Call you my hallucination

      Из Сеула в Пусан можно добраться на автобусе, поезде, самолете и даже по морю. Самым популярным способом является, конечно же, скоростной поезд. Ну и кто в современном мире не слышал про отменный ужастик “Поезд в Пусан”, сделавший этот маршрут чем-то вроде достопримечательности для толп туристов?              Чан неоднократно подшучивал над своим бойфрендом за попытки уговорить его поехать на автобусе или хотя бы самолетом, а не садиться в смертельно опасный транспорт, в котором на тебя в любой момент могут напасть зомби. Только вот Чан всегда мог убедить Чонина поступить так, как хочет именно он, а потом всю поездку наслаждаться мертвой хваткой в свое плечо.              Чану следовало настоять и тогда, отпуская Чонина одного на выходные к родителям, но он решил позволить младшему победить хоть раз и поехать на автобусе.              Фатальная ошибка. Чонин не доехал.              Месяцы агонии и невозможности смириться с потерей. Чану казалось, что он теряет себя в своей трагедии, казалось, что весь мир настроен против него, что он будто падает в бездну отчаяния. Он хотел молить и проклинать Богов, желал предаться забвению и никогда более не видеть света. Он мечтал все исправить. Он найдет способ… или пропадет.              И вот Чан снова на вокзале Сеула в ожидании отправления поезда, что отходит от станции ежедневно ровно в полночь. И несмотря на поздний час, вокруг было даже как-то слишком людно. Мужчины и женщины, старики и дети проходят в вагоны под умелым руководством проводника, собирающего плату за проезд и прогоняя безбилетников. Одному лишь Чану не было места в этом хаосе, и, к счастью, его не замечал никто вокруг.              Занимая сиденье около окна, Чан еще раз оглядел станцию и оставшихся за бортом людей. Он чувствовал себя обманщиком, ведь украл чей-то шанс на вожделенную поездку. Стоило составу тронуться, как в проходе вновь показался седовласый проводник, осматривающий и пересчитывающий пассажиров горящим, строгим взглядом. Страх наполнял Чаново сердце, отчего тот крепче сжимал в руке золотой кулон в виде небольшой гитары, подаренный Чонином на годовщину, и всеми силами избегал взора бдительного стража.              Поезд плавно набирал скорость, позволяя пассажирам насладиться видами ночного Сеула, омываемого дождем в знак прощания. Центральный свет погас, и наступила тишина, нарушаемая ритмичными звуками движущегося состава. Чан откинулся на сиденье и закрыл глаза, успокаиваясь и отдаваясь во власть Морфея. По правде говоря, Морфей давно не притрагивался к сновидениям Чана, ведь они были наполнены жгучей болью и леденящими душу кошмарами.              Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем поезд резко остановился. Очнувшись во мраке, Чан не сразу осознал, что находится в вагоне один. Ни пассажиров, ни странного проводника, лишь пробирающий до костей холод и кромешная тьма. Но Чан не паниковал и не двигался, продолжая сидеть на своем месте у окна, вглядываясь в отдаленные пятнышки света. Он просто ждал. Небольшой толчок и поезд вновь набирает скорость. Огоньки снаружи превращаются в тонкую линию, создавая иллюзию бесконечности туннеля, в котором Чан оказался заперт.              Боковое освещение вновь заработало, бледным светом наполняя пространство, что в данный момент было окутано легкой дымкой. Чан был уже не один. Темная фигура появилась в начале вагона и медленно приближалась к единственному пассажиру, захватывая все его внимание. Чан следил за каждым движением. Такой знакомый и родной силуэт, любимая и легкая походка. Он знал эти руки, что едва касались спинок кресел; знал эти лисьи глаза, что смотрели пристально, изучающе; любил этого человека, которого сейчас как будто видел впервые.              И нет, Чан чувствовал, что это был Чонин. Его милый, добрый и ласковый Чонин. Но вот выглядел он иначе, держался иначе: сдержанно, осторожно. Его некогда иссиня-черные волосы украшала серебряная прядь, глаза светились серым, а костюм был… потрясающим. Если бы Чан увидел младшего в этом укороченном пиджаке и этих брюках с заниженной талией раньше, при других обстоятельствах, они были бы сорваны в тот же миг. Но Чан просто ждал, все крепче и крепче сжимая кулон.              Чонин плавно подошел и, поставив одно колено на соседнее кресло, навис сверху, продолжая рассматривать незваного гостя недоверчивым взглядом.              – Тебя не должно здесь быть. Еще не время, – произнес младший низким, слегка охрипшим голосом.              – Я пришел ради тебя, – Чан мягко улыбнулся.              – Невозможно, – прошептал Чонин. – Ты ведь просто моя галлюцинация?              – Тогда ты – моя.              Не в силах больше контролировать себя, Чан притянул Чонина ближе, усаживая на колени, и поцеловал. И Чану было плевать, что именно происходило в этот момент. Было ли это сном, виде́нием или реальностью, вышедшей за границы человеческого восприятия. Единственное, что действительно имело значение – юноша, что рассыпа́лся в его крепких объятиях.              Чан не мог и не хотел ограничивать себя, он касался Чонина властно, притягивал ближе, жадно сжимал бедра и талию, желая навечно оставить свои следы на любимом теле. Он целовал нежные губы страстно, отчаянно. А младший отвечал, впиваясь ладонью в копну каштановых волос и покачиваясь на бедрах Чана. Они оба слишком изголодались друг по другу, оба хотели быть ближе и никогда-никогда не отпускать.              – Чан… мне нужно больше, пожалуйста, – опаляя горячим дыханием, пробормотал младший.              – Тогда держись крепче.              Ухватившись за край пиджака, Чан резко дернул его в сторону, не давая и шанса небольшим жемчужным пуговицам остаться на месте. И Чонин любил эту грубость, любил, как Чан всегда брал его жестко, по-собственнически, практически использовал для собственного удовлетворения. И только взгляд, наполненный безграничной заботой и нежностью, обнажал истинные чувства старшего.              Сердце бешено колотилось, пока чужие, но такие родные руки стягивали ненужный ремень и мешающие брюки, пока самые прекрасные в мире губы оставляли россыпь поцелуев на груди и ключицах, пока Чонин медленно сходил с ума, сильнее погружаясь в созданную иллюзию, утопию.              Они оба были в плену этой фантазии, разделенные разными мирами, которые не должны встречаться, соприкасаться друг с другом. Это нарушало естественный ход вещей, вмешиваться в который запрещено. Но здесь и сейчас, в этом поезде, что мчался в мрачном туннеле по границе миров, они ломали созданные правила, снимали запреты и ограничения, обманывая законы мироздания.              Чонину больше не нужен был воздух, чтобы существовать, но он чувствовал, как задыхается, захлебывается переполняющими его эмоциями и желаниями. Каждой клеточкой своего тела он ощущал жар прикосновений, подчинялся той силе и контролю, с которыми старший управлял его телом. Он всегда был готов полностью отдаваться и следовать, при этом считая себя настоящим эгоистом, являясь единоличным владельцем души и сердца Чана.              Требовательно, страстно, неудержимо. У Чана буквально отказывали тормоза от осознания, что он вновь держит в руках свой смысл жизни. Ему хотелось еще сильнее сжимать чужие бедра, пока Чонин двигался на нем, ускоряясь и срывая голос с каждым толчком. Туман в голове становился гуще и сильнее, чем тот, что окружал их тела; на стеклах появлялся конденсат, а капельки воды чертили хаотичные узоры, поддаваясь вибрациям движущегося поезда; работающие лампы мерцали, словно искрясь от нарастающего напряжения.              Из последних сил Чонин хватался за спинку кресла, пытаясь удержаться, впивался ногтями в сильные руки, отклонялся и вновь льнул ближе. Он целовал-целовал-целовал желанные губы, наслаждаясь их вкусом. Внутри все переворачивалось, когда они смотрели друг другу в глаза пристально и безгранично любя. И эта любовь уже была неотъемлемой частью их существования, застрявшей где-то так глубоко под кожей, что достать, выкорчевать ее уже было абсолютно невозможно.              Каждое движение, каждый вздох и нежный шепот на ухо эхом отражались в пространстве, заполняя даже самую маленькую его щель. Поток мыслей становился все громче и неразборчивее, сливаясь в единый вой, похожий на сработавшую сигнализацию, что предупреждала окружающих о совершающемся преступлении. И о Боги, как же им было плевать на все вокруг, на все те жертвы, что пришлось принести ради этого момента. И больше нет пути назад. Все стоп краны сорваны, и этот поезд уже не остановить.              Им не нужны были слова, чтобы чувствовать, понимать, познавать, никогда были не нужны. И даже сейчас, находясь на грани, трясясь и содрогаясь всем телом, они читали друг друга одним лишь взглядом. Сильнее и быстрее, не останавливаясь ни на мгновение, с громким стоном, вместе. Вся их любовь и страсть отзывалась в этом сокрушительном наслаждении, оставляя следы на телах и душах.              Возможно, их кто-то осудит. Плевать. Вероятно, будут последствия. Пускай. Быть может, они застрянут в этом моменте, как в петле. Прекрасно. Что угодно, главное вместе и навсегда.              Время как будто замедлилось, позволяя им насладиться друг другом, хоть немного восполнить потерянные месяцы. Они пытались восстановить дыхание и успокоить бешеный ритм сердца, вот только после такой поездки это было далеко не самой простой задачей. Да и это не имело особого значения. Чонину хотелось лишь обнимать старшего, уткнувшись тому в шею и растекаясь от нежных поглаживаний по спине, а Чану никогда больше не выпускать свое сокровище из рук.              – Скажи мне, что это не ложь, – умоляюще прошептал младший.              – Я никогда не лгал тебе, малыш.              – Чан… – Чонин немного отстранился и слегка коснулся щеки старшего. – Тебе нельзя быть здесь. Мы не можем изменить то, что произошло.              – Я знаю способ все исправить, – на выдохе пробормотал Чан.              – Это невозможно. Тебе нужно просто сказать “прощай” и отпустить, – ком в горле и предательская слеза, что стекала по щеке Чонина, совершенно не придавали его словам убедительности.              – Если я закрою глаза, ты исчезнешь, словно все было сном. Но это не так, – спокойно, твердо и нежно произнес старший.              – Чан…              – Доверься мне, – Чан улыбнулся, но вышло как-то криво, болезненно.              – Пожалуйста… не заставляй меня произносить те слова вновь, – голос Чонина дрожал. – Это все… даже это уже намного больше, чем нам дозволено.              – Чонин, – ласково и вкрадчиво произнес Чан. – Любимый мой Чонин. Прошу тебя, умоляю. Просто следуй за мной, верь мне.              – Я верю. Всегда, – оставляя легкие поцелуи на лбу, щеках и уголках губ старшего, произнес Чонин. – Я последую за тобой куда угодно, стану твоей тенью.              – Я люблю тебя, – прошептал Чан, после чего притянул Чонина ближе и поцеловал кратким касанием губ, провел носом под линией челюсти, жадно вдыхая запах орхидей, который источал младший и который так ему подходил.              Чан хотел продлить эту близость, боясь выпустить из рук свое сердце. Игры с судьбой непредсказуемы, но Чан готов был рискнуть, он поставил все на кон, заключив сделку с Богами. Еще одно прикосновение, еще один поцелуй и долгое объятие. И страх, что все закончится. Вот только Чан знал, что иллюзия и правда растворится, стоит ему лишь закрыть глаза.              И он закрыл.              Сильный толчок и гул оживленного вокзала начал неустанно давить на барабанные перепонки. Утреннее солнце слепило, заставляя морщится от яркости мира, стоило Чану лишь попытаться взглянуть на окружающее пространство. На его коленях больше не сидел Чонин, не зарывался ладонью в волнистые волосы, не дарил влюбленного взгляда. Внутреннее освещение уже полностью погасло, а в вагоне по-прежнему никого не было.              Продолжая неподвижно сидеть на своем месте, Чан пытался собрать себя по кусочкам. Еще мгновение назад он готов был в одиночку противостоять целому миру, сейчас же страх и отчаяние вновь подчиняли себе его сознание. Радость от встречи с любимым человеком сменилась болью от утраты, словно кто-то со всей силы надавил на все еще открытую рану.              – Вы слишком задержались, мистер Бан Кристофер Чан, – седовласый проводник возник словно из ниоткуда, из-за чего Чан вздрогнул, выбираясь из бушующего потока собственных разрушительных мыслей.              – Я… уже ухожу, простите, – подскочив со своего места, Чан всячески пытался не встретиться с пронзающим взглядом.              – Покинуть поезд сейчас возможно только через открытую дверь в первом вагоне. Вам необходимо пройти вперед до самого конца, – проводник жестом указал нужное направление. – Вы помните условие?              – Д-да, я помню. Не оборачиваться, – Чан все-таки посмотрел своему собеседнику прямо в глаза, отмечая про себя, что тот выглядит гораздо моложе, чем казался ранее. Вероятно, всему виной пепельные волосы и хмурый взгляд. Хотя все это могло быть обманом зрения и игрой воображения. Сейчас Чан не хотел разгадывать эту загадку.              – Славно. У вас одна попытка, – проводник отошел слегка в сторону, освобождая проход. – Хотите совет, мистер Бан?              – Совет? – Чан опешил.              – Не стойте в тени, – после этих слов проводник развернулся и направился в противоположный конец поезда, оставляя Чана в одиночестве.              Нельзя было сказать, что действия Чана поддавались хоть какому-то логическому объяснению, да и он сам не понимал, что делал. Он просто действовал, беспрекословно следуя старому преданию, ведо́мый одной лишь слепой верой. Легкое на словах испытание должно было обернуться настоящей пыткой.              “Просто идти вперед и не оглядываться. Всего лишь девять вагонов. Я смогу.”              Пытаясь откинуть эмоции в сторону, Чан подчинился указаниям хмурого проводника и направился к выходу. Он шел быстрым шагом, он практически бежал, стараясь как можно скорее достичь своей цели. Последние несколько месяцев превратились для Чана в ад на земле, и он не мог представить свою дальнейшую жизнь без Чонина. Каждая прожитая секунда в этом мире теряла всякий смысл, пока он оставался один.              Первый вагон, второй, третий. Чан был твердо намерен пройти испытание, он не мог ошибиться. Вот только откуда это зудящее чувство в груди и страх, что все напрасно? С каждым шагом голос в голове ставил под сомнение дурацкое правило. Но Чан должен продолжать двигаться, не слушать себя же и просто… просто верить. Так же безоговорочно, как Чонин всегда верил ему.              Конечно, Чан догадывался, что будет сложно, но он и не подозревал, что ему начнут мешать собственное тело и разум. В то время как мысли тонули в водовороте тревоги, организм просто отказывал. Его тошнило, голова кружилась, а земля уходила из-под ног, но Чан продолжал идти, хватаясь за спинки кресел и опираясь на стены между вагонами. Сдаться – не вариант. Не сейчас. Никогда.              “Двигайся. Двигайся. Просто иди вперед” – Чан повторял себе как мантру, перебивая крики и протесты сознания. Еще три вагона оказались позади.              Сейчас ему как никогда хотелось обернуться, хотелось проверить, а действительно ли Чонин следует за ним тенью, как и было обещано. Слегка замедлившись, Чан пытался прислушиваться, но не слышал ничего, кроме пульсации собственной крови. Паника и смятение поглощали его сознание, действуя словно наваждение, вынуждая сделать ошибку. И лишь улыбка Чонина, навсегда запечатленная на радужке Чановых глаз, напоминала о необходимости идти вперед.              Чан спотыкался, падал и вновь вставал, облокачиваясь на стену между вагонами. Его колотило и трясло. Перед глазами все расплывалось, словно кто-то перекрутил кольцо фокусировки. Голова раскалывалась, будто ее зажало в тиски, а каждый луч солнца ощущался гвоздем, вбиваемым в череп со всей силы.              Голос Чонина, ласково и трепетно повторявший: “Я верю. Всегда”, становился громче, заглушая истошные вопли разума, умолявшие прекратить. Шаг, еще один и еще. Последний вагон. Чан уже почти видел выход. Двигаться было практически невыносимо, но Чан продолжал.       Он не остановится, не предаст, не обернется, даже если это будет стоить ему жизни. Ему не нужна жизнь, где нет того единственного, что освещает его путь.              Он дошел. Справился.              Он справился?              После того как он фактически вывалился из поезда, Чан стоял на перроне на коленях и опираясь о землю руками. Он пытался отдышаться, хоть как-то вернуть воздуха в легкие. Зрение и слух очень медленно приходили в норму, но вокруг ничего не происходило. Все закончилось? Или все было напрасно? Нет-нет-нет. Невозможно. Он ведь все сделал правильно. Но… что не так?              Летнее солнце согревало пространство своим ласковым свечением. Предметы, здания, люди, которых касались теплые лучи, отбрасывали изящные темные силуэты, в точности повторяя оригинал.              “Не стойте в тени” – эхом пронеслось в сознании.              Еще. Просто. Несколько. Шагов. Преодолевая мучительную боль во всем теле и навалившуюся усталость, Чан заставил себя подняться и пройти вперед, туда, где ничего не мешало золотистому свету полностью окутать его своим теплом.              – Знаешь, возможно, я смогу полюбить поезда, – нежный голос донесся до ушей Чана, разбивая его душу на осколки и тут же склеивая заново.              – Конечно, ведь в автобус я тебя больше не пущу.