных вещах, ни о ожогах или синяках. Как оказалось, они были единственными, кто мог друг друга в равной степени и остудить, и согреть, неудивительно, что кроткая и забитая Гринграсс, также, как слишком самоуверенная и едкая Грейнджер с этим просто не справились. Темпераменты Уизли и Малфоя были настолько дикими, настолько необузданными, что отрезвить их мог только полностью противоположный им человек, не боящийся ни тролля, ни гарпии, готовый залезть в реальную задницу, не боящийся обо всё это обжечься. О, и Драко ни капельки не жалел о реакциях, что они получили, когда обвенчались, свалив это друзьям и семьям на голову. Все эти лица надо было видеть, серьёзно, оно того стоило. В ту зиму, когда Уизли сделал ему предложение, Панси первый раз за несколько лет позвала Драко и старых друзей в Трансильванию, праздновать Рождество, устав от своего трудоголизма и вынужденного одиночества — с морем алкоголя, реальным желанием дикого запоя и беспамятства наутро. Драко сразу предупредил, что привезёт Уизли — Панси знала всё почти с самого начала, зря они, что ли, перемыли в своё время всему Хогвартсу кости? — а та лишь махнула рукой, мол, вот не похуй ли? Так они и оказались в трансильванском баре, между полувеликанами, полубанши, полутроллями, бухие в дым, вонючие, потные и, естественно, после часу ночи желающие продолжения банкета. Паркинсон к тому времени обзавелась маггловской машиной, на ней было удобно ездить по делам и на работу. Они, всей пьянющей компанией, завалились тогда в «Форд» — какая, однако, ирония — Рон и Драко на передние сиденья, Блейз, Паркинсон и Тео развалились с бутылками на заднем. И вот именно в тот момент, когда они уже на страшной скорости летели в квартиру Панси, Рону вздумала позвонить его семейка на русскую тарелку, так внезапно ставшую популярной в английском магическом сообществе. Рон и Драко переглянулись тогда лишь на пару секунд, задержав друг на друге взгляды, пока остальные Уизли, Грейнджер, Поттер и Делакур пытались понять, какого хрена пьяный Рон едет в одной машине с бывшими слизеренцами, хотя говорил, что уезжает в длительную командировку. Рон и Драко засосались прямо на глазах опешивших Молли и Артура, стоящих ближе всех к экрану, на страшной скорости «Форда», просто начав друг друга буквально жрать. И, чёрт возьми, это стоило визгов, криков, плача с другой стороны экрана, Блейза, который пытался отобрать руль, перевалившись через раздевающих друг друга идиотов, Паркинсон, которая облила всех винищем и Нотта, что блевал в открытое окно. И восхищённых, радостных воплей Флёр — которая тоже знала с самого начала — и охуевшей Джинни, и кричащих в отчаянии близнецов. И того, что с утра они всей полупьяной компанией слушали нотации от всей четы Уизли — в особенности от Молли, Артура и Билла с Чарли — тоже. Это всё, Мерлин, того стоило. Поттер и Грейнджер потом не общались с Роном, кажется, месяца три, хотя на церемонию венчания пришли. Сначала за то, что с Малфоем, потом за то, что не сказал, а после за то, что нагло врал, глядя в глаза. Половина семьи Уизли вообще была в священном ужасе, Джинни опять распустила язык, за что сразу же была послана к хуям собственным братом, а единственными, кто искренне их поздравил на такой внезапной свадьбе, были Билл с Флёр, да Чарли, сказавшие, что так и надо, а то по-другому полжизни отговаривать будут. С родителями Драко, было, конечно, не так весело, но просто и по делу, немного в стиле самих Малфоев. Драко просто пришёл к ним в один из дней после Рождества, показал кольцо и сказал, что это Рональд. Ко всему уже безучастный Люциус тяжело вздохнул и открыл новую бутылку, а Нарцисса, три дня пахавшая по десять часов, лишь махнула рукой — фамилии Малфоев и Блэков пали, у них за спиной не было ни гроша, ни реликвии, им просто терять уже было нечего. Они пришли, правда, на венчание, на котором Нарцисса весь вечер пила с Молли, а Люциус хрипел и ныл о чём-то с Артуром, и на этом, пожалуй, всё. Скучно, пыльно, неинтересно, в общем. И Драко чувствовал, что это решение было самым правильным за всю его чёртову жизнь. Хотя романтиков и поэтов он всё ещё ненавидит, да. Потому что нихрена они с Роном ни бескрайние, романтичные звёзды, ни тёплое, согревающее солнышко. Они — гребаные, язвительные засранцы, пославшие друг другу между ног все традиции, устои, негласные законы, правила и ожидания. Они — дикая, бурлящая, адовая смесь, которую не понимали, к которой было реально опасно приближаться. Они — союз двух наглухо отбитых, пусть, с параллельно разных сторон. Не романтичные они, ну серьёзно. Но пока Рон греет Драко вечную мерзлоту в груди, а сам Драко остужает ему дикую, бурлящую кровь в артериях — им обоим на это кристаллически наплевать.