Shameless

В жизни А Цю есть три вещи, которые он категорически терпеть не может: идиотов (особенно малолетних), тёплое пиво, и когда идиотом он чувствует себя сам. Третье – самое поганое, что вообще можно было придумать, потому что в последнее время это отвратное ощущение его не покидало. Точило затылок и не давало нормально расслабиться. Ведь Цю – далеко не идиот. Ладно, может по молодости, когда совсем желторотым был, его можно было так назвать, но уж точно не сейчас. Сейчас Хуа Би – высокоразвитый представитель общества человеческого, с нехилым статусом и таким же нехилым опытом. Да только ни то, ни другое абсолютно ему не помогают. Потому что «Понять Хэ Чэна» - это «Миссия невыполнима 9». Задача тысячелетия, не меньше, на ковыряние которой полжизни уйдёт, если не вся. И Цю ковыряет, долго и упорно, уже десять лет как. Миллиметр за миллиметром продвигается, как червяк какой-то, заползая под кожу и пытаясь пробиться через километровый слой хитинового покрова, который Чэн вокруг себя отрастил, ломая стену за стеной, вырывая зубами железобетонные преграды, а потом натыкаясь на новые. И так по кругу. Би срывает одну маску, а на её месте отрастает вторая. И хрен поймёшь, где вообще у Хэ настоящее лицо, и существует ли оно вообще. А Цю искренне верит, что существует (из-за чего чувствует себя ещё большим идиотом), потому что Чэн лишь на первый взгляд кажется ему безразличной ко всему идеальной машиной, у которой вместо сосудов – оптоволокно, а сердца будто бы и вовсе нет. Но оно есть. Бьётся и кровоточит, как у всех. А Хуа Би это сердце своей шкурой от любых напастей закрывает, будь то пуля или удар ножом между рёбер, чувствует, как оно иногда болит и сжимается, когда Хэ младший в очередной раз выплевывает грубое «пошел ты» Чэну в лицо и выключает телефон на несколько дней. В такие моменты разумная машина вновь становится похожа на человека. Нервничает, хоть и не подаёт виду, трясёт ногой беспокойно, как невротик со стажем, и очень неохотно идёт на контакт, выпуская иглы, от которых Цю на своей коже каждый раз новые шрамы находит. Но Би не отступает. Не для этого он столько лет из кожи вон лез, чтобы так просто сдаться. Притирается, уживается с ним, каждый раз как в первый. Будто одновременно знает его каждую клеточку вдоль и поперёк, и не знает вовсе. Будто годы, проведённые бок о бок впустую прошли. Потому что Хэ Чэн в один момент становится таким живым и человечным, что даже скулы сводит, а в другой уже кажется бездушным куском льда, которого коснешься и получишь обморожение второй степени. Чуждый. Мёртвый. С такими же мёртвыми серыми глазами нечитаемыми. Но Цю его любым сносит. Терпит. Сосуществует. Сам не понимает, почему. Деньги? Черт с ними с деньгами, дело не в них, они тут идут приятным бонусом. Чэн ими сорить любит, пачками ему по карманам распихивает, затыкая ими все недовольства, накопившиеся в пасти. Тут что-то другое. Мнимое и, порою, обманчивое. Да только Цю не понимает, что, и из-за этого чувствует себя идиотом втройне. Чэн его путает только больше. Одним своим существованием карты ему мешает, становясь точкой схода в его перспективе. Дразнит его с заядлой частотой, то прячась в свою скорлупу, то выставляя душу нараспашку, подпуская к себе предельно близко, а затем вновь впечатывая в землю своей пустотой удушающей, от которой у Хуа Би тошнота к горлу подкатывает. Это раздражает. И раздражало ещё с первых дней. С первых неловких попыток завести диалог и спаррингов до крови, потому что уже тогда Чэн свою блядскую натуру показывал, впрыскивал свой яд по венам, играясь с Цю, как с игрушкой, нагло целуя его в кладовке казармы и ломая ему в голове все устои, что успели сложиться за жалкие тогдашние девятнадцать с половиной лет его сраной жизни. Душу наизнанку выворачивая без всяких объяснений. Би и сейчас себя иногда считал не более, чем извращенным развлечением, способом развеять скуку. Аморальный бонус к обязанностям телохранителя. Но ему хотелось верить, что в этом все же есть какой-то иной глубокий смысл, и он сам его искал из раза в раз. Ведь знать, на что у Чэна аллергия, сколько ложек сахара класть ему в кофе, и какой шоколад тот любит – явно нечто большее, чем просто фарс. Цю знает. Поэтому никогда не покупает домой апельсины и смотрит состав у жратвы, чтобы, ни дай Боже, там не было арахиса, кладёт ровно две ложки сахара, когда готовит утром кофе на двоих, и всегда держит в холодильнике пару плиток белого шоколада, хоть и сам его терпеть не может. Делает это уже неосознанно, как само собой разумеется, на автомате. А Чэн, к его удивлению, отвечает тем же. Терпит пиццу с ананасами и дешёвое пиво, которому Би не изменяет, не брезгует пятнами машинного масла на его коже, хотя ненавидит грязь, а ещё затыкает в себе рвущиеся наружу недовольства, когда А Цю херачит по трассе все двести на мотоцикле. И все это кажется настолько правильным, что Би иногда чувствует себя сумасшедшим. Правильно, когда Чэн пишет «не приезжай», а он приезжает, точно зная, что его ждут. Правильно, когда Хэ на выходные оккупирует его дом, расхаживая по комнатам в чужих (уже своих) вещах, как полноправный хозяин, и когда закидывает ноги к Хуа Би на колени, развалившись на диване перед телеком. Цю никогда не признает вслух, но это сумасшествие ему нравится, ведь в такие моменты «Господин Хэ» исчезает, и остаётся только Чэн. Уязвимый и открытый нараспашку. В его толстовке и спортивках, по-домашнему растрепанный, жующий корочку от пиццы и запивающий её чаем, настолько горячим, что с вероятностью девяносто девять процентов у любого другого человека остались бы ожоги на нёбе. Лениво листающий каналы, чистящий зубы своей зубной щёткой, которую Би хранит на верхней полке в шкафчике над зеркалом в ванной, и пахнущий не дорогущим парфюмом, а табачным дымом и гелем для душа с ментолом. Такой живой и настоящий в этих мелочах, от которых у Цю почему-то за грудиной где-то царапает, когда он носом ему в ещё влажный стриженный затылок утыкается, запах чужой вдыхая. Когда Чэн не отталкивает, хмыкая себе под нос едва слышно, и бодается в ответ, как домашний кот. Когда позволяет трогать, трогать, трогать. Гладить по волосам, обнимать со спины, чувствуя тяжесть его головы на своём плече, пока смотрят вместе хоккей по телеку. Пока Хэ не отрубается прямо на диване, согнувшись неудобно. Би знает, он будет материться и ругаться, как только проснётся, потому что у него опять затечет шея и позвоночник, докучая нудной болью до самого обеда. Поэтому будит, толкая в бок осторожно, и неохотно сползает следом с дивана, телевизор вырубая. Блядская идиллия. Настолько хрупкая, что Цю даже лишний раз старается не дёргаться, чтобы её не нарушить. Только одеялом плотнее уснувшего Чэна накрывает, когда он распластывается на двуспальной кровати, нагло вторгаясь на чужую половину. Знает, что тот терпеть не может холод и часто мёрзнет, что всегда подминает к груди подушку и по-дурацки выворачивает руку, подкладывая её под голову. Знает, что Хэ спит по привычке чутко и просыпается от любого шороха, поэтому курить на балкон Би идёт почти на цыпочках. Он знает про него абсолютно все и одновременно ничего. А Цю последнюю сигарету из пачки прикуривает, от ветра её закрывая, тянет в лёгкие едкий дым, пропуская его сквозь себя и выдыхая через нос. Думает, как докатился до жизни такой. Когда вообще все ЭТО стало для него нормальным? Наверное, с тех самых пор, как отвращение сменилось протестом, а протест перешёл в извращенное подобие принятия. Минуя торг и депрессию. Прямиком в пропасть, игнорируя здравый смысл и любые попытки в мораль, потому что между моралью и Чэном Цю всегда выбирал и выбирает второе. Потому что преданность любовь - всегда не за, а вопреки. Би всегда делал ставку на преданность. На глупую привязанность, так похожую на ту, которая бывает у собаки и хозяина. Только у них она больше корыстная, патологическая, впивающаяся в мягкие ткани и кости, как рак, как чума. Порочная и непропорциональная, где вместо Золотого сечения полная анархия. Цю не понимает, устраивает его это, или нет. Наверное, лучше бы нет. Лучше бы ударить кулаком по столу, и сказать, что его этот лживый вздор достал. Но когда Чэн зовёт его по имени своим заспанным голосом, Би, как всегда, откликается. Оборачивается через плечо, сталкиваясь с ним почти лоб в лоб, и ловит его взгляд полусонный, который буравит сигарету в зубах. - А я думал, у нас пожар, - усмехается Хэ Чэн хрипло, укутываясь в толстовку посильнее, и Цю видит эту ухмылку фирменную, которой у бездушной машины быть не может. Абсолютно бесстыжую, лисью. Настоящую. На немую просьбу закурить протягивает свою сигарету. Хэ не брезгует. Стискивает губами фильтр, затягиваясь дымом так глубоко, что даже у Би лёгкие начинает фантомно драть, и к плечу чужому прижимается, электричество по венам запуская. Колкое и жгучее, от которого в груди спирает, как при астме. Цю это одновременно обожает и ненавидит. Терпит, сносит, забирая сигарету из его длинных пальцев, прикасаясь к ним чуть дольше, чем следует. Потому что так уже привычно и непростительно хорошо. До неправильного правильно. Правильно, когда А Цю пряди тёмные непослушные с его лба смахивает, когда смотрит в серые глаза волчьи и видит, как зрачки у Хэ расширяются. Правильно когда, Чэн рукой шею его обвивает, пальцами царапая затылок до мурашек и притягивая ближе. На расстояние вдоха и выдоха, чтобы губами, горчащими от табака, к губам прижаться. Пеплом к пеплу. Пока в лёгких кислород не закончится. До удушья, до рези в бронхах и адреналина в крови. Это все блядски правильно. И Цю вновь сдаётся. Руки холодные под толстовку запускает, проходясь ладонями от острых костей таза вверх к рёбрам, выдох сдавленный из груди у Чэна выбивая. Целует, целует, целует. Губы, подбородок, углы челюсти квадратной, и дальше, вниз, вниз, оставляя следы влажные бордовые на шее, царапая зубами кожу на Адамовом яблоке и ключицах, выглядывающих из-под ворота тканевого. Родинки, порезы, шрамы. Вылизывает языком и гладит подушечками пальцев, все сильнее злясь на себя за то, что больше не испытывает отвращения. Только эту сраную собачью привязанность и всепоглощающее вожделение, распаляющее до края. Беспредел, сумасшествие, почти агония. До крови, до алых меток. Целовать, кусать. А Чэн целует и кусает в ответ. Как бешеное животное изголодавшееся, царапая ногтями-когтями шею и затылок. Цю его таким даже иногда побаивается. Дикого, нетерпеливого, алчного. Думает, вот оно, его настоящее лицо, надёжно скрытое под толщей хитина и сотней масок. Стаскивает раздражающую толстовку. Свою футболку. Трогает, гладит, сжимает, целует снова и снова, не пропуская ни единого сантиметра. Плечи, грудь, пресс напряженный, стальной. И приручает, приручает, ловя губами хриплые вдохи и выдохи, когда его ладонь проскальзывает под ткань спортивных штанов, сжимаясь вокруг вставшего члена. Сука, как же это все до правильного неправильно. Вскрывают этот ящик Пандоры из раза в раз, не думая о последствиях. Они, как Содом и Гоморра, и А Цю уверен, их тоже когда-нибудь покарают за все грехи. Уничтожат, низведут до атомов, пустят по пуле в лоб и в кровоточащее сердце. Но это потом, позже, не сейчас, потому что сейчас у него у самого в паху тянет нестерпимо, заставляя думать совсем не головой. Его ведёт как пьяного. Будто он вылакал все запасы из мини-бара и догнался половиной алкогольного магазина в довесок. Будто он под препаратами. Будто они оба обдолбанные в край, потому что он смотрит в глаза Чэна и видит чёрные Бездны, в которых черти, черти, черти… Беснуются, пляшут, точат свои рога кривые. В этих Безднах Левиафаны и искры пламени горячечного. Целый костёр. Огромный, прямо до неба, как те, которые ведьмы разжигали на Вальпургиеву ночь. В них жизнь наконец полыхает, мешаясь с похотью грязной. Она в каждом вздохе, в каждом выдохе надрывном. В касаниях. Тела к телу, кожи к коже. В ругательствах смазанных, которые срываются у Чэна с языка, когда Би наконец третий палец вводит, в изломе бровей и в каждой капельке пота. А все мнимое и обманчивое в кои-то веки становится понятным и чётким, пусть ненадолго, пусть всего лишь на эту ночь, но Цю руку на отсечение готов дать – сейчас никакого фарса, никаких фальшивых личин. Вместо них распахнутое настежь нутро, оголенные нервы и душа без титановой оболочки. Прямо у него под пальцами. Хочешь – забирай все без остатка. Потому что Чэн позволяет многое. Слишком многое. Абсолютно все. То, что нельзя никому, кроме Би. Становится податливым, как глина, в его руках. Как открытая книга, которую А Цю с упоением перечитывает в сотый раз. Потому что знает, знает, знает. Вдоль и поперёк, каждую родинку и каждый шрам. Чувствует на клеточном уровне. Знает какой темп и угол подобрать, чтобы заставить скулить и извиваться под своим весом. Чтобы до искр под веками и искусанных в кровь губ. Ногу его к себе на плечо закидывает, впивается пальцами в бедра до побеления костяшек и следов на коже, которые через пару дней синяками станут. Входит сначала наполовину, а потом полностью, чувствуя, как Чэн под ним вздрагивает едва заметно, как выгибается в пояснице, голову запрокидывая до болезненного хруста, и безмолвно хватает ртом воздух. Вторит каждому толчку резкому, сжимая простынь в руках до скрипа, бёдрами подмахивает. Чтобы ближе, чтобы глубже. Чтобы забрал всего без остатка. А Би дышит рвано, ощущает, как в груди диафрагма сокращается, нагнетая кислород в лёгкие. Ищет глазами чужие глаза, жадно впитывая каждый взгляд. Не как раньше. Потому что раньше Цю был полным идиотом. Что угодно делал, чтобы унять неприязнь и брезгливость, ворочавшиеся где-то в желудке, когда Хэ его целовал, когда касался и сам подставлялся под прикосновения. Представлял на его месте девушку. Хорошенькую, с формами, такую, от которой слюна сама во рту собиралась. И трахал девушек больше даже не ради удовольствия, а чтобы отмыться, отгородиться от всего этого позора кошмарного, чтобы забыть подернутые дымкой влажной серые глаза, которые преследовали его даже наяву. Но когда на месте очередной пассии мозг однажды сгенерировал картинку образа знакомого, А Цю понял, что попал. Влип по полной и уже никогда не выберется. Ненавидел. И себя, и его, до тех пор пока эта пустая ненависть не иссякла, пока все ЭТО не стало чем-то привычным и правильным. Пока не начал искать эти серые глаза снова и снова, цепляясь за них, как за спасательный круг. Пока кожа к коже и губами о его губы не превратилось в приятную обыденность. Порочную и греховную. Но такую желанную и крышесносную, что Би едва держался, дабы в ней не потеряться бесследно, деля одно дыхание на двоих. Поддаваясь на уловки чужие. Отпуская тормоза и давя на газ, выжимая все двести сорок по встречке. А каждая фрикция ощущается, как столкновение лоб в лоб со смертельным исходом, как лавина, накрывающая с головой и выбивающая весь дух из тела. И даже этого мало становится, когда Чэн тянет его на себя, когда скрещивает ноги у него за спиной, надавливая лодыжками на поясницу, заставляя ближе прижаться, и целует влажно, требовательно, вылизывая своим языком его нёбо. Когда стонет гортанно прямо в губы, полосуя плечи и спину алыми росчерками, которые ещё день-другой потом зудеть будут, и сжимается вокруг его члена, вырывая из груди А Цю глухой рык, с которым он раз, второй, третий вколачивается в напряженное тело. Мучительно долго, пока выдержки стальной хватает. Пока есть ещё возможность вытерпеть касания жгучие и вкус солёного пота на языке, потому что Хэ уже на пределе. Би видит это в его глазах затуманенных, совершенно диких, которые тот зажмуривает до боли, язык в кровь прикусывая. И Цю понимает, что за идиота он все это время держал себя сам, благополучно игнорируя намёки и подсказки. Ведь пока Чэн кончает с его именем на губах, зарываясь лицом в его плечо, это пресловутое «что-то» между ними все-таки существует. Пускает корни все глубже и глубже в кости и мягкие ткани, метастазами разрастаясь. Пусть ненадолго. Пусть лишь на эту ночь. А утром Хэ проснётся, как обычно, первым, заворочается под боком, недовольно шипя, когда Би сграбастает его в охапку. Вывернется, сползет с кровати, плечи расправляя и матеря всеми правдами и неправдами поясницу чёртову, первым делом обязательно пойдёт в ванную, чтобы засунуть голову под прохладные струи воды, пока его телефон на тумбочке не зазвонит настойчиво. И все начнётся сначала. Хмурые брови и тусклые серые глаза. Раздраженный вздох, когда Тянь затараторит в трубке, и многозначительный взгляд, который красноречиво сообщит Хуа Би о том, что у него появилась новая работа. В его, сука, выходной. - Чэн, нет… - В двенадцать сорок. - Чэн, я нахер уволюсь… - Ты говоришь это каждый раз. Тянь скинет адрес. Цю зыркнет убийственно, но проглотит недовольство. Как и всегда. Не забыв всем своим видом показать, что он об этой затее думает. - Сдай этих долбаебов малолетних на органы уже, и то толку больше будет…. – пробубнит ядовито, спортивки натягивая, а Хэ Чэн бровь изогнет фальшиво-осуждающе. И рассмеется. Глухо, но так тепло, по-домашнему, ряд ровных белых зубов ощеривая, царапая что-то у Хуа Би за грудиной этим звуком непривычным и давая понять, что тот наконец смог пробуравиться сквозь хитин непробиваемый, сквозь монолитные железобетонные плиты и бездушное оптоволокно спустя столько лет бесплотных попыток. Что «Миссия невыполнима» оказалась ему вполне по силам, и он с ней справился. Но среди нелюбимых вещей у А Цю так и останется три пункта с некоторой оговоркой. Первое – идиоты, особенно малолетние, и особенно бешеная компашка Тяня. Второе – тёплое пиво. А третьим станет работа в его заслуженный выходной, потому что в выходной Чэн просыпается первым, в его кровати, растрепанный и открытый нараспашку, и на что-то кроме него А Цю свой день тратить не готов даже под дулом пистолета.