Белая ворона

      Агата не верит в Бога. Она — не святая мученица, даже не итальянка.       Нет в ней ничего святого.       У неё испорченные белой краской волосы с отросшими чёрными корнями, жёсткие и сухие, схожие на солому. Болотного цвета глаза — вязкая топь. Питер ходит по тонкому лезвию ножа: неаккуратный шаг и захлебнется.       Таких, как она, обходят стороной.       Таких, как она, не пускают в церковь.       Таких, как она, не любят.       Таких раньше уничтожали.       У неё бледно-восковое лицо и огромные круги под глазами. Нет в ней жизни. Нет в ней ни начала, ни конца.       Нет в ней ничего святого.       В её глазах Питер видит намного больше, чем красоту — это что-то на уровне подсознания, бьющегося за клеткой из рёбер сердца. Защита… От кого?       Иногда Питеру кажется, что Агаты не существует. Что он её вылепил, сваял из остатков полимерной глины в один из дней, когда ему наскучила музыка и всё, что его с этим связывает.       Иногда Питеру кажется, что Агата — сон, приснившийся под утро, который ни капли не пророческий. Что она — та самая белая ворона с ужасными чёрными пятнами на широких крыльях и сочащейся из груди кровью, на которую люди смотрят с изумлением, жалостью и брезгливостью в глазах.       Дети тыкают пальцами. Заботливые матеря закрывают их любопытный взор холодными ладонями, чтобы они не набрались впечатлений на всю оставшуюся жизнь.       Чёрные вороны никогда не примут белую ворону в стаю. В дикой природе она вызовет у них подозрение, если не страх. Они ей не доверяют, всячески избегают и вытесняют. Важный механизм, маскировка, безвозвратно сломан. Она лишена защиты.       Она — чужая.       Но она довольно милая. Вряд ли про неё напишут душещипательный любовный роман, скорее — напишут картину, где её лицо грезящий художник со своим мировоззрением превратит в чёрную тень, обнажая все впадины и изъяны её искалеченной людьми души. — Однажды я напишу про тебя песню, милая, — он едва-едва дотрагивается её белёсых волос кончиками длинных пальцев. — Но ты об этом не узнаешь.       Агата лежит у него на ногах, пока он что-то наигрывает на бас-гитаре. Что-то знакомое, но вряд ли она поймёт, что это.       Сигарета тлеет между её пальцев. Курит медленно, молчит и больше слушает, смотрит на сизой дым, вздымающийся к потолку.       От неё пахнет сигаретами, деревом Поло-Санто, ладаном, орхидеей и бензином. Убойная смесь. Но Питеру это даже нравится. Её запах он узнает из тысячи.       Агата запрокидывает голову назад, и пальцы музыканта путаются у неё в волосах. Тонут. Рука с сигаретой тянется к бордовому рту и, прежде чем выдохнуть, она спрашивает: — Что это значит?       И Питер мысленно делает шаг. Намеренно. Ступает на край тонкого лезвия, падает прямо к ней. Тонет в её глазах — мутных, болотистых, липко-вязких, что смола; по-цыгански чарующих, окутанных тайной и мраком. — Не задавай глупых вопросов, Агата. Ты и так всё знаешь.       Ему хочется эти тайны раскрыть. Хотя бы немного.       Хотя бы сейчас.