Линия любви

      Сатору не помнит, когда в последний раз видел среди беснующейся аляпистой толпы своего напарника — второго топ-менеджера компании, которого унесло в пляс сразу после бокала креплёного.       Буквально час назад они ещё были в Синдзюку на сделке по слиянию, а сразу после подписания документов Сукуна заговорщически предложил отпраздновать столь значимое событие в новом вайбовом местечке где-то на окраине, и потащил Годжо в район токийских доков, заверив, что это ему точно понравится.       Годжо даже и не сомневался, что это будет что-то из ряда вон. После прошлогоднего корпоратива они вообще бухали с труппой цирка, где по пьяни к нему клеилась женщина-лилипут.       Конечно.       Цыгане.       Цыган на их попойках ещё не было, хоть бинго собирай.       Сначала Сатору отсиживался за столом, наблюдая за весёлым колыханием танцующих, выбивающих каблуками пыль из дощатого пола под зажигательную мелодию струнных, бездумно скроля ленту соцсетей.       Ладно, что он теряет?       Выдохнув и поднявшись на ноги, мысленно махнул на всё, позволяя звонким мотивам завлечь его в океан общего безумия.       Хуй с тобой, Рёмен, цыганские танцы так цыганские танцы.       Такт Чардаша словно гипнозом поднимает тело, пуская его в пляс. Руки, сжимающие бокал, оживают, ноги притопывают, чеканя ритм, губы подпевают повторяющиеся въедливые буквы на незнакомом языке… И вот он, уже забыв про всё, ныряет в самое сердце толпы.       Танцующие с радостным улюлюканьем окружают его плотным кольцом. Бородатые мужчины в потрепанных сюртуках, женщины в аляповатых платьях. Задевающие со всех сторон локти, взлетающие в воздух руки, дружный гомон, подпевающий словам заморской песни.       Кажется, он даже видел коня.       Вот это шоу с полным погружением. Нужно отдать должное Рёмену, тот действительно знает толк в нетривиальных развлечениях.       В конце второго танца Сатору кажется, что он заметил розовую макушку выплясывающего Сукуны с темноволосым мальчонкой, а к концу четвертого уже и думать забыл о товарище, отдавшись на волю торопливой мелодии и скрипу скользящих по струнам пальцев.       Годжо не поспевает за скоростью вибрирующего в воздухе цыганского ритма, ноги заплетаются, хотя он не слишком пьян. Мысль о том, что именно оттого он и отстает, зудит назойливым комаром, призывая повысить градус местного пойла в крови.       Взяв паузу на прогулку до бара, следующий танец он уже встречает с бутылкой вина в руке.       После пары-тройки глотков становится легче. Яркие лица, мелькающие перед ним, сливаются красочным калейдоскопом, а потом и вовсе становится уже всё равно и на ноги, и на мелодию, за которой теперь нет смысла поспевать.       Сатору думается, что принятое решение набухаться — чертовски верное. Он веселится, не переставая отпивать прямо из горла и отплясывать среди цветастой толпы, едва не окатив вином танцующую перед ним высокую коренастую девицу в алом сарафане, туго затянутом поверх белой рубахи с расклешёнными рукавами.       Ого, какая! Такая и коня на скоку остановит, и…       Заметив замешательство Годжо, она обворожительно улыбается ему рубиновыми губами. Танцем размётанные, чёрные, словно сажа, волосы крупными кудрями ложатся на плечи.       — Можно? — взяв руку замершего Сатору и поднеся его кисть вместе с бутылкой к своему лицу, незнакомка останавливается, дожидаясь ответа.       Сердце Годжо сдавленно бьётся где-то под горлом, а потом безвольный комок мышц, гоняющий кровь, ухает вниз, пропуская по телу волну жара. Он наклоняет руку, позволяя отпить из бутылки, чувствуя как горячие пальцы лавой обжигают его ладонь.       — Угощайся. Как тебя зовут? — с легкой дрожью предвкушения спрашивает Сатору. Лицо незнакомки плывёт перед глазами, лишь ярко-красные губы не дают потерять связь с этим миром и отрешиться в хмельном забытье.       — Сугуру, — отвечают ему с пытливой улыбкой прежде, чем медленно и чувственно обхватить губами горлышко бутылки и вновь приникнуть к нему в жадном глотке, блаженно прикрыв глаза.       Годжо абсолютно нечем дышать.       — Су-гу-ру, — завороженно проговаривает он, пытаясь не выронить бутылку из мигом вспотевших рук. Мурчащий звук собственного голоса шокирует и посылает мурашки по рукам, приподнимая покров белоснежных волосков. — Никогда такого не слышал.       — А тебя как зовут? — со смешком спрашивают его. — Хотя, постой, не говори. Я погадаю тебе, а ты в обмен назовёшь мне своё имя.       — Погадаешь? — Сатору в замешательстве разглядывает блик костра в чужих зрачках. Музыка и танцующие вокруг люди, словно размываясь, растворяются меж гитарных струн, окружив их плотным коконом, тесня друг к другу.       — Конечно. Во мне течёт цыганская кровь, — звучит в ответ. — Идём.       Горячие пальцы сжимают ладонь Сатору, и он, ведомый волнами алого подола юбки, пробирается сквозь толпу.       Про цыган он знал разве что из роликов на ютубе и детских сказок, что те могут загипнотизировать, и ты самолично отдашь им в руки всё, что есть. Только Годжо не боялся — что ему терять? Пинкод от карты и покоцаный айфон, который и так давно пора менять? Да похуй. Банк всё равно заблокирует любую подозрительную транзакцию. Ладно, ещё есть тонкая цепочка из белого золота на запястье, но её, если подумать, он добровольно готов лишиться за внимание этого чарующего демона.       Ведомый рукой Сугуру, он движется к барной стойке, с глухим стуком опуская полупустую темно-зеленую бутылку на столешницу, садится напротив, протягивая ладонь.       Горячие пальцы заботливо оглаживают его запястье, заныривая под манжет рубашки. Очертив жилку и голубую вену под тонкой кожей, разворачивают ближе к свету.       Пульс отбивает заполошный ритм под стать торопливой мелодии.       — Значит, хочешь мне погадать? — расслабленно пьяно усмехается Годжо, наслаждаясь невинными прикосновениями.       — А ты разве не хочешь? Мне показалось, что ты согласился, — на губах играет дьявольская улыбка. Аметистовые глаза, обрамлённые длинными ресницами, смотрят внимательно, изучающе. Подушечка большого пальца поглаживает внутреннюю сторону ладони, обрисовывая пересечения линий. — Хочешь?       — Хочу, — бездумно подтверждает Сатору, словно загипнотизированный цыганскими чарами, не понимая, чего именно он хочет, лишь бы не отпускать теплую руку так скоро.       Не дать уйти.       Он не может объяснить себе причину своего внезапного влечения, но губы и пальцы манят его, согревают, играя на струнах его души.       — Смотри, — улыбка Джоконды и хитрый прищур, — это линия судьбы. Сегодня тебе явно благоволит удача.       — Потому что я повстречал тебя? — весело спрашивает Сатору, подаваясь чуть ближе. В голове лёгкий гул от топота десятков ног и шумной музыки. Вряд ли намёк был на его удачную сделку.       — Это уже тебе решать, — подушечка указательного описывает контур морщинки на коже, пробегаясь туда и обратно. Движение отзывается в теле Годжо приятной истомой. — А это линия любви. Видишь, какая длинная и глубокая?       Сатору вглядывается в ладонь, не замечая ничего необычного. Он столько раз видел свои руки и сейчас пытается взглянуть на них совершенно по-новому, будто впервые в жизни, но не видит ровным счётом нихуя. Даже специально слегка сжимает ладонь, чтобы линии проступили четче.       — Буду счастлив? — приподняв брови усмехается с легкой тенью иронии.       Он никогда, по сути, не был счастлив в отношениях. И хоть за его плечами и числилось множество романов, и родители то и дело пытались подыскать ему достойную невесту, большой всепоглощающей любви никогда не случалось. В душе саднили не утихающее одиночество, пустота и бессмысленность, которые он успешно прятал за корпоративными делами.       — Будешь. Обязательно будешь. Но для этого тебе потребуется мужество, стойкость и недюжинная смелость.       В горле пересохло.       Сатору тянется за бутылкой, чтобы промочить его, но тут же с подозрением ловит взгляд Сугуру. Угасающее от хмеля сознание осеняет догадка.       — Я должен добиться тебя? Выкрасть? Купить? Договориться с бароном?       Улыбка на алых губах расплывается шире, оголяя ровный ряд белых зубов. Бутылка, выскальзывая из руки, переходит в чужие ладони.       — А тебе этого хочется?       Губы вновь прижимаются к горлышку, чтобы сделать глоток. С ним определенно заигрывают, причём довольно откровенно, не прося ничего взамен, только имя.       — Неужели цыганская кровь не говорит тебе верный ответ на этот вопрос? — Годжо протянув руку, касается щеки, очерчивая пальцем острый контур скулы, задевает смоляные пряди, цепляя крупную золотую сережку на мочке уха. Прохлада металла на пальцах ощущается контрастно летней ночью.       — Сначала я хочу плату за своё гадание, — кокетничает, — так как же тебя зовут?       — Сатору.       — Сато-о-ору, — тянет низкий соблазнительный голос. — Так вот, тебе хочется этого до дрожи, Сатору. — Слова вибрируют в воздухе, точно беспокойный мотылек, привлечённый светом лампы, прорезающей ночную мглу. — Но…       — Но?       — Но ты боишься, — ухмылка на пунцовых губах манит, завлекая за собой, заверяя, что страхи беспочвенны. — Сейчас ты полон решимости, — голос Сугуру подстёгивает его ослеплённое сознание. Играет с ним. — А вот наутро будешь жалеть.       Облизав губы, Сатору, слегка покачнувшись на месте, хватается за барную стойку для равновесия. Забирает из рук почти опустевшую бутылку, опрокидывая в себя остатки вина, двигаясь на поводу у зелёного змия. Сегодня он уже помог ему танцевать, так почему не поможет сейчас?       — Спорим, что не буду?       — И как же я это проверю? — сквозь ухмылку звучит вопрос.       — Останься со мной до утра.       Рука Сугуру, продолжавшая всё это время поглаживать линию любви, сжимается на ладони. Горячие пальцы не отпускают его, ведя сквозь толпу танцующих, будто не знающих устали и покоя. Сердце Сатору не находит покоя им в пример, трепыхаясь в груди сродни загнанному мотыльку. Пунцовые губы, улыбающиеся ему, сулят тепло постели и жар тесных объятий.       Поднявшись по лестнице, они оказываются в небольшой комнате. И, как только дверь за Сугуру закрывается, Сатору подталкивают к постели.       Коснувшись подушки затылком, он проваливается в ватную тишину после такого контраста звуков. Слышит тихие шаги, приближающиеся к кровати, скрип половиц и едва доносящуюся до них уличную музыку. Он чувствует пальцы, расстегивающие пуговицы на пиджаке, а следом и на рубашке.       Сквозь тонкое кружево занавесей пробивается тусклый свет догорающих уличных фонарей. Едва различимая фигура склоняется над ним, продавливая матрас собственным весом.       — Только не усни, — слышится тихий смешок куда-то в ключицу, когда чужие пальцы сжимают пряжку ремня.       Ладонь ложится на напрягшийся живот, и Сатору шумно вздыхает, без слов говоря, что не сумеет сомкнуть глаз в такой момент даже при всём желании.       Его ноги зажаты чужими бёдрами, юбка собралась складками, и Сатору, поднырнув под ткань, гладит нежную кожу оголившихся коленей. Ладони, продвигаясь вверх, сжимают упругие мышцы, легко подталкивая Сугуру на себя, вынуждая сесть поверх изнывающего члена.       От частого поверхностного дыхания у Сатору пересохшие губы и пустыня во рту, а в паху томительно разгорается жар, пропуская через себя все прикосновения ёрзающего на нём тела.       Он ощущает приятную тяжесть, давящую на член, ткань белья липнет, пропитавшись выступившей смазкой. Сатору хочется сдавить Сугуру в своих объятиях, опрокинуть на кровать, вжать в постель и взять, закинув себе на плечи длинные стройные ноги, но он понимает, что после вина вряд ли сможет в должной мере управлять собственным телом. Тем более вертеть кого-то не столь миниатюрного.       Инициатива Сугуру оказывается очень кстати. Годжо сжимает крепкие ягодицы через ткань платья, за что вознаграждается шумным вздохом сквозь зубы. Он ведёт ладонями вперёд, оглаживая тело и намереваясь бесстыдно коснуться между ног, но в назидание получает по рукам, тут же отдергивая их.       — Не всё так быстро, Сатору, — губы обжигает горячим дыханием, а на языке играет терпкая сладость вина и жар рта, целующего его. Глубоко, чувственно, переплетая языки и оттягивая поочередно губы, утягивает за собой в лимб, где время остановилось, пространство схлопнулось до одной единственной точки, и нет ничего и никого, кроме этого откровения.       Бёдра, седлающие его сверху, продолжают тереться через одежду, распаляя всё больше.       Годжо обнимает поперёк спины, переплетая тонкие пальцы, прижимает к себе, цепляется словно за спасительную нить Ариадны. Слишком увлечённый поцелуем, чтобы удивиться тому, что не чувствует мягкости упругих грудей под тканью рубашки.       Никогда прежде он не позволял себе вступить с кем-либо в связь столь поспешно, безоглядно, пропустив ухаживания и знаки внимания.       Сатору лихорадит, он словно животное, поддавшееся сиюминутной страсти.       Казалось бы, Сугуру уже в его руках, но по-прежнему недостижимо далеко, не принадлежит ему полностью.       Эта недоступность раззадоривает, сводит с ума.       Капли пота, стекающие по лбу, скатываются к вискам. Сатору задыхается от возбуждения, выстанывая в рот Сугуру всякую похабщину, кусает пунцовые от поцелуев и помады губы, толкается навстречу, извиваясь под тяжёлым телом. Комкает в пальцах взмокшее на плечах платье, пока, запрокинув голову, не изливается прямо в нижнее бельё.       Оглушённый оргазмом, ослеплённый темнотой, проваливается в дрёму, из которой до него словно из небытия доносится скрип кровати и тихие звуки Чардаша на задворках сознания.       А потом стихают и они.

***

      Первое, что Сатору видит поутру – это чёрные кудри, разбросанные по соседней подушке, и вздымающуюся от мерного дыхания грудь спящего рядом человека. Потянувшись к локонам, Годжо пропускает пряди сквозь пальцы, словно заворожённый любуясь смолой стекающих волос. Мягкие.       Скрип кровати, и на него, смаргивая морок, пытливо смотрит пара раскосых глаз.       Сатору вглядывается, затаив дыхание, в лицо Сугуру, смутно маячившее в воспоминаниях. Его губы, фиолетовые миндалевидные глаза, благородный тонкий нос, острый подбородок, широкая шея, кадык… Складывая паззл картинки вчерашнего вечера, и трезвое осознание утра. Из груди вырывается удивлённый полузадушенный вздох.       — Ты мужчина, — то ли вопрос, то ли утверждение.       Красная помада, смазанная от поцелуев, напоминает лепестки розы, разбросанные по лицу; в морщинках рядом с уголками глаз собрались тени, которыми были подведены веки у самых ресниц.       — А ты ожидал увидеть кого-то другого? — Сугуру мягко смеётся, с удобством устраивая подбородок на его обнаженной груди, и игриво дует на сосок, который тут же твердеет темной горошиной.       — Я думал…       — Я ведь обещал, что тебе понадобится смелость поутру, Сатору.       Действительно.       Сугуру провёл его. Обдурил, как юнца. Но разве сам Годжо не был одурманен, замечая лишь то, что хотел увидеть? Его привлекла игра, туманные намёки, эфемерность витающего между ними напряжения. И, чёрт, он был дьявольски пьян, чтобы судить вечером о чём бы то ни было. А ведь его могли обокрасть или перерезать горло, а он бы даже не смог ничего сделать, если бы Сугуру во тьме решил отрезать от него кусочек себе на память. Но Сатору это не интересовало. Тогда чего же он хотел?       — Зачем ты… Почему я? Это прикол Сукуны? — хрипло спрашивает в замешательстве, приподнявшись с подушки на локтях. Скосив глаза вниз, замечает подол длинной тёмно-красной юбки, в которой тот, судя по всему, и уснул не раздеваясь. А также он видит, что щёки Сугуру покрывает лёгкая щетина.       — Не знаю, кто такой Сукуна, но тебе станет легче, если скажу, что видел тебя во сне? — с полуулыбкой Сугуру ведёт пальцами, вырисовывая узоры на колышущейся груди.       Как он был настолько слеп, что не сумел распознать мужчину в женском одеянии? Видать, вино действительно здорово ударило ему в голову.       Он отчётливо помнил слова Сугуру о том, что наутро он будет жалеть. Жалел ли он? Злился?       Нет.       «Нет», яснее ясного. Он не испытывает ни разочарования, ни отвращения. Да, это немного пугает, хотя нет, не пугает, будоражит. И есть ещё что-то, чему он не сразу может найти определение…       Любопытство.       Неужто его линия любви и впрямь так глубока, что он готов без оглядки погрузиться в бездну и бесстрашно исследовать её в поисках ответов, чтобы понять себя и выйти за привычные рамки?       Лицо Сугуру совсем близко. Если вытянуть шею, Сатору мог бы коснуться его губ, попробовать на вкус почти стёршуюся с кожи помаду, ещё хранящую слабое сладкое послевкусие вина.       — И что же ты видел?       — Тебя. Ты был со мной. Тебе было хорошо. Ты ещё даже не представляешь, насколько тебе может быть хорошо, если ты отключишь собственные предрассудки, навязанные тебе обществом и родителями. Ты искал себя не там. Не с теми.       Как удивительно чётко хриплый голос вторит собственному в черепной коробке.       Поддавшись сиюминутному желанию, Сатору целует сразу жадно, глубоко, даже грубо, отчего сам же теряется в тысяче самых разных, противоречивых и безумно ярких ощущений. Загнанно дышит и крепко стискивает пальцами предплечья Сугуру. Отчаянное желание без возможности на капитуляцию.       Подтягивая крепкое тело на себя, руки Годжо перебираются на поясницу, оглаживают бока через рубашку, прижимают ближе, а затем соскальзывают на ягодицы Сугуру и резко, требовательно дёргают на себя, отчего ощутимый каменный стояк вжимается в его живот.       Непривычные ощущения, но заводит пиздец. Словно идти знакомым маршрутом на автомате, не глядя на дорогу, но чужими ногами.       Годжо прячет раскрасневшееся лицо в изгибе шеи и пытается выловить из поплывшего киселя мыслей хоть какое-то здравое решение. Нужно остановить это всё, пока не зашло слишком далеко…        Нужно ведь, да?        Но горячая ладонь, внезапно накрывшая его член, выключает мозг одним уверенным щелчком, стирая весь окружающий мир и унося его за пределы восприятия.       Снова.       — Постой, мне нужно в душ, у меня там после вчера всё слиплось, — сегодня он хотя бы трезв и все свои животные желания может сдерживать в рамках.       Господи, да какие рамки? Он вчера уже позорно кончил под мужиком, даже не приспустив белья. Ладно, не под, но… Но кого он обманывает, сейчас его заводит именно осознание возможной развязки и того, кто с ним, кто требовательно сжимает его возбуждение и покусывает губы, притираясь собственным стояком.       — Полотенце на сушилке, новая зубная щетка в шкафчике, — Сугуру, нехотя перекинув ногу, скатывается на другую половину кровати, закидывая руки за голову, провожает взглядом.       Годжо, подхватив расстёгнутые штаны, чтобы не упали, плетётся в ванную, чуть не запутавшись в брючине.       — Сатору, — спокойный, вкрадчивый голос из-за спины заставляет вопросительно обернуться, — то, что ты сомневаешься — это нормально, подумай, я не тороплю тебя. Если передумаешь, я приму это.       — Спасибо.       Стоя под прохладными струями воды, которые с каждой минутой отрезвляют разум, он всё больше разгоняет поезд мыслей, стоп-кран которого сорвало, врезавшись в лисий прищур и алые губы.        Он вполне мог бы сейчас одеться, вызвать такси и, сухо распрощавшись, не вспоминать об этом инциденте, продолжая жить свою гетеросексуальную жизнь, и, обманывая себя, утопать в работе.       Хотел ли он уехать?       Дернувшийся полувставший член ясно даёт понять, что нет.       Господи, да что он теряет?       Ну допустим, как минимум, анальную девственность, но это мелочи по сравнению с тем, что можно просто так никогда и не узнать, чего ты хочешь на самом деле.       Привлекла ли его вчера женственность в Сугуру, или же напротив: мужественность в феминной оболочке, чисто интуитивно считываемая на уровне ощущений в пьяном сознании. Дилемма на уровне, что было раньше, курица или яйцо.       Нахуй философию, когда она всё равно приводит мысли в горизонтальную плоскость.       Полный решимости, зачесав мокрые волосы назад и обернувшись полотенцем поверх бёдер, он шагает босыми ступнями на эшафот комнаты мотеля, оставляя за собой мокрые следы в сторону кровати.       Сугуру, уже скинувший с себя карнавальный костюм, ждёт его на том же месте. При виде уверенности во взгляде Сатору словно расслабляется, опуская плечи. Багряным рассветом на губах играет всё та же алая помада, нанесённая свежим слоем.       — Ты накрасил губы, — утверждение, очевидное обоим, но которое так хочется озвучить.       — Вчера тебе понравилось. Я видел твой взгляд.       Сатору тихой поступью доходит до кровати, сопровождаемый скрипом половиц, кажущимися в полной рассветной тишине до невозможности громкими. Опускается на край, поверх одеяла, до пояса укрывающего, наверняка, полностью обнаженного под ним Сугуру.       — Я должен сказать тебе, что никогда раньше я… ну…       — Не был с мужчиной, — горячая ладонь ложится на голую кожу колена, утешительно поглаживая, — я знаю. Не переживай, я покажу тебе.       И в миг всё становится таким мелким и неважным по сравнению с находящимся рядом человеком, его губами и языком, снова требовательно исследующими рот, его руками, стягивающими полотенце с бёдер.       Во рту мешаются отголоски вина, зубной пасты. Вкус самого Сугуру — терпкий, мускусный, острый, плотно оседает на языке, прошибая все рецепторы разом, пульсируя прямо в голову и стремительно наращивая возбуждение.       Он сползает вниз змеем-искусителем и, устроившись на полу меж саторовых ног, тут же берёт в рот целиком. Алые губы ярким кольцом растягиваются вокруг ствола, оставляя красный след на замшевой коже, туго обхватывают, заставляя Сатору забыть как дышать.        Вобрав в себя несколько раз глубоко, почти до основания, Сугуру с глухим хлопком выпускает член, нежно поцеловав самый край, оставляя на плоти чёткий отпечаток, и, подняв дразнящий взгляд наверх, дует на влажную кожу, упиваясь реакцией.       В аквамариновой радужке плещется восторг и удивление; Годжо не в силах отвести глаз, кажется, что даже моргать разучился.       Сугуру направляет член ладонью, плавно ведёт розовой головкой по своим губам, намеренно размазывая помаду по щекам и подбородку, и откровенно наслаждается происходящим.       Заглатывает полностью и с очередным хлопком снова выпускает изо рта, сплёвывая скопившуюся слюну, смешавшуюся с предэякулятом, на ствол. И с не меньшим удовольствием, чем до этого, обхватывает его губами сбоку, растирая остатки помады по всей длине.       Ками-сама, ему за двадцать восемь лет ни разу так не отсасывали.       Ладно, если судить объективно, нужно отбросить годы пиздюшества и прыщавого пубертата… окей, за девять лет ни одна из склеенных им дамочек не брала в рот с такой отдачей и энтузиазмом. По одному лишь взгляду на Сугуру видно, как тот наслаждается процессом.       Бархатная мягкость языка и шершавая кожа ладони ощущаются на члене идеально, и Годжо прикладывает просто невероятные усилия, чтобы не кончить от одного только вида того, насколько беззастенчиво он это делает.       Вторая рука Сугуру оглаживает, массирует бедро и ягодицу, неспешно скользит вверх по груди и замирает на закушенных губах Сатору.       — Оближи, — хриплым шёпотом говорит его змей-искуситель, и рот тут же послушно распахивается, принимая два солоноватых на вкус пальца.       Зрительный контакт, когда оба их рта заняты, ощущается более интимно, чем всё происходящее.       Как смоченные слюной пальцы Сугуру покидают рот и перемещаются вниз, Годжо даже не замечает. Лишь почувствовав влажное прикосновение к заднице, он слегка сжимается, но тихое «расслабься», сказанное в изгиб бедра и чувственное поглаживание напряженного пресса, заставляют немного успокоиться и полностью сдаться на милость своего личного искусителя.        — Смазки нет, давай попробуем справиться так, — дождавшись одобрительного кивка, Сугуру вводит первый палец.        Сатору шумно дышит, смотрит вниз, перехватывая яркий, голодный взгляд аметистовых глаз, неотрывно отслеживающих реакцию.        — Пока нормально, продолжай, — и к первому пальцу добавляется второй, вызывая недовольное шипение.       — Не зажимайся, так будет легче, — снова заглатывает член, перетягивая всё внимание с болевой точки к точке наслаждения.       Вид ритмично двигающейся головы Сугуру, ощущение тугого скольжения ладони на основании члена и пальцев, медленно растягивающих и задевающих что-то внутри, о чём он только слышал по рассказам Сукуны, но думал, что тот как обычно приукрашивает, заставляют закинуть ногу на мощные плечи, пришпоривая острой пяткой в лопатку.       Пальцы резко пропадают, оставляя после себя приятную пустоту. Годжо вопросительно приподнимается на локтях, осоловело пытаясь понять, куда собрался Сугуру.       — В ванной был крем для рук, подожди минутку, на одной слюне тебе будет больно, ты слишком тугой.       Возвращается даже быстрее, чем обещал, размазывая слишком контрастный, по сравнению со смуглой кожей, крем по стволу.       Сатору, по сути первый раз взглянувший на чужой член, заходится в панике, машинально заползая ближе к подушкам.       — Ты уверен, что это в меня влезет?! Боже, нет, погоди, мне интересно, он тебе ходить не мешает? А танцевать? Как ты не спотыкаешься? — рот затыкают чужие губы, а пальцы уже размазывают остатки импровизированной смазки по входу.       — Не переживай, всё будет хорошо, если что, мы всегда можем остановиться, — вновь толкается уже тремя, прикусывая мочку уха, — готов?       — Я не знаю, тебе видне-е-е-е, блять! — Сатору замер, деревенея, словно олень, освещённый светом фар среди ночи на трассе, пытаясь собрать всё самообладание в кулак, чтобы не выпрыгнуть из постели прямо сейчас. Член, словно насквозь пронзающий его, ощущается раскалённой кочергой в заднице, или чем там мучали в средневековье.       — Тише, тише, считай до десяти, сейчас будет лучше, ты привыкнешь.       — Раз.       Губы Сугуру пробегают от адамова яблока к ключице, бабочкой порхают на тонкой коже.       — Два.       Язык оставляет влажный узор на ушной раковине, широко мажет по щеке.       — Три.       Руки, подхватывающие бёдра Сатору, скользят выше, большими пальцами очерчивая контуры впалого живота, пересчитывают косточки рёбер.       — Четыре.       Горошины сосков зажимаются между шершавыми подушечками — тиски пальцев вышибают волну мурашек и заставляют опавший член требовательно колыхнуться.       — Пять.       Сугуру упирается лбом в лоб, разметавшиеся пряди словно вуалью закрывают их лица от всего остального мира.       — Шесть.       Глаза в глаза магнитом, что оторваться просто невозможно. Сбитое дыхание, разделённое надвое.       — Семь.       Ладонь, накрывающая его возбуждение, перетягивает всё внимание на себя.       — Восемь.       «Давай», выведенное одними губами, и Сугуру этого вполне достаточно для того, чтобы, подхватив правую ногу под колено, сделать первый осторожный толчок.       Как сапёр на минном поле, он отслеживает все заломы белоснежных бровей, с каждым разом двигаясь всё смелее и ритмичнее, меняет угол проникновения, пока Сатору в его руках не выгибается дугой и начинает хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.       — Охуеть. Что это? Сделай так ещё!       — Добро пожаловать, теперь ты вряд ли захочешь по-другому, — подхватив под оба колена и навалившись всем весом, Сугуру толкается, раз за разом вызывая протяжный стон.       Член, зажатый между телами, истекает, требуя внимания. Сатору, готовый скулить от переизбытка всего, вьётся ужом, подмахивает задницей. Припухшие от поцелуев и изжеванные самолично губы издают слишком пошлые стоны. Никогда раньше он не позволял себе быть таким громким. Скрадывая звук, прижимается к чужому рту.       — Так не пойдёт, я хочу слышать тебя, — Сугуру, приподнявшись, усаживается на пятки и, подтянув к себе за ягодицы Сатору, продолжает двигать бёдрами.       Годжо тянется обхватить свой член, но в момент касания его руку накрывает крупная ладонь, переплетая пальцы на стволе.       — Покажи мне, как тебе нравится, — бархатный низкий голос вибрирует в барабанных перепонках, утекая по венам.       Движения рук в такт с толчками; розовая головка, до сих пор в следах помады, то появляется, то исчезает за натянутой крайней плотью; подушечкой указательного он скользит по щели уретры и, не сдерживаясь, стонет в голос.       Хват на бедре становится жёстче, толчки нестерпимее, глубже, так, что массивные яйца с влажным шлепком бьются о кожу ягодиц.       — Кончишь для меня? Хочу видеть, как ты кончаешь, ну же, Сатору, — голос, которому хочется подчиниться, дать всё, что он просит, лишь бы его хозяин продолжал так жадно смотреть на него.       Переплетённые пальцы, додрачивая, размазывают тёплую сперму по стволу. Сатору загнанно пялится, как по смуглым костяшкам стекает белёсая жидкость.       Ещё пара фрикций, и Сугуру, вынув член, обхватывает его вместе с опадающим саторовым, доводит себя до оргазма, смешивая семя и пачкая подрагивающий живот.       Завалившись без сил, оба пялятся в потолок, восстанавливая дыхание. Сатору, только было открывшего рот в попытке что-то сказать, нагло перебивают громким стуком в дверь, и резким женским голосом из коридора:       — Сугуру, мать твою, верни мой сарафан, мы так не договаривались: нам выступать через три часа, не дай бог ты его чем-то заляпал, я тебя убью! — шумоизоляция ни к чёрту! Вместе с этой мыслью до Годжо доходит и то, что, видимо, весь мотель прекрасно слышал, чем они тут занимались только что, раз голос девушки из-за двери звучит так отчётливо.       — Не переживай, Сёко, с ним всё хорошо! Дай мне полчаса, и я занесу тебе, — кричит Сугуру, сложив ладони у рта для большей громкости.       — Я засекла, Гето, полчаса, — стук каблуков по лестнице оповещает о том, что она покинула этаж.       — Подожди, платье не твоё, выступление через три часа, вы не настоящие цыгане? — Годжо, приподнявшись, удивлённо разглядывает валяющееся наглое тело, которое лыбится, раскинувшись на кровати.       — Нет, конечно, Сатору, мы аниматоры. Откуда в Токио цыгане? Ей богу, ты просто так забавно вчера повёлся на это гадание по руке, что я был не в силах тебя обломать.       — И я тебе не снился? — дуется как-то даже немного обижено. Хотя обижаться без противно подсыхающей спермы на животе было бы удобнее.       — Прости…       — Да я… из-за тебя, — Сатору, поднимается, собирая разбросанную по полу одежду; рубашка с пиджаком умещаются на предплечье, носки с ботинками подхвачены по пути в ванную, где он оставил брюки, — с мужиком переспал первый раз в жизни.       — И тебе это понравилось! — кричит Сугуру в след злобно удаляющейся голой заднице, попутно вбивая свой номер в телефонную книгу оставленного на тумбочке айфона.